Денди и Бродяга

Дырявый котёл Ты снова здесь, белобрысый? Ну надо же, а я-то думал уже, что больше тебя не увижу… Драккл знает зачем я по-прежнему прихожу сюда каждый вечер и накачиваюсь виски, прежде чем идти домой. Драккл знает почему я до сих пор говорю с тобой, вместо того чтобы пойти к твоему отцу и решить наше с ним дело раз навсегда. Наверное, из-за Гарри. Вряд ли пацану станет легче, если между ним и тобой окажется ещё один труп… Я ведь знал, что мне всё равно его не перебрехать, твоего папашу. Так было всегда: Гриффиндор держит верх в поединке – Слизерин на переговорах. Он всё равно своего добьётся. Убедит тебя, что земля квадратная, а дважды два пять. Убедит просто потому, что ты привык ему верить, потому что ты из его стаи – а мы с Гарри как были, так и остались тебе чужими… Чужого можно хотеть – но верить ему нельзя. Верно, племянник? Вот только одно он упустил из виду, твой отец. Как бы хорошо он ни просчитал тебя, но он всё же не Блэк. Он ещё не знает, на что ты способен… И я не знаю. И даже ты сам. Будь его воля, тебя бы здесь не было, верно? Значит, пока что верх ещё не его. Значит, во что бы мы с ним ни играли, играем дальше. И в игре сейчас мой ход и правила тоже мои. По его правилам, побеждает тот, кто ловчее мухлюет. Ну, а по моим – правда тоже козырь. Да… С неё мне и придётся пойти. Больше-то не с чего. …С каникул мы в тот раз вернулись вымотанные, как черти. С Джейми я виделся всю неделю меньше, чем в школе, и как у него дела на любовном фронте – спрашивать было некогда. Похоже, что никак. Пока я мотался с Ремом по банкам, агентствам и посольствам, он где-то пропадал целыми днями – ну, а где он мог пропадать, угадай с трёх раз… Мне ничего не рассказывал. Только приносил каждый раз с собой запах большого Лондона: смог, туман и тревога… Счастье пахнет иначе. Да и запаха Эванс я ни разу на нём не чуял. В школе всё пошло по накатанной. Зубрёжка, нервотрёпка из-за Слагхорна, квиддич, слежка за рыжей… Разве что Сопливус больше не путался под ногами. Эванс опять повсюду ходила одна, если мы не садились на хвост. Она фырчала и шипела на нас, как кошка, но эту игру с ней затеял вожак, и не отступать для нас теперь было делом чести. Лучше всех нас ладил с ней Рем; ему и поручалось её пасти, пока Джейми гонял команду над стадионом или отсиживал отработку за очередной разбитый из-за неё нос. Оставлять с ней вдвоём кого-то из нас Сохатый никогда не боялся. Ему бы ничего дурного и в голову не пришло. А я… Я держал данное себе слово. Смаковал каждый миг вблизи него и не заглядывал в завтрашний день. Апрельский ветер трепал его вихры, солнце золотило веснушки, а я смотрел, как он меняется вместе с миром вокруг него. Как взрослеет. Взгляд стал жёстче, голос ниже, гуще сделалась тень над верхней губой. В углах рта едва наметились горькие складочки. И как же мне больно было их видеть, и как же я тосковал по его улыбке… Ни одного праздника так не ждут, как я её ждал. Это было всё, чего отныне я способен был ещё хотеть от жизни: его улыбка. И как назло, она появлялась всё реже… Подошло и прошло полнолуние. Приближался Бельтайн. Не знаю, как там у вас сейчас, а при нас почему-то канун святого Вальпургия школьным праздником не считался. Может, потому что конец года, экзамены близко, а может, боялись, что нам дай только волю, мы весь замок сожжём; короче, профы это дело всегда спускали на тормозах. Разве что зал цветами украсят, ужин подадут позатейливей, да ещё Дамблдор скажет пару фраз – ну, и всё на этом. Что? У вас так же? Ха! Чудаки. Кто-то и впрямь думал, что мы после этого мирно отправимся спать, в такую-то ночь? Понятно, что каждый Дом всегда отрывался по-своему. У нас малышню старосты отправляли по спальням часов в одиннадцать, и три старших курса гудели потом до утра. А ещё не знаю как у вас, а у нас в башнях был обычай: вскоре после полуночи самые смелые отправлялись жечь костры. Костровища готовили заранее, подальше в холмах, чтобы из окон было не видно. Иногда даже сбегали потихоньку за границу купола. Что? Вы такого ни разу не проворачивали? Ну понятно, из подземелья на метле в окошко не вылетишь. Это только нам да воронам повезло с гнездовьем… А вот почему ни Минни, ни Флитвик нас ни разу на этом деле не запалили, это вопрос. Оба делали вид, что не в курсе, а у самих глаза были хитрющие на следующий день. Наверное, просто работало школьное золотое правило: «Не пойман – не вор». Мол, сумели обставить всё шито-крыто – ваше счастье. Эванс никогда до этого раза с нами не ходила. Из принципа. Староста, отличница, паинька… Даже Мэри её не сумела подбить на вылазку в предыдущем году. Но тут – уж не знаю, какая муха её укусила – внезапно она увидала, что Лайза Пауэр, загонщица с шестого, осталась без пары, и пристроилась у той за спиной. Своей-то метлы у неё отродясь не бывало. Уселась – и мы полетели. …На маленьких кострах варился пунш, жарился зефир и прочее, что там кто прихватил с собой; ну, а я всё глаз не мог оторвать от большого огня. Саламандры уже отплясали своё, и только искры всё взлетали и взлетали в чёрное небо, как будто звёзды падали вверх… Рыжая командовала у котла с пуншем, вся медно-золотая в свете костра, как ещё одна саламандра. Джейми залип на неё, как я на огонь, а я даже подойти к нему больше не смел: как пить дать, схлопотал бы рогами в бок за то, что под руку лезу. Но вот уже большой костёр стал прогорать, а народ всё собирался с духом: то ли недопили, то ли перепили, то ли пока ещё робели перед высоким пламенем… Тогда я по-быстрому соорудил из котелка тамтам, Лайза перехватила метлу, превращая прутья в струны, ещё у кого-то в руках оказалась волынка, и мы грянули что-то вроде джиги. Джейми тут же подскочил к рыжей, а глядя на них и остальные потянулись в круг. Лайза вскоре тоже умчалась, я один отбивал ритм, вокруг огня закрутился хоровод, потом опять распался на пары… А Джейми плясал и плясал со своей зазнобой, а Джейми смеялся, потому что смеялась она, а Джейми светился изнутри ярче, чем полыхали костры, ярче, чем светили мне звёзды в ту безумную ночь. И я смотрел на него, и бил, бил для него в тамтам его удачи, задавал ему ритм, которого он не слышал, не слышал так же, как не замечал ничего вокруг, так же, как не видел меня… В ту ночь оба они плясали под мою музыку, сами того не зная. Пламя ещё не опало, когда Джейми, задыхаясь то ли от смеха, то ли от предвкушения, вытащил её за руку из круга. - Давай, – крикнул он, – давай, Эванс! Вместе! Она смеялась и мотала головой, она не хотела… Но он махнул рукой, давая всем знак расступиться. Ему сейчас океан был по колено и ад по щиколотку; что там какой-то костёр! Я чуть не сбился с ритма, вспомнив тот фокус, который рыжая выкинула в марте над озером. Она-то ничем не рискует, – соображал я, – она перепорхнёт огонь, как та искра в потоке горячего воздуха; это Джейми сейчас при всех сорвётся в костёр, а я даже палочку схватить уже не успею, чтобы удержать его на лету; вот сейчас она взлетит, а он сорвётся, не удержит её руку, и страшнее этого не будет ничего на свете. Я не мог представить, что вот прямо сейчас на глазах у всех удача обманет его, улыбка его погаснет, а Эванс будет смеяться своим певучим раскатистым смехом, как смеялась тогда над девчонками – смеяться над ним, а не вместе с ним… Такого унижения он бы не пережил. Призрак Хэллоуина опять встал у меня перед глазами. И ничего нельзя было сделать. Я был как во сне: магия ритма, магия ночи захватила меня и держала, не отпуская, не давая бросить барабан и выхватить палочку. Да и времени не было: эти двое уже брали разбег. - «Вингардиум Левиоса!» – взвыл без звука во мне невидимый голос. «Вингардиум Левиоса!» – рокотал тамтам под моими руками. «Вингардиум Левиоса!» – отбивало моё сердце. – «Вингардиум…» Сосредоточиться – представить результат – захотеть… Так ты говорил мне, хозяин? …Они перелетели костёр футах в пяти над землёй, даже подмёток не опалив. В какой-то миг она зависла в воздухе, замедляя полёт, но он глядел ей в глаза и держался с ней рядом, не опередив ни на волос. Все, кто смотрел на них, разом выдохнули, даже не заметив, как задержали дыхание. Это того стоило. Это, чёрт побери, было красиво. А за ними, осмелев, из круга уже выходила следующая пара, а потом ещё одна… - Ещё раз! Ну же, Лили, давай! «Вингардиум Левиоса!» – пело моё сердце. «Вингардиум Левиоса!» – пело пламя костра. «Вингардиум Левиоса!» – пели летящие искры. - Ещё раз! Давай же, Эванс! Сегодня наша ночь! С каждым разом они взмывали всё выше, опускались всё дальше и дальше. Другие тоже пробовали повторить, но ни у кого не получалось так, как у них: будто бы у двоих совпало дыхание. Понимаешь? Будто сама их магия слилась воедино и раз за разом поднимала их в воздух. Может, это так и было в ту ночь; может быть, всё получилось бы и без меня. Но удачи в этом танце над огнём я желал для него в те секунды, желал всем существом, всей своей неразумной пёсьей душой, как желал ему каждый раз победы на квиддичном поле. Он всегда должен был побеждать, мой вожак, мой хозяин. Его удача была ответом на всё, чего просил у богов мой тамтам: в ночь Бельтайна тот, кто приносит жертву, имеет право просить. «Вингардиум Левиоса!» – рокотал барабан. «Вингардиум Левиоса!» – отвечали холмы. «Вингардиум Левиоса!» – отплясывали камни в дальних дольменах. От меня остались только глаза, слух и ритм барабана в крови; но трава, корни в земле и деревья в роще слышали этот ритм; облака в небе, ручьи в холмах и море где-то вдали откликались на этот ритм; ветер и огонь, ночь и звёзды в небе танцевали под него в ночь святого Вальпургия… На Бельтайн люди загадывают желания, глядя в огонь костра. Я загадал одно: чтобы вернулась улыбка Джейми. Какой ценой оно сбудется – мне было всё равно. И она вернулась. Наутро, проснувшись, он улыбался. Улыбался, напевая в душе. Улыбался по дороге в Большой зал. Улыбался всё шире и ярче по дороге от дверей до нашей скамьи. И так с тех пор повторялось утро за утром. Только если Эванс не было на месте, улыбка стекала с его лица. Но ненадолго: рыжая вновь появлялась, и Джейми опять сиял ей навстречу, как Люмос Максима, включённый на полный накал. Светился, когда глядел на неё. Сверкал, как начищенный галлеон, если ловил ответный взгляд. Лучился, как солнечный блик на глади озера, если она под его взглядом хмурилась, краснела и отводила глаза. Цвёл, как подсолнух, даже если она сердилась… Как-то однажды мы с Ремом сказали Гарри: мол, его отец стал гулять с матерью на седьмом курсе. Грех на нас обоих: ни он, ни я не решились добавить, что это «на седьмом курсе» длилось всего лишь два месяца. До той майской ночи ничего между ними не было, да и после не вдруг началось. Она ещё долго упиралась, показывала характер… Н-да. Чего уж там, упиралась она куда дольше, чем я предыдущим летом. Ещё бы, она была Лили Эванс и никому не дала бы об этом забыть. Но что-то между ними изменилось: с той самой ночи оба они уже знали, что она – его, как бы ни ерепенилась, сколько бы ни сбрасывала его руку со своего плеча. Она была его – не с той минуты, когда они поцеловались, а с той, когда взлетели вместе над майским костром. Она была его. Он поймал наконец свой снитч. ТРИТОНы прошли как во сне. Я никогда не рвался из шкуры вон ради учёбы; обойти Сопливуса и Лили ни у кого бы не вышло, да никому и на хрен было не надо. Рем – тот да, тот старался. А я привык выезжать на том, что знал с детства, да ещё на дурной силе и чистом нахальстве. Я знал, что в академию Джейми всё равно пройдёт, иначе и быть не может; стало быть, и у меня тоже другого выхода нет. Настоящая наша учёба начнётся не здесь. Детство кончилось. Правда, у Джейми оставался ещё один матч за последний кубок школы… Прощальный матч. Рыжая не пришла, так что никто и ничто не испортило мне этот день: на стадионе он всё ещё принадлежал мне, мой хозяин. На трибуне я мог от души бесноваться и орать в его честь, не боясь ни соперников, ни соперниц. Видел бы ты его в небе… Гарри унаследовал от него больше, чем ты можешь представить, но одного ему не досталось: упоения охотой. Торжества в глазах и в каждом жесте, когда исход игры был в его руках. Все знали: с того мига, как ловец Гриффиндора увидел снитч, исход игры предрешён. Гарри не у кого было набраться такой веры в себя. А может, это с рождения: одним даётся, другим нет. Но Джейми… В момент победы он был как серебряная пуля, мой Джейми. Как сокол. Ни тревог, ни сомнений – только он и добыча. Таким я любил его, и таким его не любила Эванс. Никогда не мог понять, почему… Мы с Джейми сдавали пять ТРИТОНов, Хвост четыре, а Рем и Лили по семь, так что отстрелялись позже нас всех. И с каждого экзамена мы полным составом встречали её, как почётный конвой, на зависть соперницам и на страх другим претендентам. Джейми всем давал понять, что застолбил её за собой. А ведь он её ещё даже не целовал… Она злилась, или делала вид, что злится: - Какого чёрта вы тут опять выстроились, как на параде? - Тебя ждём! - А кто вас просил? Мы тут же изображали придурков, развесив уши и вывалив языки. Это была игра, и мы чуяли, что противник начинает поддаваться: в конце-то концов, целых семь лет до того она в упор нас не замечала. Да что там, ещё полгода назад прошла бы мимо, словно по пустому коридору. Так что любое слово её было уступкой, любой её взгляд – нашей победой, победой Джейми, и я валял перед ней дурака вместе со всеми, напрочь запретив себе думать о том, что сам рою себе могилу. На выпускном балу он не отпустил её от себя ни на один танец. Мы втроём оттёрли прочь всех других кавалеров. Что? А сам-то как думаешь? Мало ли их бывает, желающих потанцевать с королевой бала? То-то и есть… Её чёртова магия продолжала работать вовсю, так что нужен был глаз да глаз. Да ещё и Слагхорн чуть было не выставил себя на посмешище: уже направлялся в нашу сторону, спасибо, Минни перехватила… Врагу своему не пожелаю такой работы: присматривать за чумой вроде Эванс на выпускном балу. С кем сам танцевал, уже и не помню. Как выдержал и не напился, тоже не помню. Нельзя было: я не мог подвести Джейми. Пока она не дала ему слово, пока сама не поцеловала его, пока ещё могла от него ускользнуть – моё дело было стеречь её, как зеницу ока. Хороший пёс никого не подпустит к добыче хозяина. …Он был красивее всех на этом балу. В чёрной щегольской мантии, откинутой за спину, в шёлковой рубашке от «Твилфитта» с открытым воротом, сам весь ладный, как картинка, точёный, будто ставший вдруг выше ростом… В тот вечер я уломал его снять очки и наложить заклятье Прозрения – раньше он так делал только на матчах. Стоило ему убрать с глаз толстые стёкла и взмахнуть ресницами… У меня аж дыхание перехватило. Хорош он был так, что смотреть больно. Чудная его улыбка и бархатные глаза в длиннющей застенчивой бахроме… Горло свело судорогой от воспоминаний: летний день, и пятнистые тени ветвей на коже, и дрожащая тень ресниц на щеках… До самого сердца они доставали мне, эти ресницы. Что заводишь глаза к потолку? У Гарри такие же… …А потом мы все вместе сбежали в Хогсмид и уж оттуда в Лондон. Прямо в центр, на стену Тауэра. Чуть не подняли по тревоге Воронью стражу, но обошлось. Прогулялись по крышам, пускали фейерверки, на одну ночь превратили флаг над Парламентом в гриффиндорское знамя… Это ещё что, до нас бывали придурки и похуже: кто-то, говорят, в ночь выпускного однажды на спор стрелки Биг Бена перевёл. Сдаётся мне почему-то, что вполне мог это быть Фабиан Прюэтт… Да. - И это всё, что вы знаете в Лондоне? – нахально прищурилась Эванс. Опять она была в своём репертуаре, и опять разводка на слабо, и я ждал, что Джейми опять сейчас клюнет и кинется что-то доказывать ей… Но вместо этого он привлёк её к себе и спросил, глядя в упор: - Покажешь его нам сама? Твой, настоящий Лондон? Она не отвела глаз, но покраснела. - Тебе не понравится, Поттер. - Посмотрим, – лукаво усмехнулся он и тут же поддел: - Или тебе слабо? …А на следующий день мы, как паиньки, тряслись в последний раз в Хогвартс-Экспрессе. Послушно тратили целый день на путешествие, которое накануне ночью не заняло у нас и десяти секунд. Чёрт его знает, какой в этом был священный смысл… Или всё-таки был: большинство из выпускников всю дорогу клевало носом, а кое-кто даже и выспался. Но только не мы. Потому что мы увозили из школы кое-что поважнее школьных наград и подороже квиддичных кубков. С нами в купе ехала Лили Эванс – самый главный трофей нашего капитана за семь лет учёбы. Мы увозили её с собой. Мы были Мародёры, и мы-таки украли её. А если подумать… Нет, правда, если подумать, то как же странно всё было закручено в этой истории… Ведь и Мародёрами-то мы стали с её лёгкой руки. Не помню, говорил я тебе или нет, про этого магла, что книжки писал – он ей вечно приходил на язык не пойми с чего. И однажды – курсе на третьем, что ли – после очередной драки со слизнями мы возвращались в башню с добычей – навозную бомбу, вроде, у них отобрали да пару хлопушек от Зонко. Довольны были по этому случаю как слоны, и Пит принялся насвистывать, отбивая шаги и на ходу подбирая простенький мотивчик. Джейми подхватил за ним, а я за Джейми. И тут она со стайкой девчонок вырулила навстречу из-за поворота. Бросила мимолётный взгляд, будто на грязное пятно на стене, и на ходу обронила презрительно: - Марш мародёров… - Ты о чём? – поинтересовалась одна из спутниц. И она пропела, передразнивая наш свист: Все – в дрожь! Все – в дрожь! Гра-бёж! Гра-бёж! Хапай загребущей лапой! Всё на свете не сопрёшь! Я бы в жизни внимания не обратил – ну, подумаешь, стишки. Может, сама придумала. Но Джейми не успокоился, пока не выяснил у мадам Пинс, что бы это означало. Та ему где-то нашла всю балладу целиком. Выходило из этой хренотени, что рыжая нам совсем даже не польстила – ну ещё бы, кто же сомневался. Но Джейми задело за живое. Немедля он заявил, что отныне мы – Мародёры и будем этим гордиться, всяким цацам назло. Да… В магловской школе она их, что ли, нахваталась – стихов этих своих… Чуть что они из неё сыпались. Ладно хоть читала она их на нормальном английском языке, не в пример твоему отцу… К чему я это вспомнил? К тому, что наслушаться их мне предстояло немало за сумасшедшее лето. Потому что именно таким оно оказалось на поверку. Лето Лили Эванс… Говорят, вожаки волчьих стай тоже делают так, когда ухаживают за подругой. Уступают ей собственное место впереди, по доброй воле отдают власть. Не знаю, вправду ли так: не было случая проверить, с обычными волками мне бегать как-то не довелось… Но в нашей стае власть сменилась одним махом в то лето. У нас появился новый вожак, куда беспокойнее прежнего. Что-что, а скучать с ней не приходилось… Она-таки показала нам свой магловский Лондон. Лондон музыкальных подвальчиков и тусовок под открытым небом. Лондон студентов и хиппи, непризнанных гениев и бунтарей. С ней мы где только не побывали. На митингах, на уличных выставках, на колосниках театров, под трибунами стадионов, в запасниках музеев – ну, и в полицейских участках тоже, как же без этого. Её магия никуда не делась, продолжала пакостить направо и налево, без передышки. Почти в каждой компании, куда мы с ней попадали, хоть кто-нибудь из парней при виде неё да начинал нарываться на драку. Раньше я об заклад был готов побиться, что ей самой это нравится; теперь уже не был так в этом уверен. Особенно после того раза, когда на нас толпой кинулась какая-то чокнутая шпана, и пришлось аппарировать, чтобы не доводить Сохатого до греха. Он кипел и рвался назад, додраться. А она вдруг попросила у меня сигарету. Я удивился: не знал, что она курит, да она и впрямь курила нечасто… Но в тот раз сделала пару затяжек, отдала недокуренную мальборину мне назад и проговорила негромко, ни к кому, вроде бы, не обращаясь, но кроме меня её никто в этот миг не слышал: - Чёрт знает как все любят порассуждать о том, что в каждой девчонке, мол, с рожденья живёт богиня… И никому даже в голову не приходит: а что, если на самом деле это злая богиня? Все надеются на Фрейю или Афродиту, и никто не думает: а вдруг там, у тебя внутри, не спросясь тебя, сидит Кали или Морриган? Вот спасибо-то за такой подарок… Я опешил. Но она уже возвысила голос: - Эй, Поттер. Так я не поняла, что тебе нужно: я или подраться? Кстати сказать, по фамилиям она звала нас недолго и его дольше всех. Очень скоро мы стали для неё Бродягой, Хвостом и Лунатиком, а Сохатый всё оставался Поттером, даже и после свадьбы. Да… Такая она была, Лили Эванс, наша новая атаманша. Врать не буду, нам было весело с ней, а вот было ли ей с нами – не знаю. Чёрт знает сколько раз она походя тыкала всех нас носом в то, что мы невежды, нигде не бывали, ни о чём не слыхали, ни одной книги отродясь не прочли… В конце концов даже у Сохатого лопнуло терпение: - Ну так сказала бы, что прочесть, мы бы и прочли! Что впустую-то хвастаться? Задавака ты, Эванс, как все девчонки… Она как ни в чём не бывало показала ему язык. - Вы хоть «Книгу Джунглей» осилите, слабаки? Что, Лунатик читал? И Хвост тоже? Ну тогда ваша взяла, может, и одолеете «Трёх мушкетёров»! И всё лето с её подачи мы, как мелюзга, играли в героев из магловской книжки. Я, как самый здоровый, был Портосом, Хвост – д’Артаньяном, Луни – Атосом… - А ты у нас кто, Эванс? Миледи? Констанция? Королева? Она скроила нам рожицу: - Не дождётесь! Я Мари Мишон, белошвейка в герцогской короне. Из-за меня всё это началось. Без меня вообще ничего бы не вышло. И не поспоришь… Ей до всего было дело. Магловский промышленный кризис, права ирландцев, защита природы… С чего-то она взяла, что у магов есть долг перед большим миром. - Вы хоть задумывались, раздолбаи, что иметь в своём распоряжении решение проблемы и не решать её – это преступление? Во всём мире дети мрут и остаются калеками от ДЦП и полиомиелита, а у вас есть Костерост – и вы даже не чешетесь помочь! - Всё бы хорошо, да только магловский организм его не принимает, Эванс… - Знаю, что не принимает. А адаптировать кто-нибудь пробовал? Кого-нибудь вообще волновал этот вопрос: что мы можем сделать для мира, в котором живём? Да не просто живём, а паразитируем… Тысяча томов боевых заклятий, защитных заклятий, ядов, противоядий, проклятий, контрпроклятий – и ничего для элементарной медицины, про экологию уже молчу! Могли бы ещё в тринадцатом веке человечество от пандемий избавить. Могли бы излечивать рак. Могли бы выращивать леса, останавливать эрозию, следить за равновесием в природе, чёрт побери, ведь кто-то же должен! Могли бы предсказывать катаклизмы, предотвращать гибель целых племён… - Нельзя. Статут не позволяет. - Опять Статут! С семнадцатого века он действует, и до сих пор ни одна собака не почесалась пересмотреть его! Он же устарел безнадёжно, ваш Статут, его обновлять надо, как все законы во всех мирах… - Обновлять? У нас Пожиратели смерти на хвосте, с их возрождением древних традиций! Самое время затевать реформы, когда земля под ногами горит… - Всё правильно, планета может лететь к чертям, а нам лишь бы разобраться друг с другом. Если бы не маглы, вы бы до сих пор не вылезли из пещер, понимаете вы это? На кой чёрт вам, лентяям, дана магия – в носу ковырять? - Ну, Эванс… С такими разговорами тебе две дороги: в Визенгамот либо в Азкабан. - А ну вас, с кем я говорю, всё равно с вами каши не сваришь… Настоящую музыку послушать хотите, остолопы? И вела нас на очередной концерт, или в студию, или в мюзик-холл – где мы только с ней не побывали… Она оказалась фанаткой «Пинк Флойд», но слушать любила много чего ещё. Сроду не встречал человека, которому столько бы всего было интересно… - Эй, лежебоки! Балду пинать будем или пойдём смотреть на скачки? Ей нравились животные, все подряд, а она нравилась им. Ни у одной цыганки не видал такого дара успокаивать лошадей. Собаки сроду на неё не брехали, о кошках уж не говорю… Вся живность, которая обычно боялась меня и Луни, к ней чуть ли не на руки лезла, даже если мы были рядом. - Тут в парке лисята вчера вылезли из норы… Хотите, покажу? Только чур, не пугать! Ей нравились музеи, особенно после закрытия. Пустые тёмные залы, населённые множеством неподвижных фигур… Кстати, до фокуса вроде того, которому научил меня твой отец, она додумалась задолго до нас. Говорю же, у этих двоих как будто мозги работали в одну и ту же сторону. Иногда меня это пугало. Иногда злило, и от злости я начинал городить херню, как сопляк. В тот раз в египетском зале, когда я в пику рыжей заставил подняться мумию… Н-да. Пожалуй, это был перебор. Признаю. - Иди к чёрту, Блэк, некромант недоделанный! От испуга голос у неё становился не визгливый, а низкий, и почти тут же переходил в смех… И Джейми млел от этого низкого ведьмачьего смеха, от её мальчишечьих нахальных замашек, от внезапных поворотов на всём скаку – от веселья к грусти и обратно… И против моей воли, чем ближе я узнавал её, тем сильнее она нравилась псу внутри меня – почти так же непреодолимо, как всему живому вокруг. Даже не знаю, как объяснить… Вроде бы сам же бесился от ревности, но иногда в эти её минуты, когда она словно отстранялась от нас и потерянно смотрела в никуда…Я даже не нюхом чуял – ушами слышал её одиночество, тем же пёсьим слухом, каким слышу зов луны или голоса леса. Не так, как я чувствовал настрой Джейми. По-другому. И почему-то поклясться бы мог, что Джейми этой тоски в ней не слышит. Рем – да, а Джейми – нет. Джейми рядом с ней забывал обо всём – о своём горе, о тревогах, даже о ревности. А вот мы с Серым нет-нет да и переглядывались, думая об одном и том же: с кем она сейчас, если не с нами? Но спросить не решились бы, даже если бы знали, как. А она только улыбалась нам – всё, мол, нормально, не берите в голову. Н-да… Непростая она была девчонка, Лили Эванс. …В то лето мы не обосновались ни в Блэкстоуне, ни в Лощине. Я снял квартиру в большом Лондоне для нас с Джейми; Рем присоединился к нам, как только усадил мать и сестрёнок в самолёт; Хвост – как только проводил свою в Девоншир. Хату я выбирал поближе к министерству: вроде как считалось, что мы к учёбе готовимся… хотя кем считалось-то? Экзамены были плёвые, и сдали мы их с налёта, почти как в школе. Рем шёл в егеря; и стоило же ради такой работёнки корпеть над древними рунами… Хвоста без испытаний брали в стажёры Отдела по сбору информации. Взрослая жизнь, драккл подери… Только Эванс ещё доживала последние деньки в родительском доме. А Шропшир и Лощина всё же далековато от лондонского пригорода, куда мы провожали её каждый день. И каждый день Джейми оставался с ней наедине всё дольше и дольше, и возвращался без вина пьяный, с дурными глазами, и однажды настал-таки тот момент, когда он принёс на себе её запах, и я понял, что они целовались… Я в кровь изгрыз себе лапу и глаз не сомкнул до утра. Я боялся, что наутро он уйдёт, не простившись. Её власти над ним хватило бы на всё – даже на то, чтобы оторвать его от нас навсегда. Я почти ждал этого… Но ничего не случилось. Наутро всё было как прежде: она выбежала к нам из дома, села в машину и объявила, куда мы сегодня едем. Как будто и мысли у неё не возникло провести с Джейми весь день наедине… И так повторялось вновь и вновь: она обращалась с нами, будто мы были зверем о четырёх головах. Будто никому и в голову влететь не могло воспринимать нас поодиночке. Джейми оставался с ней один только на крыльце её дома: на четверть часа… полчаса… час… А наутро всё начиналось по новой, и она опять поддевала его и дразнила наравне с нами, и держала ровно на том же расстоянии, дюйм в дюйм, не больше, не меньше. Вот только ни под чьим больше взглядом она не краснела. Не встряхивала головой, нарочно роняя волосы на лицо… Не отодвигалась, если кто-то другой случайно садился слишком близко. Я смотрел, как Джейми пожирает её взглядом, смотрел… и не мог даже снова возненавидеть её. Любила ли она его? Ну, это, брат, всем вопросам вопрос. Двадцать лет прошло, а мне так и нечего на него ответить. Вроде бы она приняла его со всеми его закидонами, да ещё и нас заодно с ним; вроде бы, искры между ними летали так, что тушить было впору; и нам ли было не знать, что кому попало она бы целовать себя не позволила… Вот только в упрямой моей памяти застряла одна её фраза. «Не знаю, как у меня получится жить без тебя», – сказала она носатому при последней их беседе. Да и последней ли? Кому попало такое тоже не говорят… Гарри я не признался бы, а тебе признаюсь. Я следил за ней. Джейми голову мне снёс бы, если бы узнал: он её так боялся спугнуть, что даже в мыслях не переступил бы границы, не сделал ничего такого, чего она не простила бы... Но я его и не спрашивал. Псу не нужна команда, чтобы присматривать за хозяйским добром. Я поставил «глазок» напротив её окон и такой же напротив дверей, да ещё сигналку на аппарацию в их квартале. Но всё было тихо. Никуда она по ночам не ходила и не летала, никому не посылала ни сов, ни Патронусов. Правда, к ней самой совы пару раз наведывались. Но чьи, от кого – как тут узнаешь? Носатого я возле дома не видел и следов его не чуял ни разу. Похоже было, что она и впрямь порвала с ним, а не водит Джейми за нос… Любила или нет? Как по мне, так любил его я, а она – она просто не смогла устоять перед ним, да и кто бы смог на её-то месте… Уж разницу между этими вещами, как мне казалось, я сполна прочувствовал на своей шкуре. Её толкнули в огонь – и она загорелась, вот и всё. Иное дело Джейми – он горел годами вдали от неё… как я – вдали от него. Я не мог положиться на её сердце; и в то же время, сам не знаю с чего, зарождалось у меня подозрение, что на её слово положиться всё-таки можно. Или дело в том, что от неё тоже ни разу на моей памяти не пахло враньём? Даже мелкой, пустячной девчачьей ложью, как иногда от Мэри. Знаешь, как и девчонки, и пацаны иногда привирают, чтобы набить себе цену… Лили Эванс была из другого теста. Если она не хотела отвечать на вопрос, то отрезала сразу: мол, не ваше дело. Если бы захотела бросить Джейми – он узнал бы об этом первым. Вот только ни его, ни меня такой исход не устраивал. Ни на каких условиях. Помощь пришла внезапно, откуда мы и не ждали. В один августовский вечер – кой чёрт вечер, мы раньше полуночи домой ни разу не возвращались! – словом, однажды каждый из нас одновременно обнаружил на собственной кровати записку: «Завтра в восемь», – адрес и постскриптум: «Не опаздывать!» Мы переглянулись. Без слов было ясно, куда нас приглашают. Мечта, наконец, сбывалась. Назавтра у незнакомой двери мы стояли все впятером. Не буду, пожалуй, тебе рассказывать, кто нас там встретил и как оно всё происходило; сам понимаешь, есть вещи, которые делаются «под розой». Даже если теперь никакой в этом тайны и не осталось, и почти все, кто там был, давным-давно мертвы… Роза есть роза. У меня в памяти она не увяла. Даже ни на миг не забывая, чем всё кончилось – всё равно это был великий день. День посвящения в Орден. …Церемония была недолгая – или мне такой показалась; ну, а потом настал черёд праздника. Ты же знаешь, старина Дамблдор никогда не любил длинных тостов; а тут вдруг разразился целой речью. Про что там только не было: про молодость, про дружбу, про любовь… и в числе прочего, со значением глядя поверх очков на Лили и Джейми, он завёл разговор о том, как коротка жизнь на войне и как-де драгоценны все её радости. О том, что, мол, и аврору, и воину Ордена трудно найти свою половину, потому что борьба со злом забирает его без остатка; и как нельзя забывать из-за войны обо всём самом главном, за что мы бьёмся: о любви, о счастье… и какая-де это удача, когда ни любовью не приходится жертвовать ради долга, ни долгом – ради любви. Как, мол, рады каждый раз они, старики, провожая на брачный помост очередную пару, как хочется ему сейчас выпить ещё раз за Фрэнка и Элис, Питера и Гестию и за то, чтобы новые имена пополнили этот ряд… Пусть смерть всегда у нас за плечом – назло ей жизнь всё равно торжествует! За жизнь! - За жизнь! – подхватили мы. - Эванс, а ведь он про нас с тобой говорил, – неожиданно выдал вдруг Джейми на обратном пути. Она промолчала. Возразить было нечего. - И ведь он прав, – продолжал вожак, – никто действительно не может сказать, сколько нам осталось… Какой смысл ждать? Я уже семь лет знаю, чего хочу. А ты, Лили? Она не поднимала глаз. Мы затаили дыхание. - Я готов ждать тебя ещё семь лет и даже ещё, если понадобится, – настаивал он, – только вот может статься, что у нас не будет этих семи… Я люблю тебя, Лили Эванс. Ты выйдешь за меня замуж? У меня остановилось сердце. Она подняла глаза. - Да, Джеймс Поттер, – серьёзно сказала она. – Будь что будет, но я за тебя выйду. Пусть это самая большая глупость в моей жизни, но кажется, я и вправду тоже тебя люблю … …Как он взвыл тогда от восторга. Как хохотал, как кружил её на руках посреди улицы. Какой фейерверк запустили мы втроём в её честь, как шарахались от нас прохожие – а потом смеялись и свистели нам вслед, сообразив, в чём дело. Мы шли по ночному городу, и волна счастья веером расходилась за нами, как кильватерная струя за кормой корабля… И я набрал полную грудь воздуха, чтобы плыть на этой волне, ни на миг не дав никому понять, что тону. - Эй, Бродяга, – обернулся он ко мне наконец, – учти, ты мой шафер. Отказ не принимается. Усёк? - Есть, мой кэптен! – козырнул я в ответ, валяя дурака на манер пиратского шкипера. – Свистать всех наверх, полный вперёд, ура! - Вот придурки, – фыркнула рыжая. – А у меня и подружки невесты нет… Придётся звать Туни, пока ещё она сама замуж не выскочила. - Кто такая Туни? – насторожился Сохатый. - Петунья, моя сестра. Магла, если у кого-то с этим проблемы. И кстати, на магию у неё аллергия, так что ведите себя прилично, ясно вам, раздолбаям? - Так точно, моя королева! Из-за этой самой Туни всё едва не пошло к чертям собачьим в последний момент. Знакомство с родителями наречённой Джейми перенёс вполне достойно: видно, сгрёб себя в кулак и включил обаяние на полную мощь. Но вот знакомство со старшей сестрой и её маглом-женихом его доконало. То ли тот бедолага первым полез на рожон, то ли попросту до того оказался толст и смешон, что у Сохатого при виде него сорвало тормоза… Н-да. Водилось за ним такое: иногда будто пикси в него вселялся, и тогда уж ему с собой было не совладать. Шуточки у него, по чести сказать, порой бывали те ещё, не всякий выдержит. Надо было знать его, как мы знали, и любить, как любили мы, чтобы понимать его юмор… Короче, после этого родственного визита он вернулся с распухшей щекой и помолвочным кольцом Эванс в руке. Ни на звонки, ни на письма она после этого не отвечала. Сперва по инерции он смеялся, будто всё это были пустяки; весь вечер рассказывал мне про этого самого жирного придурка и его дурацкие замашки, вот только рассказывал как-то сумбурно, всё время сбиваясь на оправдания: - Нет, ну не думала же она, что я всерьёз стану это всё слушать? Она же умная девчонка, не может быть, чтобы она его защищала! Смеяться-то смеялся, только ночь пролежал без сна. Надо говорить или нет, что я не спал с ним вместе? И наутро всё началось заново: взрывы гнева, приступы отчаяния, требования того – не знаю чего, причём сию же минуту; ах нет, не надо, уже не нужно, оставьте меня в покое… Бродяга, какого чёрта ты тут расселся? Достань мне другое кольцо, не могу же я идти к ней мириться с тем же самым… Да я бы достал ему хоть Андваранаут, если бы верил, что это поможет. Но хочешь не хочешь, пришлось нестись в Гринготтс, снимать печати с фамильной сокровищницы. Помнится, там, где-то на верхней полке, должна была пылиться в футляре подходящая штучка… Дяде Альфарду в своё время она не понадобилась, да и мне, теперь-то я был уверен, тоже не пригодится. Род Блэков продолжать явно выпадало Реджи; ну а мне счастье моего хозяина было дороже, чем все Блэки, сколько их есть на свете, пропади они пропадом. Ага, вот оно… Вроде ничего на вид… Тоненькое, ажурное, белого золота, в виде свёрнутого стебелька, и цветок на нём – весь в росе из крошечных бриллиантов, а ягода опаловая. Даже Эванс ничего пижонского в нём не найдёт. И, даст Мерлин, так заглядится на старинную эльфийскую работу, что не заметит и приворотных чар… Так и вышло, что в конце концов Лили Эванс-Поттер унесла с собой в могилу родовое обручальное кольцо Блэков, будь оно неладно. Мне бы хоть минуту подумать, прежде чем хватать его. Сообразить бы, что ни одна вещь из нашей проклятой мошны никому счастья принести не может и не принесёт… Но тогда до этого было ещё далеко. Прежде надо было всучить его адресату, и уж этого я за Джейми сделать не мог. Он схватил кольцо и помчался к ней… Бесполезно. Его не пустили на порог. Опять началась осада, и опять безо всякого толку. Мы как будто вернулись на год назад, только теперь под рукой не было Мэри МакДональд, чтобы пробить оборону противника. И вот тут-то, парень, мы и узнали на опыте, что такое орденское братство. На первой же сходке старик будто нюхом почуял, что между молодыми пробежала чёрная кошка. Ничего не сказал, только погладил бороду. Однако после общего разговора он поманил к себе Джейми, а минут через пять как-то так вышло, что к Лили подошла Алиса Лонгботтом. Беседы вожака с Дамблдором мы не слыхали, а вот девчонки, как видно, забыли наложить заглушку. А может статься, возмущённый голос рыжей пробился и сквозь Алисины чары: - О чём ты говоришь?! При чём тут прощать – не прощать? Он не меня оскорбил!.. Да при чём тут семья… Вернон же магл, понимаешь ты или нет? Чем он может ответить? Это подлость! Всё как в школе – опять нападаем на того, кто за себя постоять не в состоянии, да ещё и смеёмся над ним, как последняя мразь… Я-то, дура, надеялась, что это осталось в детстве… Что они это переросли… Да? А если бы это Фрэнк вот так, на твоих глазах… Ага, как же. Посмотрела бы я на тебя. Что-о?! Стереть память?! Да ты… Да тут хоть кто-нибудь ещё помнит, что такое честь, чёрт возьми?! Чем тогда вы лучше Пожирателей, вы, чёртовы супермены? Бедняжка Элис перед ней совсем стушевалась – как большой добрый блэдхаунд перед взбесившейся лаской. Но на выручку уже спешил Дамблдор в своей лиловой мантии; жестом отпустил Алису, положил руку рыжей на плечо и заговорил так тихо, что никто из нас ничего больше не слышал. Так я до сих пор и не знаю толком, что именно Сохатый в тот раз натворил. Если послушать рассказы Гарри о детстве, так его будущему дяде от отца ещё мало досталось… Но переупрямить Эванс не по плечу было никому. Никому, кроме старика; да и то далеко не сразу. Она и ему, кажется, наговорила немало. В тот раз мы разошлись, так и не помирившись с ней. Но как-то старый хитрец всё же нашёл на неё управу. Правда, Джейми пришлось идти извиняться перед этим самым маглом непонятно за что, да потом ещё долго болтаться в неизвестности, дожидаясь, пока рыжая сменит гнев на милость. А с ним и я успел нахлебаться досыта, прежде чем колечко моё наконец оказалось у его невесты на пальце. …А её сестра так и не пришла на свадьбу. И Лили на свою тоже не позвала. Обиделась… Они поженились в последний день сентября, в Годриковой Лощине, на лугу под прозрачным осенним небом. Весь Орден Феникса был на свадьбе и почти все ребята с нашего факультетского выпуска – ну, кроме Мэри и ещё пары девчонок. Я был шафером жениха, Рем – невесты. Обошлись без подружек. Наливай, племянник. Не могу я на трезвую голову вспоминать этот день. И забыть не могу, сколько бы лет ни прошло. Не знаю ни одного парня, которому был бы к лицу дурацкий жениховский наряд; ни одного – кроме Джейми. Костюм сидел на нём как влитой, лохматая хризантема в петлице похожа была на его вихры… И эта улыбка. Она на лице не умещалась, его улыбка, она срывалась с губ, рвалась взлететь, как сам он с каждым шагом так и рвался вверх, вперёд и вверх, прочь от земли… Мой Джейми. Ему было всего-навсего восемнадцать. Он был хорош до слёз, до спазма в горле, он был слишком хорош, слишком молод – и для смерти, и для женитьбы… И он уходил от меня навсегда. Я выдержал весь день, до последнего гостя. Я держал их кольца, я позировал для колдографий, я поднимал тосты, толкал речи, плясал до упаду, валял дурака… Делал всё, что положено делать шаферу. Драккл побери, я всё сделал на совесть! Ни одна сволочь не испортила праздник. Я выдержал. Я не напился. Не нажрался, как свинья, не свалился в канаву, не полез в драку один против всех, не пошёл и не утопился в ближайшей луже. Не сделал ничего, о чём просила душа. Но когда Джейми подхватил невесту на руки и унёс её в дом… Утащил свою добычу в логово… У меня как будто всё заледенело внутри. С ледяным сердцем я дождался конца веселья. Вместе с Ремом погасил последние фонари, проводил гостей, поблагодарил соседей, вызвал эльфов, чтобы убрали столы… Хвост был единственным из нас в тот день, кто наклюкался в зюзю – и я честно отвёз его домой, сгрузил на кровать, поставил рядом флакон антипохмельного, словно последнюю точку в длинном списке долгов… И понял, что это всё. Ничто больше на свете меня не держало. Ничто не стояло между мной и пустотой – теперь уже навсегда. И тогда я скинул проклятую парадную сбрую, переоделся, аппарировал в Блэкстоун, прямо в гараж, и вывел байк на дорогу. Я гнал и гнал, и стая демонов пыли летела за мной, и стая демонов ада выла в моей груди, пока я жал и жал на акселератор. Ночь сменилась днём, одна дорога сменялась другой, полный бак горючего опустел быстрей, чем стакан в руках у пьяницы, и тогда я попросту аппарировал вместе с байком к ближайшей заправке. Скорей на коня и от форта прочь, Летящей птицы быстрей… - звенел у меня в ушах голос рыжей, пока я гнал и гнал своего коня по пути в никуда, боясь остановиться хоть на минуту, лишь бы не вспомнить о том, что мне некуда ехать и некуда возвращаться. И лёд медленно сходил с моего сердца, и боль просыпалась, такая адская боль, что уже не спасала скорость, и рёв мотора не мог её заглушить. День сменился ночью, опять был на исходе бензин, и от усталости уже двоилось в глазах, но остановиться я не мог: остановиться означало остаться наедине с собой и собственной болью, будь то во сне или наяву. Да к чёрту, – мелькнуло вдруг у меня в голове, и я свернул на перекрытую трассу с ограждением, разогнался, без единой мысли направил байк прямо в стену, рванул на неё и вылетел в пустоту. Да… Если задумаешь когда-нибудь такую же глупость, племянник, то лучше вспомни сперва, кто таков ты есть и кто твоя мать, вспомни… и не позорься. Всё бесполезно. Блэковское отродье не берёт ни одна холера; видно, такая наша судьба, чтобы помирать только в бою, да от фамильных проклятий, да от руки друг друга, если не подвернётся что ещё пострашней… Простая милосердная гибель на трассе не про нас; нормальная смерть нос воротит от нашей дури. Вот и меня она только понюхала, брезгливо подёргала усами, отвернулась и заскребла лапой, как оскорблённая кошка. Фу, мол, гадость какую подсунули. Заберите назад… Очнулся я в овраге среди какого-то мусора. То ли стройка там была, то ли свалка, я так и не понял… Всё тело ныло, адски гудела голова и хотелось пить. Я хватился волшебной палочки – та оказалась цела и послушно выдала Агуаменти. Целы вроде были и руки-ноги, и башка, и рёбра… Чёрт, даже толковой ссадины не было ни одной. Жмырова стихийная магия… Голова начинала работать мало-помалу, в глазах прояснялось, вернулся слух… И тут наконец до меня дошло, что вот этот шум, что помешал мне спокойно валяться дальше – это чей-то голос, издали зовущий меня по имени: - Блэк! Сириус Блэк! Сири, чёрт тебя побери!!! Голос показался знакомым, но вспоминать, чей он, мне было лень. Доносился он со стороны дороги; где дорога, я знал инстинктом, мне даже оглядываться было не надо. Смутно начинало брезжить в памяти, как я здесь оказался… Но я не хотел ничего помнить. И видеть тоже никого не хотел. Надо было выбираться отсюда, пока непрошеный гость не кинул Ревелио. Я кое-как собрал себя в кучу, смекнул, что аппарацию сейчас не потяну, и просто выпустил пса. Перекинулся, постоял на нетвёрдых лапах побрёл, сам не зная куда, прочь от голоса и от дороги, где, должно быть, сейчас валялись искорёженные останки моего байка. Дядин подарок… День я проплутал по холмам, ни души не встретив – ни человеческой, ни собачьей. Ленивые пёсьи мозги не хотели думать, боль отошла на грань сознания и затаилась там, вдалеке… Проголодался. Спёр на ферме курицу. Сожрал. Напился из ручья. Долго бежал, пока не нашёл подходящее место вдали от тропы; свернулся на солнышке и завалился спать. Псы видят только самые простые сны: бег, охоту, учуянные за день запахи… Вдали от жилья и людей ничего людского мне не приснилось. Боль спала вместе со мной. Пришла ночь и разбудила меня своим говорящим ветром, зашептала ожившими голосами холмов, поманила ароматом свободы… Я помчался навстречу. Нёсся по прямой, не отклоняясь надолго от выбранного направления, и плевать, что дорога опять никуда не вела. Буду бежать, пока не упрусь носом в море, – лениво мелькнуло в голове, – а потом поплыву… Пусть море само решает, что со мной делать. Псы видят только самые простые сны; так как же случилось, что в следующий раз во сне мне послышался женский голос? Он пел без слов, он звал меня, манил куда-то вслед за лучом бродячей моей звезды… Я проснулся и побежал на его зов, не раздумывая, бежал и бежал, пока по запахам жилья, по ветру, по указателям на встречных дорогах не сообразил наконец, что бегу вовсе не к морю, а в сторону Лондона. К дому. Туда, где хозяин. И, словно этого только и ждала, боль проснулась и набросилась с новой силой, и от неё уже не спрятаться было в сонном собачьем мозгу, потому что до меня дошло наконец, что голос из моего сна был голосом рыжей. Это она звала меня назад, она, а не хозяин! Соперница вспомнила обо мне раньше, чем вожак и друзья. Или она решила, что я теперь – её собственность, весь её с потрохами, как все и всё, что раньше принадлежало Джейми? Ну нет, чёрт возьми! Меня она не получит… На окраине ближайшего городишки я перекинулся и ввалился в местный шалман. Деньги у меня ещё оставались, и я надрался так, что всё вокруг плясало канкан – стены, лица, столы… Выйти в дверь получилось не с первого раза: она решила вдруг раздвоиться передо мной. Случайные собутыльники висли на мне и звали назад, но я встряхнулся и поплёлся, сам не зная, куда… При мне была ещё бутылка, и я решил, что выпью её по пути. Меня мутило от скверного пойла, воротило от встречных лиц, а главное – боль не утихала. Не утихла ни на минуту. Среди ночи, когда я выписывал вензеля по пустой дороге, примчался первый Патронус. - Бродяга, где тебя носит?! Я третий день тебя дозваться не могу, ты что, где-то оставил зеркало? Какого жмыра ты прогуливаешь занятия? Что с тобой такое? Ответить я не мог бы, даже если бы и хотел. Патронуса не наколдуешь, когда в руке палочка пляшет. Я и пытаться не стал – побрёл прочь с дороги, куда глаза глядели, не забыв повернуться спиной к Лондону… Тогда-то они мне и встретились. На глухой тропе в стороне от проезжих дорог, на холме, в лиственном весёлом лесочке… - Паренёк-паренёк, отчего гуляешь так поздно? Первая возникла передо мной почти без шума, только палые листья чуть шелохнулись под лёгкой поступью. Девчонка как девчонка: венок из плюща на распущенных волосах, зелёная майка, вельветовая куртёнка, потёртые джинсы, вроде даже губки подкрашены. - Паренёк-паренёк, отчего один в такую славную ночку? Вторая тенью выступила из кустов: смешливая курносая мордашка, вязаный свитер, вельветовые зелёные брючки, пушистые хвостики волос над острыми ушками. - Паренёк-паренёк, отчего молчишь? Ой, да ты красавчик! И тут уж одновременно объявились всей стайкой, соткались из сумерек справа, слева, вокруг, позади меня. Не будь я так пьян, давно бы их учуял. Хорошенькие, кудрявые и нет, рыжие, тёмные, разные. Девчонки как девчонки, и одеты почти по-обычному… Правда, на каждой что-нибудь зелёное и что-нибудь коричневое есть непременно, а так – ничего. Не приглядись – и не заметишь, что из-под длинных штанин и юбок вместо туфелек или кедов торчат лёгкие оленьи и козьи копытца. - Привет, красавицы! – помахал я им в ответ. – Выпьете со мной? – и протянул им непочатую бутылку. Они переглянулись и расхохотались. И смех был такой славный, заразительный, что вся тяжесть с души мигом улетела куда-то. Ну, вот и всё, – подумалось мельком, – не придётся бежать до самого моря. Смерть всё-таки нашла меня. Поиграла, проголодалась и вернулась. - Выпьем, выпьем с тобой, паренёк! Отчего не выпить? Выпьем, но только если ты с нами станцуешь! - За честь почту, красавицы! Только не на тропе же? Здесь ведь где-то поблизости ваша полянка, я угадал? - Хочешь на нашу полянку, красавчик? А не боишься? - Двум смертям не бывать, красавицы. А кому выпало вас встретить, тому и помереть не жалко. - Ай, паренёк, да у тебя мёд на языке! Такой хорошенький, да ещё и врунишка. Повезло нам на добычу сегодня ночью… А сознайся, паренёк, много девчонок успел обмануть на своём веку? - Только одну, красавицы, только одну. Что, хотите отомстить за неё? - А ты торопишься паренёк? Ночь ведь только-только началась… Хотел бы рассказать, какая она из себя, их полянка, да вряд ли получится. И рассказывать я не мастер, и пьян был изрядно, да и сдаётся мне, что для всякого она выглядит по-своему. Для меня над ней то висели в воздухе свечи, как в Большом зале, то трещали без дыма факелы, как в гриффиндорской гостиной, то мигала светомузыка, то горели костры… И ещё помню луну – огромную, полную, яркую, как фонарь – а ведь должна была быть на ущербе. И не было там, на лужайке, никакого утоптанного места: всюду росла ровная мягкая травка; а между тем ногам моим было ровно и гладко, как на паркете, когда глейстиги, смеясь, втянули меня в свой круг. Откуда-то ударила музыка – и мы припустили. Куртку я скинул сразу под их заливистый смех, понимая, что и без неё у меня шансов считай что никаких. Половина хмеля успела слететь от встряски, и всё же слишком много виски оставалось ещё во мне, и слишком много я пробежал сегодня, и слишком давно я не спал… Но самая красивая из плясуний, длинноволосая, в короне из листьев, с глазами как ночь, вышла против меня и выдала первое коленце – и я повторил за ней, удивляясь, откуда берётся сила: будто Таранталлегру кто на меня наложил. Пьяные ноги мои частили, не спотыкаясь, отбивали чечётку, неслись в сумасшедшем сете; и на партнёршах моих не было больше ни джинсов, ни курток – только небелёные холщовые платья-рубашки, с плетёными поясами, с разрезом в шагу. - Эгей! Шибче! День – чтобы спать, ночь – чтобы плясать! Пляши с нами, паренёк! Джига и рил, контрданс и кейли, степ и хайланд, шотландский хайланд во всей его оленьей красе… Не все их пляски я знал, но как-то постепенно заметил, что знакомые танцы выходят ловчее и берут меньше сил. Довелось-таки добром вспомнить тётю Друэллу… - Эгей! Да ты славный танцор, паренёк! Быстрее, скрипки! Отменная будет ночка! А весёлая ночка неслась по кругу, не убывая, и весёлая смерть глядела на меня их глазами: жёлтыми и зелёными, как у коз, карими, как у оленей, шальными, как у девчонок на шабаше… - Паренёк-паренёк, чьё сердце тебя ищет? - Ничьё, красавицы. Никто меня не ищет, никто не ждёт, никто по мне не заплачет. Спляшем! Голова моя мало-помалу прояснялась на ночном ветру, но длинноволосая – как видно, вожак их стайки – на ходу откупорила и пустила по кругу мою бутылку. Когда дошёл черёд до меня, я глотнул от души: понимал, что кураж мой кончится вместе с хмелем, и не хотел трезветь. - Паренёк-паренёк, чьему сердцу из-за тебя не спится? - Ничьему, красавицы. Никому я не нужен. - Ой, лукавишь, паренёк. Я его слышу, чьё-то сердце. Верно, та, что ты бросил, по тебе тоскует? Я фыркнул. Если б и стала Мэри МакДональд из-за меня ночи не спать, то разве что желая мне провалиться. - Лучше спляшем, красавицы. Что-то вы загрустили. Может, станцуем вольту? И зазвенели невидимые бубенцы, и вновь напротив меня встала длинноволосая, принимая вызов, – а я плясал и вспоминал Джейми, летящего мне навстречу, Джейми растрёпанного, Джейми смеющегося, Джейми счастливого… Джейми, кружащего в танце невесту на собственной свадьбе. - Паренёк-паренёк, чьё сердце тебя держит так крепко? - Ничьё, королевна. Весь я твой нынче ночью, пляши со мной сколько хочешь… - Паренёк-паренёк, скажи, как её зовут? Мэри? Лукавишь, красавчик – не так зовут её, ту, чьё сердце бьётся вторым голосом у тебя в груди… Кто-то держит тебя прямо сейчас, не отпускает, не отдаёт мне. Скажи мне, счастливчик, – и прижалась на миг, дохнула на меня запахом леса, – скажи, как её зовут, твою любовь? - Моей любви нет дела до меня, королевна. Может, она и пляшет сейчас, да не со мной. А ты умеешь вальс танцевать? Только чур, музыку я выбираю! Я щёлкнул пальцами – и над лесной полянкой грянула «Лайла». И снова преобразились лесные плясуньи, опять стали похожи на земных девчонок; только на той, что я держал в объятиях, был зелёный шёлк, а не потёртый вельвет. Глаза у неё блестели… Да. Бывают, брат, такие песни, чья магия бьёт навылет женское сердце. Но есть ли сердце у лесной нечисти, я не знал; а вот то, что острым копытцам привычней подпрыгивать, чем скользить – это заметил. Песня кончилась, и тут же вся стайка затопотала недовольно: - Эгей! К чёрту вальс! К чёрту вальс! По-старому лучше! Ясно, что неистовыми деревенскими плясками они меня уморили бы быстрее, чем бальными па. Я не надеялся выжить, да и не хотел, но что-то мешало сдаться на их милость. Блэковский гонор, чтоб его. Ну не умеем мы уступать без боя, что ты будешь делать! И под чужую дудку плясать не любим. Но уже звучала кадриль, и партнёрши сменялись передо мной одна за другой… - Паренёк-паренёк, чей чёрный волос связал твоё сердце? Развяжи, он плясать мешает… - Не спрашивай, ясноглазая. Много будешь знать – скоро состаришься. - Паренёк-паренёк, чей рыжий волос вокруг твоей шеи? Сними его, он тебя душит… - Ничего там нет, кудрявая. Тебе померещилось. - Паренёк-паренёк, чей белый волос… Ой! Жжётся! Да она ревнивая, твоя девчонка! - Нет у меня девчонки, тростиночка. Не знаю, чей это волос, и знать не хочу. Всё чаще бил бубен, всё задорней частили скрипки, надрывалась волынка… - Эгей! Быстрее! Выше! Славная ночка! Мне бы давно споткнуться от усталости и хмеля, но что-то держало на ногах, раз за разом добавляло дыхания; сердце билось что было мочи и тоже, как и я, не хотело сдаваться. Нелегко надорвать его, молодое сильное сердце… - А по-цыгански можете, красавицы? Я снова щёлкнул пальцами – и скрипка взвилась выше звёзд, мелким бесом рассыпался бубен… Словно блеснула зубами в улыбке и вошла с нами в круг сестра приятеля, смуглая длиннобровая Сара, которую не видал я уже три с лишним года; пацанка Сара, двумя годами старше меня и на полторы головы ниже. И лесные плясуньи танцевали со мной её танцы: и круговую, и «с выходом», и кстати подвернувшийся венгерский чардаш, и сербское коло… - Эгей, красавицы! Что загрустили? Видно, настоящий цыган вам ещё не попадался! Вот уж кто уплясал бы вас прежде, чем вы его уплясали! - Ай, счастливый, позолоти ручку! Ай, славно, красавчик! А что ещё ты умеешь? Покажи! Покажи! Лёгкие горели уже, рёбра прогибались при каждом вздохе, но вот диво – ноги держали. Всё, что умел, я вспомнил в ту ночь, даже френч-канкан, в озорную минуту тайком от мужа показанный твоей бабкой. Смех звенел и перекатывался над поляной, в воздухе мелькали копытца… - Паренёк-паренёк, да с тобой весело! Останешься жить с нами в лесу, кудрявый? - Куда ж я денусь, красавицы? Кто встретил вас, тому обратной дороги нет. - Зачем так говоришь, чернобровый? А вдруг мы тебя отпустим? Есть ведь обратная дорога, ты сам знаешь, что есть… - Никуда я не хочу, красавицы. Не надо мне обратной дороги. Громче, музыканты: ночь короткая, а мы ещё и не начинали! Футболка прилипла к рёбрам – на ней сухого места не было, хоть выжимай. Но мне всё было мало; пропадать – так с музыкой; я щёлкнул пальцами – и грянул «Би Боп». Я подхватил ту, что стояла ко мне ближе всех – весёлую, с хвостиками – и завертел её, как вертел девчонок на дискотеках. И как самая обыкновенная смертная девчонка, она завизжала в восторге, и раскраснелась, и растрепались её золотистые хвостики… А на очереди уже стояла другая, третья, десятая… Они были смешные, непоседливые, любопытные, как козлята, их хотелось почесать за ушками, а не сердиться на них. Да… На них невозможно было сердиться – даже когда они тебя убивали. - Паренёк-паренёк, тебе жарко? Сними её! - Сними, красавчик! - Сними! Сними! – и десяток маленьких рук одновременно затеребили мою футболку. Я мигом стащил её, раскрутил и запустил в темноту; они захлопали в ладоши. - Так лучше! - Так лучше! - Эгей! Эгей! Где музыка? Ночь ещё только начинается! А ночь и правда не двигалась: сколько бы часов мы ни плясали, ненастоящая полная луна так и не стронулась с места, словно нарисованная на театральном холсте. Длинноволосая снова пустила по кругу бутылку; я удивился, что они тоже, оказывается, умеют в Подзаправку – но вкус у виски был другой, лучше и крепче, чем прежде, и от него как будто прибыло сил… - Эгей! Эгей! Спляшем! И я снова кинулся в танец, как в омут. Свинг, твист, буги-вуги – всё выдал им, что умел, выложился на всю катушку, и как-то не заметил, как над поляной в один прекрасный миг вдруг воцарился туман, и в нём зазвучал медляк. - О ком ты грустишь, паренёк? – длинноволосая прильнула к моей груди, заглядывая в глаза, – кто она, та, кого ты любишь? Скажи, неужели это и впрямь так сладко – любить? - Горько, королевна. Очень горько. - Так зачем же пить, если горько? Смешные вы, люди! – и привстала на цыпочки, подставляя мне тёмные губ. – Поцелуй меня, паренёк. Поцелуй меня, как ту, о ком ты грустишь. - Не могу, королевна. Я ни разу её не целовал. - Шутишь? – она уставилась на меня во все раскосые чёрные глаза. – Целовал ту, кого не любил, а ту, что любил – ни разу? - Бывает и так, королевна. Бывает и так. - Ну тогда, – прошептала она, прижимаясь теснее, – поцелуй меня так, как не целовал никого и никогда, синеглазый… От неё пахло мехом, лесом, зверем, прелой осенней листвой. Пахло чистотой, ночью и ветром. Человеком не пахло вовсе; чувство было такое, будто вылизываю мордочку оленёнку. Смешному, глазастому, с тонкими ногами, подвижными ушками, с хвостиком-флажком и белой салфеткой пониже него… как у Сохатого. Она всхлипнула, притянула меня ближе к себе; руки, лежавшие у меня на плечах, вдруг сжали их, спустились ниже и зашарили по спине… и тут же поцелуй оборвался, раздался вскрик боли и возмущённый клёкот. Объятия распались. Королевна глейстиг стояла передо мной, посасывая укушенный палец. Я почувствовал, как возмущённо встряхивает перьями, переступая с лапы на лапу, орёл на спине. - Ты обманул меня, синеглазый, – обиженно глядя, сказала плясунья, – есть у тебя невеста! Да ещё и не простая, если умеет ставить такие клейма. - Прости, королевна, это всего лишь татуировка… - Да как же, «всего лишь»! Тогда откуда тот чёрный волосок у тебя на сердце, что держит и не даёт ему разорваться? - От умершей матери, королевна. - А поводок из рыжего волоса, что не даёт сбиться с дороги? - От… – я запнулся, – от жены друга, наверное… Поверь мне, я о ни о чём таком не просил. - А белый волос, – она заговорила тише, – белый, как лунный свет, тот, что вплетён в твои кудри и не даёт к тебе прикоснуться? Он от кого? - Не всё ли равно, королевна? От той, чьего колечка нет у меня на пальце. Прощальная месть, должно быть. - Передай ей, – длинноволосая отступила на шаг, – что мы не ссоримся с Дивным Народом. Как по команде, следом за ней на шаг отступили все остальные. - Прощай, синеглазый, – помахала она рукой, – весело было с тобой, но у нас своя дорога. Жаль. Оставила бы тебя себе, да ты мне не по карману… Держи на память! – и бросила мне в лицо свою корону из листьев. Я машинально поймал её, а когда отнял от лица, никого уже не было – только смех ещё висел над поляной да едва шуршала трава под убегающими копытцами. Я постоял, не веря своим глазам, сделал пару шагов на нетвёрдых ногах – и колени мои наконец подломились. Земля поднялась дыбом и кинулась мне навстречу. …Глаза я открыл, оттого что прямо в них светило солнце. Лежать было зябко: лесной мох холодил голые рёбра, а курткой почему-то я укрыт был сверху, как одеялом. Рядом валялись пустая бутылка и наполовину рассыпанная корона из листьев. То ли наяву всё было, то ли в белой горячке привиделось… Я попытался встать – и не сразу смог: всё тело ныло, как избитое. С трудом просунул руки в рукава куртки, застегнулся кое-как и поплёлся нога за ногу сам не зная куда. Остановился, когда кусты внезапно кончились и передо мной откуда ни возьмись возникла парковая аллея со скамейками. Что за чёрт, пьяный или нет, но я точно помнил, что вчера набухался в непроглядной глуши, миль за сто, если не больше, от ближайшего парка! Голова кружилась и соображать никак не желала. Я присел на скамейку подумать и снова заснул… На сей раз меня разбудил Патронус. Джейми явно был в ярости, если не побоялся послать его средь бела дня сам не зная куда: - Какого драккла, Бродяга?! Ты что вытворяешь? Имей в виду, прикрывать тебя я больше не буду! Прекращай этот цирк, нашёл время для розыгрыша! Серьёзно говорю, если не объявишься до конца занятий, я тебе уши надеру! Я кивнул, попытался встать… и заснул снова. Но вслед за оленем примчался волк. Потом опять Сохатый, потом Хвост, потом лань. Орали, звали, не давали заснуть… У меня глаза слипались, я не хотел просыпаться, не хотел куда-то идти, какая-то часть меня всё ещё плясала там, на лесной полянке… - Бродяга, ты живой?! Ради Мерлина, откликнись, скажи, что это не твой байк нашли на шоссе под Абердином! Сири, ты слышишь меня?!! Это был голос Джейми. Голос хозяина, и в нём звучали слёзы. Джейми плакал? Из-за меня?! …Я поднял голову. Переждал волну головокружения. Поморщился. Сел. Попробовал подняться на ноги. Не вышло. Пришлось приставить палочку к виску и прохрипеть: «Эннервейт!» Подействовало не сразу. Сперва пару раз вывернуло наизнанку какой-то зелёной дрянью, но потом стало легче. Я дождался, пока в голове перестанет шуметь, встал, сделал пару шагов, прислонился к стволу ближайшего дерева и закрыл глаза. Лицо хозяина всплыло в памяти, как живое, отчётливо до последней веснушки. Сосредоточиться – представить результат – захотеть… Патронус сорвался с конца палочки и улетел, унося послание: - Всё о’кей, Сохатый. Я цел. Скоро буду дома. На ответ ушли последние силы, но это было неважно. Хозяин позвал меня. Пора было возвращаться. Я доковылял до паркового указателя и почти не удивился, обнаружив себя в Лондоне, в Голдерс-Хилл. Лесная нечисть, чтоб её. Куда захочет, туда и выведет. Да тут ещё и рыжая постаралась… Я убедился, что поблизости никого, перекинулся и на разъезжающихся лапах потрусил в сторону дома. И не хотелось ни вспоминать, ни думать о том, чей это голос звал меня тогда на разбитом шоссе… Из дневника Люциуса Малфоя. Лето 1978. Тоска, тоска, тоска. Самое сложное в работе министерского винтика – это найти себе занятие на день. Бессмысленные, рутинные поручения начальства отняли бы весь день у человека без воображения; к несчастью, себя я к таковым причислить не могу. Запутанный и громоздкий механизм служебных взаимодействий мне уже более-менее ясен, так что, покончив за пять минут с заданием, выданным на полдня, всё остальное время приходится попросту убивать. Причём убивать по возможности так, чтобы не попасться начальству на глаза и не нарваться на новое задание, столь же бессмысленное. От скуки поставил прослушку во всех курительных, рекреациях, в туалетах за зеркалами – словом, там, где теоретически может происходить хоть что-нибудь интересное. Собрал кучу сплетен и бесполезной личной информации. Кабинеты начальников среднего звена, как правило, экранированы; впрочем, беда не в этом, а в том, что и в них тоже, увы, ничего важного не случается. Кабинеты наивысшего начальства для меня пока terra incognita, но и на них я не возлагаю особых надежд: крупные интриги проворачиваются в более приватной остановке. Ну, а для того, чтобы знать, кто и в какой позе имеет или не имеет свою секретаршу или секретаря, не обязательно даже переступать порог министерства. Жаль, что пока не удалось подробнее расспросить отца о той русской технике создания автоматонов… как бишь они их называют? Кажется, попросту «дубли». Идеальный способ находиться в нескольких местах одновременно. Учитывая, что с моими служебными обязанностями вполне может справиться даже дрессированный крап, а уж тем более хорошо обученный голем… Только что пришла шальная мысль: а что, если большинство чиновников именно так и поступают? М. б., все эти карикатурные фигуры за столами, в коридорах, в курительных, изо дня в день привычно несущие один и тот же унылый вздор, – это автоматоны в обличье своих создателей, а прообразы их тем временем наслаждаются свободой под Оборотным зельем? Почему нет? Сам я, во всяком случае, при малейшей возможности намерен воплотить эту фантазию в жизнь. К слову, о пресловутом зелье… П. всё больше меня беспокоит. У меня стойкое впечатление, что навязав ему лабораторию и контракты, я отнюдь его не обрадовал. Нет, разумеется, все заказы выполняются в срок, а очередная экспериментальная партия Оборотного почти готова, но… Но. Воодушевления в его глазах, которое я с такой радостью предвкушал, нет как не было. Более того, кажется, долг передо мной откровенно его тяготит. Отец опять прав? Или дело обстоит ещё хуже: потеря интереса знаменует скорый упадок таланта, как, по слухам, часто случается с его собратьями по ранней гениальности? Не дай Мерлин… Страшная участь. Блэкстоун по-прежнему пуст. Совы возвращаются ни с чем. Жемчужина оставлена в Хогвартсе. Пора перевернуть страницу, Люциус Малфой. Продолжать попытки было бы смешно. Во всяком случае, это не повод и дальше отказывать себе в маленьких удовольствиях. *** Оно наконец готово! Не могу дождаться вечера. П. ручается за шестичасовое действие, и, по его словам, это ещё не предел. Что ж, посмотрим. Поймал себя на том, что выбираю волос для сегодняшней пробы, как девица выбирает платье к первому балу в новом сезоне. Полный успех. Почти семь часов свободы и удовольствия. Никаких побочных эффектов! Меняется голос, походка, даже некоторые жесты. Поймал себя на том, что время от времени тянусь к несуществующему карману – видимо, за портсигаром. «Платье» моё тоже оказалось весьма удачным – он профессиональная модель из Германии, и волосы его мне достались недёшево – во всяком случае, физическая форма у него превосходная. Времени хватило на то, чтобы вдоволь потанцевать, не спеша выбрать жертву и со вкусом её (его) обработать. Добыча не разочаровала. Весьма недурной брюнет несколько восточного типа, к счастью, достаточно опрятный (терпеть не могу эту их манеру не сводить волосы на теле) и в меру темпераментный. Приятное разнообразие после супружеской диеты, но… ничего экстраординарного. Увы. Я давно отучил себя от несбыточных ожиданий. Да оно и к лучшему – как мы теперь знаем, потеря власти над собой чревата стихийным выбросом, что было бы в моих обстоятельствах совершенно ни к чему. Нельзя ожидать каждый день того, что случается раз в десять лет. Неповторимые ощущения на то и неповторимые, чтобы таковыми оставаться… Бог ты мой, я рассуждаю, как старик. *** Очередная сходка в замке у Н***. На редкость подходящее место, кстати: очаровательная руина примерно конца четырнадцатого – начала пятнадцатого века, кое-как благоустроенная при Елизавете и с тех пор благополучно ветшающая в небрежении. Настоящая находка для знатока… если бы каким-нибудь чудом таковой здесь оказался. Сами хозяева, впрочем, едва ли в восторге от своего обиталища, судя по кислым физиономиям (да и судя по тому, что оказались в наших рядах, уж по чести-то сказать). Наш орден, увы, – прибежище глупцов, честолюбцев и отчаявшихся… (NB: и к какой же из трёх категорий отношусь я сам?) Тешил себя изучением архитектурных красот да горькими рассуждениями, пока не прибыла М. со своей неизменной свитой. Родство с Э. теперь играет мне на руку: он каждый раз с порога устремляется ко мне с приветствием и увлекает её за собой. Мы немедленно становимся центром внимания. М. скучает здесь не менее отчаянно, чем Э. и чем я сам, и с тоски рада любому собеседнику. Чего я только не отдал бы когда-то в школе за тот шанс, который постоянно сопутствует мне теперь! Она по-прежнему неотразима. Вот и сегодня улыбка на её лице мгновенно преобразила готический склеп, по ошибке именуемый здесь парадной залой, в декорацию для приятнейшего вечера. Не странная ли ирония судьбы? Девушка, буквально созданная, чтобы производить фурор в любом, самом изысканном или самом пёстром обществе, волей случая оказалась заброшена в этот унылый отстойник недовольства, где её некому оценить и где её при каждом появлении пожирает яростным взглядом единственная соперница… Б. ни на йоту не снизила градус ненависти. Безукоризненная холодность М. к предмету её страсти либо не оценена по достоинству, либо не принята во внимание. М.б., дело в том, что наш кружок своим оживлением нарушает ту атмосферу мрачной истерики, которую так старательно пестует она сама? Или – кощунственное предположение – мою дражайшую свояченицу снедает не ревность даже, а банальная женская зависть? А я? Что чувствую я сам? Подростковое желание сбавило обороты, но сказать, что освободился от её чар, я всё ещё не могу. Очарование М. стало более тонким и по-прежнему кружит мне голову. Оба мы делаем вид, что прошлое забыто, осталось в детстве, и между тем оба знаем: подай она мне хоть малейшую надежду, я действовал бы не задумываясь. Уговор с женой и даже дружба с П. не остановили бы меня. В конце концов, мне уже не семнадцать лет. Есть много способов не скомпрометировать женщину и не попасться самому. Но правда в том, что шанса воспользоваться этими способами она мне не даст никогда. Мне не дозволено обольщаться: пусть сейчас я её союзник по светскому злословию, но союз наш эфемерен. Стоит мне переступить невидимую границу – и весь огонь её остроумия обратится против меня. Отвергнутый поклонник смешон. А Малфои не бывают смешны. И всё же, и всё же, и всё же… Не лги себе, Люциус. Будь она по-прежнему единственным предметом твоего помешательства, страх неизбежного поражения тоже не остановил бы тебя. Увы! Ты рискуешь умереть от голода, как Буриданов осёл между двумя охапками сена. *** Батюшка нынче выразили недовольство. Ожидаемый наследник ожидается слишком долго. Что поделать, – отшутился я, – важные персоны часто заставляют себя ждать. Разумеется, его это не смягчило. В самое ближайшее время мне следует быть готовым к бесцеремонному разносу наедине. Наивно было бы полагать, что мои отлучки по вечерам прошли незамеченными. Мне предстоят несколько на редкость омерзительных минут; что поделать, всё на свете имеет свою цену. Ты переживёшь это, Люциус Малфой, как благополучно пережил немало подобных унижений. Потом, в другой вечер, ты заставишь какого-нибудь симпатичного магла поплатиться за всё, что вытерпел сам; потом – не сейчас. *** М. не понимает, почему даже самые воспитанные из нас так чудовищно обращаются с магической нашей прислугой. Э., разумеется, только пожал плечами: в их доме не принято подобное варварство. Остальные стыдливо промолчали, сопя носами и явно не решаясь ей намекнуть, что она лезет не в своё дело. Что я должен был ей рассказать? Что большинство родителей, оставляя детей на своих домашних фэйри, используют последних не только как нянек, но и как шпионов? Что нет болезненней раны для сердца ребёнка, чем предательство того, кто его вынянчил? Что всякий младенец, когда-то обожавший свою Нэнни, Тинки, Лэмми или своего Гвервила, Бипа, Добби, успевает люто возненавидеть их даже раньше, чем становится подростком? Что ненависть эта крепнет годами и десятилетиями, потому что осквернённые воспоминания детства тускнеют, а покорные орудия беспощадного родительского надзора по-прежнему мозолят глаза «молодому хозяину»? Что даже я, выращенный и воспитанный смертными женщинами, прошедший школу с. А., порой не могу сдержать гадливости при виде раболепной мины Гвервила – при этом прекрасно сознавая, что его привязанность ко мне вполне искренна, а сам он ни в чём не повинен, ибо вся его природа и суть его магии не позволяют ослушаться главы семьи и владельца дома? И вот проходит множество лет, и «молодой хозяин» становится хозяином полноправным, получив, наконец, в руки подлинную власть над своими бывшими невольными мучителями… Но разве ненависть и презрение, вросшие в плоть и впитавшиеся в кровь, от этого исчезают? Увы, нет. И вот уже новый семейный тиран беспощадно срывает зло на покорных рабах, а потом в свой черёд приставляет их соглядатаями к детям и внукам… Нет ничего омерзительнее этой практики, но домов, где от неё отказались, ничтожно мало – правда, к числу их, на моё счастье, принадлежат Розье и отчасти Блэки – но только отчасти. Почему-то вещи, категорически отвергаемые в целом, общество считает вполне приемлемыми в пределах семьи. Принято утверждать, что мы не вмешиваем прислугу в наши счёты между собой. Вот только на деле утверждение это не выдерживает не только критики, но попросту пристального взгляда… …И как прикажете объяснить всё это девушке, выросшей по ту сторону Барьера? Пришлось ссылаться на древние предрассудки, проводить аналогию с магловским Кровавым Наветом и в качестве встречного примера выдвигать собственную очаровательную тёщу – хвала Мерлину, сумевшую предохранить от этого порока даже старшую из своих дочерей, не говоря уж о младшей. Н., действительно, преподнесла мне в этом смысле очередной приятный сюрприз. Вся прислуга в доме на руках носить готова молодую хозяйку. Отец держал их в чёрном теле, и я уже привык, что все мои распоряжения, кроме самых простых, всегда выполняются только с его одобрения, то есть либо с запозданием, либо с поправкой на его ранее данный приказ. Я полагал, что ей тоже нелегко будет добиться повиновения. Как бы не так! Она прибрала их к рукам в мгновение ока. Не далее, как третьего дня на моих глазах паршивец Гвервил в ответ на требование отца подать обед на час раньше посмел заявить ему, даже не сморгнув, что он, мол, «спросит у миледи»! Отец опешил, а мятежник, разумеется, поспешил испариться. Я не стыжусь признаться, что откровенно наслаждался сценой. Но когда яростное око громовержца обратилось на меня, поспешил поправить маску и невинно пожать плечами: - Вы сами, собственными руками, сэр, сделали всё, чтобы ввести в этот дом хозяйку. Отныне прислуга и распорядок дня – это её забота, не так ли? - Чёрта с два какая-то девчонка будет командовать в моём доме, – отрезал он в ответ. И несмотря на его слова обед был подан в обычное время, причём ни на чьих ушах и пальцах это никак не отразилось. Ни одного пластыря. Странным образом с недавних пор эта деталь вообще куда-то делась из нашего обихода. Зато, напротив, вошли в обиход мелодичные, произнесённые вполголоса фразы: «Спасибо, Гвервил, и передай, пожалуйста, Тилли, что я ею довольна»; «Прекрасно, Мерчи, просто великолепно»; «Ничего страшного, Кокки, просто убери это, и всё»… Блаженная иллюзия Блэкстоуна, мягкие интонации с. А. в голосе племянницы… Всё-таки кровь – великая сила, как бы банально это ни прозвучало. *** Блэкстоун по-прежнему пуст, и письма по-прежнему возвращаются. Либо это опять талисман ненаходимости, либо адресата моего нет на континенте. Что ж, он вполне мог себе позволить традиционное путешествие, чтобы развеять тоску… Медовый месяц с Поттером, чёрт бы его побрал!!! Одна мысль об этом сводит меня с ума. М., по крайней мере, не заставляла меня ревновать… Не в этом ли секрет моего охлаждения к ней? И не в этом ли вся тайна моей одержимости С.? Всё как в детстве: нам проще пережить потерю игрушки, чем уступить её сопернику… Малфои, впрочем, не допускают ни того, ни другого. У меня попросту нет выбора. Собственность одного из Малфоев должна быть возвращена во что бы то ни стало. Это уже вопрос принципа. И всё же где он, чёрт его побери? Я почти на грани того, чтобы послать Патронуса. Осень 1978 Тучи сгущаются. Мерзкое ощущение опасности, подступающей ниоткуда и отовсюду одновременно. Отец не хочет говорить со мной, а больше ни с кем обсуждать это я не могу. Лорд на собраниях держится всё надменнее, раболепство его ближайшего окружения уже переходит все границы. Не хочется вспоминать о том, что к этому ближайшему окружению я волей-неволей принадлежу, но что делать? Передо мной уже вот-вот вплотную встанет вопрос о том, почему я один до сих пор не следую общему примеру. Б. испепеляет меня взглядом на каждом шагу. Перед слепой приверженностью её кумиру отступает даже ревность. Кажется, цель её жизни в том, чтобы заставить пасть перед ним на колени – не весь мир, нет, – но всех, кто в её сознании олицетворяет собой «весь мир». М. б., родителей? Или светских знакомых, возмущённо шептавшихся когда-то у неё за спиной, если она заявлялась к ним с безродным новым любовником так же бесцеремонно, как привела его в Малфой-Мэнор? Во всяком случае, её разъярённый взгляд сверлит мне спину всякий раз, как я отделываюсь простым поклоном, приветствуя его. М., Э. и весь их кружок следуют моему примеру. Но они всё-таки обычные новобранцы, в то время как я – т. н. «доверенное лицо». Правда, вопреки отцовским настояниям, отнюдь не стремлюсь этот факт афишировать. Но стремления мои, похоже, никого не интересуют: с афишированием Лорд вполне справляется сам. Чем упорнее я стараюсь держаться (и заодно держать М.) от него подальше, тем упорнее он находит предлоги для милостивых бесед. Ему доставляет удовольствие подзывать меня к себе, как мальчишку; причём если я пытаюсь игнорировать его жест, он подходит сам. Разумеется, доставить ему лишний повод, чтобы таращиться на М. вблизи, я отнюдь не жажду. Приходится послушно спешить на зов. И кажется, нынче я-таки доигрался: он спросил меня в лоб, в курсе ли моя молодая жена, что её муж флиртует с полукровкой. Пришлось ответить с оскорблённым видом, что репутация М. вне всяких подозрений и что Н., будучи сама порядочной женщиной, не страдает галлюцинациями и не видит того, чего нет. Этой болезни, насколько я знаю, подвержены как раз те, кто судит других по себе. Впрочем, знай я, что кому-то это кажется неприличным, я бы, разумеется, воздержался от болтовни с собственным шурином и его друзьями в окружении свидетелей. И в любом случае, неужели нашего вождя и сюзерена волнует подобный вздор? Он хмыкнул и скосил глаза на свою спутницу. Мои слова о порядочных женщинах адресовались ей, и он это понял, как и она сама. Прозвучало как весьма грубый выпад, в прямом переводе «чья бы корова мычала». И кажется, он был рад унижению своей метрессы. На свой счёт он оскорбление попросту не отнёс. Отпустил меня милостивым кивком со словами: «Мы ещё поговорим на эту тему, о скользкий друг мой». Кажется, он хотел мне польстить? Тогда ему это не удалось. Его комплимент меня, прямо скажем, не осчастливил. «Скользкий друг»? Недостаточно скользкий, чёрт возьми, если дал загнать себя в такую ловушку. Я ступаю по чертовски тонкому льду… …А ведь, по словам отца, ещё лет двадцать назад этот человек был поразительно хорош собой… Что за смысл проводить над собой черномагические эксперименты до полной потери людского облика, чтобы потом, спохватившись, лезть из кожи вон в попытках изобразить Казанову? Кому и что он хочет доказать? Возможно, Б. влюбилась в него ещё ребёнком? Впрочем, даже не пытаюсь понять логику её безумия. *** Просматривал списки новых служащих за сентябрь, и – о сюрприз! – «Аврорат, курсанты Блэк С. О. и Поттер Дж. Ч.». Всё-таки здесь… Наконец-то служба приобретает хоть некоторый интерес. Итак, срочно нужны знакомства в Отделе Магического Правопорядка! *** Я, кажется, с ума схожу. Позавчера ночью, точней, рано утром, в Блэкстоуне сработали-таки долгожданные сигнальные чары. Я, разумеется, ни минуты не подумав, подхватил плащ и кинулся туда. И, разумеется, опоздал. Застал только шлейф пыли и бензиновой гари на подъездной аллее. Объект моей охоты вернулся к старым привычкам. Чары показывали только стремительно движущуюся точку на карте автомобильных дорог. Это продолжалось почти сутки. Пару раз он делал остановки, но такие короткие, что я не успевал аппарировать. И вот вчера ночью его perpetuum mobile наконец выдохся и замер на перекрытой трассе где-то под Абердином. Мне стоило некоторого труда вычислить координаты для аппарации, но я был на месте менее чем через четверть часа… Чтобы увидеть пустую трассу, дыру в аварийном ограждении и догорающие останки мотоцикла футах в ста от неё. Это неправда. Этого не может быть. Я твердил это себе, мечась по пустой дороге, по пустырю вокруг неё, по всем окрестным холмам. Этого не может быть. Я уже скоро сутки живу с этой мыслью. Это неправда. Этого не может быть. Я иду на службу, отвечаю на чьи-то приветствия, тупо смотрю в служебные бумаги… Это неправда. Я сижу за столом, что-то отвечаю отцу и жене, встаю, двигаюсь, зачем-то запираюсь в комнате, хожу из угла в угол… Этого не может быть. Он жив. Это неправда. Я же не нашёл его тела… Ничто не исчезает бесследно. Человеческая плоть не распадается на атомы от обычного взрыва. Не мог же он, чёрт его дери, поставить на свою зловонную колымагу какой-нибудь адский «реактор»? Или мог? Или всё это результат безумного эксперимента, неосторожность при колдовстве? Или похищение? Нет, нет, нет, нет, заткнись, Люциус, просто заткнись. Это неправда. Этого не может быть. Он жив. Ты плохо искал. Вот и крохотная заметка в местной магловской газетёнке: их полиция тоже ничего не нашла. Он жив, чёрт возьми, Гримы так просто не погибают… Гримы. Люциус, ты идиот. Такой же идиот, как маглы. Ты наложил на каждый куст в округе «Гоменум ревелио», но ты не вспомнил о собаке! И маглы тоже наверняка не обратили бы внимания на труп огромного пса, если бы он там был… Если. Он. Там. Был. Но его там не было. Не было вообще ничьих трупов – ни собачьих, ни человеческих. Я должен всё осмотреть ещё раз. Осмотрел трижды всё на три мили вокруг. Бесполезно. Вернувшись, пробрался в хранилище, чтобы заглянуть в поисковый шар. Отец голову с меня снимет, но какое, чёрт возьми, это имеет значение, если я всё равно ничего не нашёл?! Его нет. Нет ни в одном из двух миров. Что это, чёрт возьми, может значить? Только одно. Похищение. Проклятые родственнички из-под холмов по-прежнему лакомы до красоты. Или я всё-таки сошёл с ума? …А ещё отец, за завтраком просматривая «Пророк», по своему обыкновению отпускал комментарии, которые я не в состоянии был слушать. И поэтому чуть было не пропустил самое главное: - Однако, дешева же нынче сыновняя скорбь. Едва полгода прошло, как родители в могиле, а сын уже успел отпраздновать свадьбу. Ещё и извещение публикует с запозданием чуть ли не в неделю, на последней странице… - О ком вы говорите, сэр? - О младшем Поттере, разумеется. Он женился. - И на ком же? - На какой-нибудь полукровке, вероятно. По крайней мере, мне лично фамилия «Эванс» ни о чём не говорит. Что?!! *** Чёртов прогресс. Во всей Британии не найти подходящего перекрёстка для поискового обряда. В идеале куда лучше подошла бы женская магия, но никому довериться я не могу. В конце концов удалось-таки разыскать древнюю могилу самоубийцы, до сих пор не закатанную под асфальт, но где! Практически на помойке. На всякий случай наложил на всю округу Сомниум, чтобы на костёр не сползлись местные клошары. Запах ужасный. Люциус, Люциус, что ты творишь… *** Он жив. Слава Мерлину, он действительно жив… Я убью его. Задушу голыми руками, разорву, растерзаю, затрахаю насмерть, а потом забуду. Мордредом клянусь, забуду. Только сперва активирую татуировку и надену на него ошейник, чтобы впредь не было подобных сюрпризов. И наложу Империус для страховки. Жив и в Лондоне, поганец. Наглый, бесстыжий, неблагодарный щенок. Ненавижу. Где он был? С кем он, чёрт возьми, был?! Я убью его. Кажется, я пьян. Письмо, не дошедшее до адресата. Сны – это царство наших желаний, ты ведь знаешь об этом, волчонок? Нынче во сне ты стоял передо мной в цепях, как провинившийся слейв. Как пленник. Ты и был у меня в плену: я захватил тебя, я проник в твой сон против твоей воли… Я принудил тебя встать на колени. Я мучил тебя так, как ещё не мучил наяву. Я был зол, очень зол. Тебе придётся многое вытерпеть – очень, очень многое – прежде, чем гнев мой сменится раскаянием даже во сне… Ибо ночью ты в моей власти. Ты винишь в этом мой подарок, но чары тут не при чём. Это я сам, моя мысль, моя память проникают в твой разум по открытой дороге сна. Во сне ты по-прежнему мой, даже если наутро не помнишь этого. Когда ты просыпаешься на мокрых простынях и не можешь понять, что же тебе снилось – знай, что ты был у меня на свидании. Когда утром находишь на себе синяк или пятно поцелуя, которым нет объяснения, – знай, что это памятка от меня. Я, как призрак, выслеживаю тебя в темноте. Я по-прежнему владею тобой втайне от тебя самого. Я с тобой всегда, когда думаю о тебе, и как бы ты ни открещивался от своей памяти, забыть меня ты не сможешь. Нынче ночью я поставил тебя на колени. Я имел тебя жестоко и сладко, как никогда ещё наяву. Я вымещал на тебе целый год разлуки, забвения и унижений. Ты кричал взахлёб, ты сорвал голос, как наяву было лишь однажды; ты умолял меня продолжать, как не было ещё никогда. Не было. Пока ещё не было. Нынче ночью ты был в моей власти. И знаешь что? Все мои сны когда-нибудь да сбываются…