Денди и Бродяга

Площадь Гриммо, 12. Вот так-то вот, Гарри, малыш. Вот такой раздолбай был твой крёстный в девятнадцать неполных лет. И если бы не твоя мама… Это она ведь тогда вытащила меня с заклятой полянки. Точно она, я потом это понял. Когда смекнул, что тёти Дореины чары вывели бы меня по её чёрному волоску прямиком в Годрикову Лощину, при ней ведь там был мой второй дом. А Малфой – если только поверить, что он вообще здесь был при делах – затащил бы меня скорее всего к задней калитке Блэкстоуна. И только у одной из моих знакомых были рыжие волосы, и только она, Лили Эванс, знала, что мой дом теперь в Лондоне – вернее, не дом, а квартира. Только её поводок и мог привести меня туда. Её и больше ничей. Шею она мне, конечно, в тот раз намылила. Да… Староста – это, брат, диагноз. Но разнос был, прямо скажем, для формы. От Рема и то мне влетело сильнее. Зато никто, кроме неё, не сумел или не додумался вытянуть из меня подробности: где был, чего видел, почему пропал со всех радаров на целую ночь… Не знаю, поверила она или нет моему рассказу, но глаза у неё горели так, как от страха они не светятся. Знаешь, что она мне сказала, дослушав до конца? - Может, ты и врёшь, Бродяга, но слушаю тебя – и до смерти жалею, что не была на твоём месте. - Не надейся, Эванс. Не была бы ты на моём месте и быть не могла. Ни на женщин, ни на девчонок они не охотятся. - Ой, только не дави на больную мозоль, а? – выдала она в ответ. – Будто без тебя мало было причин жалеть, что родилась девчонкой… Да… Вот такая она была, твоя мама. Бедовая. После того случая она вечно меня тормошила насчёт такого, что не проходят в школе. Где прочесть подробнее про глейстиг, про брауни, про Народ Холмов; откуда я знаю про короля Оберона, раз Шекспира не читал; где найти легенду про Джона Аскгласса, и какое родство было между ним и Ровеной Райвенкло… Да помилуй, Гарри, ну что мне было отвечать? Мне это всё рассказывал в детстве Кричер, а потом дядя Альфард; ну, я и привык думать, что никаких книг об этом никто не пишет, потому что все эти штуки и без того каждой собаке известны. Что Ровена Райвенкло приходилась роднёй Королю-Ворону – об этом я слыхал в куче сказок, но сказки – они сказки и есть. Сроду я не задумывался о том, как там было на самом деле. То же самое со Старыми богами. Дядя о них рассказывал в детстве, тётя Друэлла тоже что-то говорила, даже леди мамаша частенько упоминала всуе… Ну хоть убей меня, я не вспомню, что от кого слышал и где все эти истории записаны. Я и про Мерлина отродясь ничего не читал, ну и что? Да кто про него читал, кроме Рема и твоей мамы? Никому бы это и в голову не пришло. Все знают, что в школе одна правда, дома другая. И что в книгах бывает только школьная правда. Ну, понятное дело, за вычетом таких книг, в которые лучше не лезть – мигом нарвёшься на тёмное проклятие, а то и нежить какую-нибудь вызовешь ненароком… А Лили была из тех, для кого всё на свете под вопросом. Понимаешь? Её не устраивали две разные правды. Ей подавай было только одну, но чур, настоящую. Я ей пытался объяснить на знакомом примере: - Эванс, ну как-то же ты живёшь в двух мирах сразу? В одном магия есть, в другом её нету. И то, и другое – правда. Как определить, который из них настоящий? Никак. Только признать, что в каждом свои правила. Так и со школой. В ней не законам магии учат, а правилам, чтобы все мы колдовали на один лад, а не как попало. И это нормально, так ведь? А на самом деле у магии больше лиц, чем нас на свете живёт. Куда больше. Всех не упомнишь и не угадаешь. Настоящей истории её мы не знаем: она же древнее нас. И это тоже правда. - Из твоих слов выходит, что по-настоящему научиться ничему невозможно. - И это ты мне говоришь, Эванс? А как насчёт фокуса с моим спасением? Что-то я про такие штучки тоже ни в одном учебнике не читал. Будешь уверять, что в библиотеке научилась из волос поводки плести? Она в ответ на это только брови подняла: - О чём это ты? – а у самой глаза были зеленущие и нахальные. Я так и продолжал звать её «Эванс», даже после свадьбы. Долго ещё продолжал… Да по чести сказать, замужество настолько мало её изменило, что не грех было и позабыть про фамилию. Это Сохатый изменился, а не она. Это он рад был напомнить при всяком удобном случае, что он теперь женатый человек. Это он после учёбы рвался скорей домой, чтобы остаться с ней вдвоём, а она только заявляла на это: - Я за Мародёра выходила или за домоседа? Айда на очередной урок по магловедению, лежебоки! И вела нас к «чёрным археологам», которые искали римские катакомбы под Лондоном, или к хиппи, или – самое смешное – к студентам-спиритам, которые ради прикола по старинным трактатам пытались духов вызывать... Джейми, не будь дурак, тут же накинул мантию и прикинулся духом. Смеху было тогда… Лили потом ему отвесила подзатыльник и поклялась, что больше на люди с ним ни ногой. Ха! Недели не прошло, как мы с такими же студентами вместе вышли на улицы – протестовать против войны на другом конце света. Чудно так: мы этих людей знать не знали и слыхом не слыхали про ту войну… как и они про нашу. И всё-таки мы с ними были заодно. Мы были молоды, как они, и так же хотели жить, и так же хотели свободы… Нам верилось, что в своём мире сражаться мы тоже будем и за себя, и за них. Пусть им это и невдомёк. Но больше всего из наших бродячих ночей мне всё-таки запомнилась музыка… да. Нас с твоим отцом обоих захватила магия рока, магия больших арен и эстрад под открытым небом; а вот Рем признавался честно, что слишком громкий звук бьёт ему по ушам, а запахи толпы раздражают нос. Ему больше по душе был джаз, и вскоре он от нас откололся. Пит вообще был до музыки не охотник; а вот скачки – это Лили сама жалела потом, что ему показала. Скачки, боксёрские клубы, букмекерские конторы – это он в момент освоил и прижился там, как дома. Сколько раз его за шиворот приходилось вытаскивать… ну да я не о нём веду речь. Так и вышло, что в конце концов стойкими рок-фанатами из пятерых остались только мы трое. Втроём и ходили на тусовки. Кстати, Лили призналась-таки, что «Роллинги» мои у неё самой в списке любимцев не на последнем месте. И даже смеялась, что от меня, мол, иного и не ждала, с моей-то фамилией: как, дескать, Блэку, да не запасть на «Окрась всё в чёрное»… И ведь угадала. Да… «Роллинги», «Пинк Флойд», «Секс Пистолс», «Рэймонс»… Много их было. Теперь они почти все – легенда. И среди прочих как-то запомнился один чувак… Солист. Сквиб как сквиб, как и большинство из них; вот только при виде него меня оторопь взяла. Не знал бы, что бастардов у Малфоев нет и не может быть, точно погрешил бы на Старого Эйби; ну не бывает такого сходства! Разве что волосы пострижены коротко, а так – вылитый Малфой: голова, лицо, осанка, профиль… Ну, может, не двойник, но брат родной. Та же порода. Я сам не заметил, как протолкался поближе к сцене, чтобы разглядеть его. Вблизи проявилось ещё одно отличие: глаза у парня были разные. Вроде один голубой, другой зелёный. Точно эльфийский подменыш, спроста такие не рождаются. Голос, правда, другой, не малфоевский. Но всё равно мигом всплыли в памяти тот вечер в Караван-сарае, и беловолосая фигура в чёрном, и звук гитары, и всё, что было потом… Короче, с тех пор, сколько бы Лили ни соблазняла, ноги моей больше не было на концертах этого ферта. Как бишь его звали? Дональд? Дэвид? Да он жив наверняка до сих пор, увижу афишу – вспомню. Спрашиваешь, часто ли я вспоминал самого Малфоя? Я ведь уже отвечал тебе, нет? Умом не вспоминал никогда. А помимо разума… Да, случалось. А что делать, если на каждом шагу попадались такие вот маячки-напоминалки, хлебные крошки памяти, чёрт бы их побрал… То музей, то некстати проснувшийся орёл на спине, то рок-певец этот, с его проклятым сходством… Я вытряхивал их каждый раз, эти крошки, выметал дочиста из головы, но опять чья-то заботливая, блин, рука так и рассыпала их на моём пути. И ночами… Врать не буду, поначалу сны меня мучили, но я нашёл от них средство. Стоило обернуться псом и свернуться в калачик на постели – а ещё лучше, на коврике у кровати твоего отца – как всю полынь ветром выдувало из моей памяти. Псам такие сны не снятся. Только самые простые: бег, охота, стая… вожак. Бродяга знать не знал никаких Малфоев; а тот Сириус Блэк, что знал его, спал теперь слишком глубоко, чтобы помнить сны. Жаль только, что средь бела дня прибегнуть к этому средству было нельзя. Вскоре начались такие случайности, от которых оно мне пригодилось бы… Ты ведь понимаешь, Гарри, что аврорская академия – это не дом и даже не комната. Это вообще не место – только название, и всё. На самом деле мы с твоим отцом попросту были на побегушках у старших, а сидели в том же отделе, что и все, в аврорате, на одном этаже с Департаментом магического правопорядка. Приходили на службу, как все, ехали в том же лифте… В отделе нас загружали по уши бумажной работой, да к тому же задавали уроки: заставляли зубрить Устав и инструкции по ведению боя, а потом сам Аластор или любой, у кого находилось время, нас проверял. Наверняка и с тобой будет так же, когда поступишь туда; так что готовься к суровым служебным будням, малыш. Да… Поначалу в рейды нас с собой не брали и важных поручений не давали, так что дальше тренировочного зала мы никуда не ходили. Но чего-чего, а упрямства нам с твоим отцом было не занимать. После первого же раза, как мне удалось вырубить в учебном бою Гидеона Прюэтта, взгляды у сослуживцев стали посерьёзнее. Сгружать на нас кипы бумаг, правда, не перестали; да ещё и появилась скверная манера, чисто грюмовская, как потом оказалось: в любой момент напасть без предупреждения или запустить какой-нибудь мелкой пакостью в спину. Не расслабляйся, мол, аврор. Бдительность прежде всего, вот и бди. Ну, с одиночкой-то такое, может, и проканало бы, но мы с Сохатым слишком многих достали ещё в школе, так что у нас давно в привычку вошло прикрывать друг другу тылы. Тому, кто целил Жалящим в Джеймса, прилетало рикошетом в глаз от меня, и наоборот. Твой будущий начальник, кстати, тоже пару раз огрёб от меня мордой об пол на тренировке. Обижаться не полагалось, житейское дело… Да. Но я это всё завёл не к тому, чтоб похвастаться. Просто не удивляйся, если в первые полгода, а то и год, ни в один рейд ты тоже не попадёшь. Ни один начальник не пустит тебя в строй, пока не проверит на зуб, не испытает на прочность, на излом, на разрыв, не научит давать отпор. Мне повезло – повезло, ха! – иметь в мамашах психопатку-убийцу, так что все их проверки я щёлкал, как семечки. Твоему отцу пришлось куда труднее. Его-то родители растили как сына, а не как призового бойцового пса. Дядя Чарльз не слишком спешил учить его воинской жизни, надеялся, что ещё всё успеет... Да и потом, искусство благородного боя – это, брат, совсем другое. Недаром ваш родовой Патронус – олень, а не подзаборная псина. Олени бьются по-честному. Волки, кстати, тоже, если ты вдруг не знал. И только псу начхать на все правила, если их установил не хозяин. Вскоре все в отделе знали, что я псих и шуток не понимаю. Когда защищаю Сохатого, иду вразнос. Могу шарахнуть файерболом, могу нож метнуть из рукава, могу и просто с ноги садануть в челюсть, причём от души. Чинов и старшинства при этом не разбираю. Мало кому это нравилось, кое-кто даже ворчал: мол, бешеный, своих и чужих не различает, нельзя доверять… Но я-то видел, как смотрит здоровым глазом Аластор. Так же, как Минни-Кэт смотрела в школе. Брови хмурит, а черти в глазу весёлые. Он-то знал, что своих и чужих я не перепутаю. У хорошего пса на своих надёжная память… Первые признаки доверия у начальства – это, брат, поручения. Пока тебе поручают кофе наколдовать да призвать из архива старое дело – считай, что твой номер семнадцать и числишься ты в желторотых. А вот когда за порученным приходится ходить ногами – это уже, считай, признали почти за взрослого. Сам понимаешь: антипризывные чары стоят только на тех штуковинах, что поважнее. Доказательства там, улики, артефакты, да и просто любые бумаги под грифом секретности. Это уже проверка с подколкой: не сунешь ли по пути свой любопытный нос куда не надо, не заважничаешь ли, не раззвонишь ли кому. Насчёт любопытства меня предупредил Фабиан; ну, а ничего не зная, много трепаться тоже не станешь. Я исправно держал свой нос при себе, а язык за зубами. И вскоре у Аластора в обычай вошло гонять меня туда-сюда за всем подряд, верней, за всем, чего призвать было нельзя. Ну, я не выпендривался и рожу не кривил. Знал, что за это он сполна отблагодарит меня в тренировочном зале, или поделится какой-нибудь байкой из своего опыта, или даст почитать заковыристое старое дело. Служба – она, брат, такая. Набегаешься в шестёрках, прежде чем в валеты переведут. Да… Это я всё к тому, что вскоре министерские коридоры стали для меня родным домом. Отдел Тайн, архив, хранилище артефактов, канцелярия Визенгамота – маршруты, которые уже к ноябрю я мог с закрытыми глазами бегом пробежать. Чем, собственно говоря, и занимался со скуки: прикрывал глаза и шёл на одном чутье, определяя по запаху встречных людей и знакомые повороты. И вот доигрался наконец: на одном из этих поворотов мне в ноздри ни с того ни с сего вдруг знакомо пахнуло горькой полынью. Я распахнул глаза: Малфой шёл на меня как ни в чём не бывало, со скучающей миной – я, мол, не я и метла не моя, иду по делу, никого в упор не вижу, знать ничего не знаю, прочь с дороги, презренные смертные. На моё счастье, блэковский гонор позаботился обо всём за меня: я проскочил мимо, шага не сбавив и бровью не поведя, только вздыбилась шерсть на хребте да мысли заметались, как пикси в клетке. Какого драккла он здесь забыл? Шпионит? Папенькино поручение выполняет? Сказать о нём Аластору или не сказать? Даже мысли не допустил, что он тут по мою душу. Год прошёл, мало ли что в другой жизни было… Вру. Допустил. На долю мига, правда, но и её было бы довольно. Чуть было не спалился, уже готовый к скандалу и драке. Чуть было не встал в защитную стойку… А на меня взяли, да и не напали. Проплыли мимо, не удостоив взглядом. Как малолетку, которую трахнули по пьяни и лица не запомнили. Так что к чувству облегчения всё-таки примешалось самый чуток досады: опять, мол, ты в дураках остался, Сириус Блэк. …И всё-таки, поразмыслив, я решил рассказать. Не Аластору, правда, а Гидеону. И не рассказать даже, а просто спросить между делом: - Кстати, а что младший Малфой забыл в наших краях? Этажом ошибся, что ли? Но Прюэтта-старшего моя инфа не заинтересовала. Он только плечами пожал: - А жмыр его знает, по службе, наверное. Он в Правопорядок зачастил в последнее время. Наверное, у них к финансовому какие-нибудь вопросы… – он фыркнул. – Вот тоже: малфоевский отпрыск – в финансовом! Наняли кота сметану стеречь. Понятное дело, будут теперь вопросы. Пусть не удивляются, если у них этак вообще все финансы утекут в карман к Старому Эйби, одни вопросы останутся. Мы вежливо посмеялись и разошлись. На кой ляд богатому папашиному сынку работать, я так и не понял. Такие, как Люц, казалось мне, должны учиться у знаменитых мастеров да за большие деньги, а то и вовсе где-нибудь за границей, в Гарце там, или в Салеме, или в Палермо… Ну или на тайном факультете Оксфорда, на самый худой конец. Или уж если пахать, так на папашу в семейном бизнесе. Как все эти Розье, Селвины и прочие Димсдейлы. Но штука в том, что старина Эйби Малфой всех наших чистокровных хмырей вместе взятых мог оптом купить и продать, – такие о нём ходили слухи. Возможно даже, что и Блэков с ними заодно, кто знает. Так какого чёрта делает его сынок на грошовых министерских хлебах? Учится казённые копейки считать? Зачем, если у него самого миллионы?.. Да ну на хрен, не хватало ещё над этим голову ломать. Так или иначе, младший Малфой был здесь. Точка. И что бы он здесь ни делал, меня это никаким боком больше не касалось. Да по чести сказать, не касалось и раньше. Не касалось? Ха! Двух дней не прошло, как я столкнулся с ним снова. И на следующий день. И ещё. Он не замечал меня, ни разу не посмотрел в мою сторону, не замедлил шага, даже не отвернулся. Словно я был прозрачный или под мантией-невидимкой. Всё нормально, – убеждал я себя, – всё так, как должно быть, он и не должен меня узнавать, так же как я его… Та страница, на которой пути наши пересеклись, вырвана из книги, сожжена и забыта. Это была ошибка, и счастливый муж моей нелюбимой кузины рвётся теперь ворошить прошлое не больше, чем я сам. И мне же лучше, что не рвётся. Всё в норме… А если всё в норме, какого чёрта он попадается мне на дороге теперь уже по два, по три раза на дню? Если ему это нужно не больше, чем мне, так почему он до сих пор не нашёл способа меня избегать? Ему что, и впрямь теперь настолько всё равно, что он меня замечать перестал? Что, правда? Вот прямо так, да? Тогда почему я себя чувствую таким же идиотом, как в прошлом июле, когда стоило выйти из дому – и какой бы путь я ни выбрал, на любой дороге неотвязно маячила белая шевелюра? Чего ему надо, чёрт побери?! Наверное, я не утерпел бы и высказал ему всё. Потребовал бы убраться с глаз моих и больше на дороге не попадаться. Скорее всего, и морду бы разбил заодно. И уж точно выставил бы себя законченным придурком и ничего хорошего этим бы не добился. На моё счастье ничего этого не произошло. Случай не представился. При каждом нашем столкновении всегда были свидетели: в коридоре, в лифте, в открытых дверях отдела… А посвящать в наши дрязги посторонних не улыбалось ни мне, ни ему. Да и потом, из чего раздувать скандал? Что случилось-то? Не скажу, чтобы мысли эти мне досаждали особо подолгу. На службе хернёй страдать было некогда, а после неё и подавно. К тому же у меня помимо учёбы были свои интересы, которыми даже с Джеймсом я так и не поделился: я никогда не терял надежды разузнать что-нибудь о Рэе Дугласе. Где-то здесь, в архиве, должно было храниться дело о его гибели. Даты я тогда ещё не знал, так что искать предстояло иголку в стогу сена. А лишняя минутка выпадала нечасто… И тогда же, как по заказу, меня снова начали тревожить сны. Я не запоминал их, но просыпаясь ночью, опять ловил в воздухе запах полыни, и опять душа уходила в пятки от мысли, что Рем его учует… Мы всё ещё жили втроём на одной квартире, так было удобней и проще; да только простота эта грозила мне выйти боком. Мало ли что я мог сказать или выкрикнуть во сне? Перегородки были тонкие, а сон у Серого – чуткий… Пёсье обличье тоже не всегда помогало: всё чаще случалось, что засыпал я в Бродягиной шкуре, а просыпался в человечьей. Прошлое настигало меня, мстило за давнюю глупость, но я поддаваться не собирался. Купил флакон зелья Сна-без-сновидений; на две недели всю полынь как рукой сняло. Да, знаю-знаю, что ты скажешь, крестник: на это зелье подсесть как нечего делать. Рем тоже мне устроил допрос с пристрастием, когда обнаружил пустой флакон; пришлось пообещать, что сделаю перерыв на месяц и, хочешь не хочешь, сдержать слово. На моё счастье, работа у Луни была не то, что у нас: его месяцами штаны протирать за столом не заставляли. То и дело гоняли в командировки по разным глухим углам: на два, на три дня, а то и больше. Хвост в такие ночи тут же уходил в загул – Рема он по старой привычке слушался куда больше, чем меня, и без него свобода ему сразу в голову ударяла – и тогда я оставался один со своими снами и своими демонами, и мог хоть в голос выть, наложив Силенцио на окна и двери… А вскоре после Хэллоуина Рем получил постоянное назначение в заповедник, Хвост присмотрел себе комнату поближе к ипподрому, и я остался один. И тогда я понял, что квартира на фиг мне не нужна, а нужен гараж или мастерская с каморкой, где помещались бы душ и койка. Подумано – сделано. Я сменил жильё и занялся сборкой нового байка… Того самого, малыш, того самого. Работа прогоняла мысли, а запах машинного масла неплохо отбивал и полынь, и дикую вишню… Иногда, если ночью луна не давала уснуть, я перекидывался и пускался бродить по улицам. Иногда аппарировал к Серому в заповедник, если чуял, что ему тоже не спится. А если уж совсем припекало, оставалась ещё Годрикова Лощина. Я обегал кругом дом и усадьбу, проверял, всё ли в порядке, и ложился спать на крыльце. Уж на этом крыльце никакие сны меня сроду не беспокоили. Забыл тебе сказать одну вещь про твою маму, сынок… Она нас раскусила ещё летом. Разгадала нашу и Ремову тайну. Когда подошло июльское полнолуние, мы не знали, что делать: Джеймс до смерти не хотел ей врать, а Серый боялся признаться. В конце концов мы промямлили что-то, объясняя, почему завтра, и послезавтра, и послепослезавтра Рема с нами не будет, а нам, остальным, придётся вернуться пораньше… Она посмотрела на каждого пристально, усмехнулась и ничего не сказала. А на рассвете, когда мы, уставшие, возвращались из лесу к дому твоих деда и бабки, она ждала нас на опушке. Как сейчас помню: в длинном ситцевом платье, босая, с распущенными волосами, с роговым гребнем в руке… Стояла и расчёсывала волосы, напевая что-то без слов. И Рем пошёл к ней, виляя хвостом, спокойный и послушный, как овчарка. Да… Мы глазам своим не поверили, когда она погладила его морду, пошептала что-то на ухо, а потом подняла глаза на нас и спросила: - Набегались, обалдуи? Перекидывайтесь давайте, я не буду смотреть. Развернулась и пошла впереди нас, бесшумно ступая по росе. Рем говорил потом – никогда ещё у него трансформация не шла так легко, как в то утро. Как-то она его обезболила. Потом признавалась, что сама не до конца понимает – как. А вот как нашла нас и как разгадала – этим секретом так и не поделилась никогда. С тех пор мы от неё больше не прятались. Собирались в Лощине все вместе, ужинали, она провожала нас до опушки и шла по каким-то своим делам – может, травы собирала, не знаю, – а утром встречала на том же месте. Она же Рему и аконит варила. Да… И после свадьбы какое-то время всё шло прежним порядком: полнолуние, как и праздники, мы все проводили у них в доме. Но теперь Серого не всегда отпускали со службы; и тогда я с пузырём аконита аппарировал прямо к нему, а Сохатый с Лили подтягивались попозже, ночью, под мантией-невидимкой. Хвост мог пропустить, сослаться на дела; они – никогда. И всегда Лили расчёсывала волосы, провожая нас и встречая. Подозреваю, что не я один был у неё на волосяном золотом поводке. Вот такая она была, малыш. Твоя мама. Наша атаманша. Многое понимала, многое знала о нас… Куда больше, чем мы о ней. А на мой девятнадцатый день рождения она подарила мне шикарной красоты ловец снов – из орлиных перьев, драконьей чешуи и обсидиановых бус. Велела повесить над кроватью. Догадалась она, что ли? Малфой-Мэнор, малый кабинет Мне всегда будет тяжело вспоминать этот день; но поверь, твоему крёстному придётся стократ тяжелее, если ты спросишь его об этом. Полагаю, будет всё-таки лучше, если на твои вопросы отвечу я, а не он. Не тревожь его, Драко. Не надо. Боюсь, что за своё тогдашнее решение он будет казнить себя до конца жизни; и боюсь, что ни ты, ни я тут не судьи ему и не адвокаты. Для нас его выбор случайно оказался спасителен. И всё же, воля твоя, при всём моём эгоизме радоваться этому обстоятельству я не могу. Я предпочёл бы спастись и спасти свою семью иной, менее страшной ценой. Не ценой искалеченной жизни друга. Нет. В тот день я не смог сдержаться. Едва оставшись с ним наедине, я выпалил, не раздумывая, единственные слова, которые сами пришли на язык: - Что ты наделал, Северус… - Это был мой выбор, – ответил он с вызовом, словно заранее готовился к возражениям, – не отговаривай меня. Предупреждаю сразу, что все твои аргументы я предвидел, и они меня не переубедят. - У меня нет аргументов, – произнёс я с горечью, – у меня есть только бессильное сожаление. Я надеялся уберечь хотя бы тебя от собственной участи. Ты сам знаешь, что тебе здесь не место, Принц. - Почему? – он воинственно вскинул подбородок. – Ты всё ещё считаешь меня книжным червём? Неужели я до сих пор не доказал тебе, что могу за себя постоять? - Оба мы знаем десятки и сотни людей, способных за себя постоять. И оба знаем, что гибель всех их до последнего идиота не восполнит миру утраты даже одного-единственного учёного. - Ты всегда был циником, – фыркнул он. - Не отрицаю, – признал я. – Остаётся только жалеть, что ты никогда им не был. - Так или иначе, обсуждать свершившийся факт не имеет смысла, – подвёл он черту под нашим разговором. – Я перешёл свой Рубикон. И я ни о чём не жалею. - Аминь, и да поможет нам бог, – откликнулся я. Вот и вся откровенность, которую я мог позволить себе, не оскорбив его и не оттолкнув от себя ещё больше. Впоследствии я был почти рад тому, что сумел остановиться вовремя и не разразился упрёками в адрес его подруги. Оба мы знали, что поступок его был продиктован отчаянием, и оба знали, что чашу весов, на которых лежал его выбор, дважды качнула женская рука. Одна женщина разбила ему сердце; у другой оказалось наготове лекарство во сто крат хуже самой болезни. Обеих ему предстояло похоронить в течение ближайших трёх лет и оплакивать всю жизнь, чего, разумеется, ни он, ни я знать никак не могли. Но пророни я тогда хоть одно из тех горьких слов, что в избытке и без числа вертелись у меня на языке… Затронь я хотя бы намёком одну из двух его норн, злых гениев его судьбы… Он не простил бы мне этого. Каждое неосторожное слово всплыло бы вновь после их смерти и обернулось бы посягательством на святыню. Я потерял бы его навсегда. Мне оставалось лишь благословлять собственное молчание, проклиная всё остальное. К тому же, если быть честным, не мне было упрекать в чём-то Мелиссу Паркер. Я и сам всё ещё питал к ней непростительную слабость. Никто, кроме неё, не мог скрасить для меня бесконечных орденских собраний; никому больше не под силу было придать интерес ни изнурительно длинным речам, ни бессмысленной муштре на тренировках. Она и её кружок были магнитом, к которому волей-неволей тяготело всё лучшее, что нашлось в окружении Лорда. Юные идеалисты из древних семей, знатоки забытых искусств, талантливые бойцы, просто мало-мальски интересные собеседники – все стекались к ней, все вращались вокруг неё, как астероиды вокруг планеты. Она была красива, незаурядна, остроумна. А ещё абсолютно бесстрашна и так же находчива в бою, как в беседе. Прирождённый лидер. Твоя тётка, кстати, всегда терпеть её не могла. Сам же я при каждой встрече с Млисс Паркер неизменно давал себе слово быть осмотрительнее, не привлекать к ней ещё больше внимания, ограничиться приветствием и парой дежурных фраз… и каждый раз, неизменно, с завидной последовательностью его нарушал, простаивая подле неё весь вечер. Так по какому праву стал бы я попрекать друга тем грехом, в котором были равно повинны мы оба? Разделённая вина – уже половина вины. А эту вину к тому же с нами делили как минимум ещё полдюжины человек… Легко впасть в зависимость от личности настолько яркой и обаятельной, как Мелисса. Я сравнил её с планетой, кажется? Видимо, мне изменил вкус. Из всех небесных тел для сравнения с нею, без сомнений, стоило бы выбрать комету. А явление комет, по мнению толпы, ничего хорошего не предвещает… Не сомневаюсь, о мой проницательный сын, что ты давно уже составил собственное мнение обо всех наших знакомых. Я вряд ли чем-то поражу тебя, сообщив, что большинство из них, выживших в той войне, мало изменились за два десятилетия, и что изрядная часть не выживших была из той же породы. Люди ограниченные вообще мало подвержены изменениям. И они же представляют собой гигантское большинство на земле, что опять-таки для тебя не новость. Яркие экземпляры во все времена раздражали и будут раздражать серую людскую массу; а сила в нашем мире обычно находится на той же стороне, где и численность. И пусть нашему вождю порой нравились яркие и забавные игрушки, тем не менее ставку он благоразумно делал отнюдь не на них. Люди, подобные Северусу или Мелиссе, обладают горьким даром создавать себе врагов одним своим существованием. И никакое «умение постоять за себя» их, как правило, не спасает… А умение было несомненным. Словно внезапно утратив интерес к науке, Северус полностью сосредоточился на воинском искусстве. Когда он и его наставница выходили в круг, на это стоило посмотреть, поверь мне. Подозреваю, что Мелисса слегка подыгрывала ему, позволяя своему протеже показать себя в наилучшем свете – но только слегка. Твой крёстный никогда не умел что-то делать наполовину. Он действительно зарекомендовал себя одним из лучших бойцов в ордене… И всё же при виде его успехов у меня болезненно сжималось сердце. Я не мог не заметить ожесточения в его лице, жестах, манере нападения – ожесточения, которое двигало им с некоторых пор, затмевая его разум и подавляя его собственную природу. Даже слепой заметил бы разницу между ним и его партнёршей: в манере Млисс Паркер было… как говорят французы, «не-знаю-что»: вдохновение, блеск, свобода, чертовщинка… словом, то, что отличает гения от мастера, а артиста от ремесленника. Бой превращался в зрелище, в спектакль, в танец. То была радость молодого хищника, играющего ради игры, радость виртуоза в своей стихии, импровизация, гасконада – что угодно, только не грязная проза убийства. Все взгляды были прикованы к ней, когда она выходила в дуэльный круг; и тем не менее, она мало кому внушала подлинный ужас. Насмешница-природа наделила самым смертоносным из всех даров молодую женщину с гордым, но отходчивым нравом: чтобы подвигнуть её на убийство, нужна была бы причина, и причина серьёзная. Такое чувствуется без труда, поверь мне. Твоей тётке, к примеру, нечего было и думать сравниться с младшей соперницей ни в технике боя, ни в познаниях; и тем не менее, дражайшая Белла уже и тогда вызывала изрядный холодок под ложечкой у всех без разбору, вплоть до членов собственной семьи. И причина была именно в этом тонком различии: грани между возможностью убить и готовностью сделать это в любой момент. Так вот, в твоём будущем крёстном меня пугало именно последнее. Да, пугало, и я не могу назвать это иначе. Тот молодой человек, которого я знал, тот, кому внушала отвращение сама мысль о насилии, кто настолько был ему чужд, что не решался применить к своим мучителям заклятья собственного изобретения – тот мальчик умер. Предательство убило его. Уничтожило, как мне казалось тогда, окончательно и бесповоротно, а взамен вызвало к жизни кого-то совсем другого, и другой этот был мне незнаком. Чёрная тень прежнего Северуса, тёмная его сторона, испепелённая отчаянием, одержимая ненавистью… О нет, могу поклясться, уж он-то никогда не наслаждался красотой поединка. Его душой завладели демоны, в ней не было места радости. Глядя на него, я не сомневался: кто бы ни выступал в роли его противника, мой друг не видит перед собой его лица. Перед его глазами стоит сейчас только одно лицо: лицо ненавистного Поттера. Ты уже понял, мой милый, что я хочу сказать, не правда ли? Именно так и есть, твой отец по собственной глупости опять попал в западню, и петля на сей раз была ещё коварнее прежней, и грозила вот-вот затянуться… Человек, с которым я был связан узами дружбы, которому был предан, которого поклялся защищать, всей душой желал сейчас только одного: смерти соперника. Соперника, умудрившегося перейти дорогу сразу нам обоим. Соперника, которого я сам, собственными руками с большим удовольствием отправил бы к праотцам, чтобы принести другу его голову на блюде. Но этого же самого соперника, будь он проклят, от меня охраняла идиотская клятва, данная в минуту безумия! Более того: та же клятва вынуждала меня теперь каким-то образом помешать вполне законной мести Северуса. «Ни делом, ни бездействием, ни словом, ни молчанием…» Текст не допускал двоякого истолкования. Я должен был сделать всё от меня зависящее, чтобы эти двое не встретились. Причём абсурд ситуации заключался в том, что на сей раз оберегать приходилось уже не самого Северуса, а его жертву. Жертву, которая тысячу раз заслужила свою участь. Забавно, не так ли? Я начал с уговоров. Я пытался пробудить хотя бы тень, эхо прежнего Принца где-то в глубине этого нового для меня существа; избавлю тебя от наших пространных диалогов и скажу кратко: я не преуспел. Его боль была ещё слишком сильна. Ничто, кроме мести, её бы не утолило. Я мог бы предупредить его соперника анонимным письмом, но что бы это дало? Я был ещё не так стар, чтобы не поставить себя на его место. Положа руку на сердце, меня самого подобное письмо только раззадорило бы. Самолюбие наглого юнца – упрямая вещь. Поттер не стал бы избегать поединка со своей школьной жертвой по собственной воле; тем более он не сделал бы этого в угоду всем анонимным доброжелателям на свете. К тому же я вовсе не хотел, буде встреча всё-таки состоится, лишить моего друга преимущества, предупредив его врага. Рисковать его жизнью – слуга покорный, такой цены за свою глупость я платить не собирался. Но и собственную магию мне всё-таки хотелось бы сохранить при себе… Решение пришло случайно. Во время очередной тренировки, следя за поединком Северуса с кем-то из опытных бойцов, я перехватил ненароком взгляд человека, которого твой дед именовал презрительно «лордом Томми», но которого в то же время сам я обязан был называть своим господином и повелителем. Он смотрел на твоего крёстного и улыбался. Меня передёрнуло от этой улыбки. Я понимал её смысл. Мы оба с ним, глядя на моего друга, видели одно и то же: душу, раздираемую страстями, душу, в которой царил ад. Лёгкую жертву, любимую пищу нашего с тобой общего сюзерена… Озарение было мгновенным. Я не дал себе задуматься, боясь утратить решимость. Я незаметно сманеврировал так, чтобы оказаться рядом с вождём. Он заметил меня. - Ты хочешь что-то сказать, Люциус? – он нарочно придал голосу холодность, но улыбка ещё не сошла с его губ. - Нет, мой Лорд, – поклонился я. – Прекрасный поединок, мой Лорд. - И на чью же победу ты поставил, о скользкий друг мой? – ухмыльнулся он. - Я не делаю ставок, мой Лорд. К тому же исход известен. - Ты прав, у новобранца нет шансов… - Напротив, мой Лорд, шансов нет у его противника. Надеюсь, вы не поставили против него? - Почему ты так уверен? – он обернулся ко мне. Добрый знак. - Они бьются не в первый раз, мой Лорд. Будьте уверены, Снейп уже раскусил его, иначе не принял бы вызов. Он не из тех, кто допустит ошибку, решая дважды одну и ту же задачу. Так угодно ли вам будет сделать ставку? - Ты высокого мнения об этом молодом человеке… Но я не настолько богат, чтобы рисковать ради риска. - Не богаты, и всё же расточительны, мой Лорд? - Расточителен? Я? Вот новость… Или ты, как твой отец, сейчас примешься досаждать мне финансовыми делами? Предупреждаю сразу: я не в настроении. - Я имел в виду нечто большее, чем золото, мой Лорд. Людей. Вот этот самый молодой человек, например… Который, кстати, только что оправдал мои предсказания, выиграв бой… Знаете ли вы, что он внук покойного Арчибальда Принса? Похвальное желание служить моему Лорду побудило его забросить фамильное ремесло. Без сомнения, из него выйдет весьма неплохой штурмовик… А мог бы выйти гениальный алхимик. Вот оно! Заветное слово было произнесено. Я буквально услышал, как оно попало в цель. Алхимия, одна из навязчивых идей повелителя, та область науки, что, несмотря на все усилия, так и осталась для него закрытой. Коллеги Арчибальда Принса тщательно оберегали от чужаков свои тайны и мало кого принимали в свой круг. Это замкнутая каста. Слишком многие искатели золота и бессмертия за века и века стучались в их дверь, и стучались напрасно; адепты Служения так привыкли морочить непосвящённым головы, что, возможно, давно уже потеряли из виду свою главную цель… Впрочем, для твоего покорного слуги всё это большого значения не имело. В отличие от Лорда. Для него мои слова должны были прозвучать как пение сирен. Иметь в своём распоряжении собственного алхимика! – если у него ещё было сердце, то оно наверняка подскочило в груди. Я мог быть уверен: отныне над жизнью Северуса будут трястись, как над фениксовым яйцом. К тому же мне почти не пришлось лгать: твой крёстный и впрямь серьёзно интересовался ремеслом своих предков, пока смерть деда не разбила его надежды… Он так хорошо ориентировался в старинных трактатах, что мог без труда сочинить пародию на стиль каждого из классиков жанра. Вдобавок все лабораторные журналы покойного Принса, благополучно избежав сожжения, лежали сейчас среди книг его внука. Вполне достаточно материала, чтобы либо начать собственные изыскания, либо морочить голову любому профану сколь угодно долго; а зная твоего крёстного, можно было не сомневаться, что мистификациями он не ограничится. Алхимия даёт массу побочных возможностей, пограничных зельеварению, минералогии, медицине… Я верил, что он не устоит. Вновь окунётся с головой в мир увлекательных задач и головоломных тайн. В свою родную среду. Отчасти я оказался прав. Лорд отреагировал именно так, как я рассчитывал, и Северуса сослали в лабораторию. Не ошибся я и в том, что сопротивлялся тот недолго: ровно до первой интересной мысли, пришедшей ему в голову и повлекшей за собой длинную серию опытов. Но, к разочарованию моему, тренировки твой крёстный не бросил. Мысль о мщении всё ещё владела им без остатка, и заветной целью его стало вернуться в штурмовые ряды. Он полагал, что важная услуга вернёт ему благоволение повелителя. Благоволение! Что ж, если считать таковым право на раннюю и бессмысленную смерть… В его оправдание могу сказать одно: он вёл себя не умнее, чем ты в шестнадцать лет, милый мой, но у него не было мудрого крёстного, который бы о нём позаботился. У него вообще не было никого, кроме твоего покорного слуги, трёх бездельников-приятелей и подруги – прекрасной, смелой, беспечной подруги, смело и беспечно увлекающей его за собой к самому краю пропасти… По здравом размышлении я решил, что имею право подстраховаться. Безопасность Поттера была не моей заботой, в конце концов. Его благополучие волновало меня не больше, чем твоего двоюродного дядю – жизнь Северуса; к этому статус-кво я и собирался вернуться. Иными словами, спихнуть на сообщника его долю проблемы, себе оставив свою. Дело было за малым: найти его и переговорить с ним. Ты усмехаешься? Что ж, поздравляю, мой милый. Можешь гордиться собой: да, ты уличил меня в самообмане… а теперь пойди и взгляни в зеркало. Никого в нём не узнаёшь? …Нет и ещё раз нет. Я не планировал изменять твоей матери под носом у всего министерства. И я не сошёл с ума настолько, чтобы заводить с ним речь о наших… политических разногласиях. Я просто хотел, чтобы он держал своего Поттера как можно дальше от Северуса; он, скорее всего, согласился бы на это, а если и нет, то условия клятвы всё равно были бы выполнены и предмет разговора исчерпан. Ну, или по крайней мере, сам я на тот момент был искренне в этом убеждён. Всё, что мне было нужно – это пара мгновений наедине, чтобы назначить встречу или незаметно передать записку. Буквально пара мгновений! В коридоре, в лифте, в дверях, где угодно! Увы. Фортуна положительно невзлюбила меня в эти месяцы. Застать мою цель врасплох всё никак не удавалось. В тщетных попытках выследить его я развесил подслушивающие заклинания всюду, куда только мог проникнуть. И как всегда при сборе информации, крупицы необходимого пришлось выуживать в море бесполезного вздора… Впрочем, этот бесполезный вздор весьма озадачил бы нашего героя, если бы каким-то чудом случайно дошёл до него. Даже я, признаться, был слегка шокирован. Я уже говорил тебе, что кузен твоей матери был enfant terrible, но даже я не представлял до конца, какой нездоровый ажиотаж, оказывается, вызвала на новой службе его персона. Его имя мелькало в разговорах непрестанно, и с какими эпитетами, бог ты мой! «Блэковский пащенок», «дьяволёныш бесноватый», «Вальбургин вылупок, чёртово семя», «отморозок малолетний», «жмыров артист», «с мамашиного анчара яблочко», – и это, поверь, ещё не самые крепкие словеса, каких мне пришлось наслушаться в его адрес. Допускаю некую скидку на брутальный казарменный стиль; и всё же, воля твоя, но скрытого одобрения в этом потоке брани я как-то не уловил. Возможно, оно там было. Возможно, с такой вот экспрессией и выражается пресловутое аврорское братство. Возможно. И всё же я бы не слишком полагался на подобные братские чувства. Вразумительной информации выудить почти не удалось. Судя по всему, объект всех этих добрых пожеланий был беспардонно дерзок (ещё бы!), в упор не признавал авторитетов за исключением собратьев по фениксову гнезду, не испытывал ни малейшего трепета перед статусом и знаками различия, весьма вольно трактовал любые правила, ни в грош не ставил никакое начальство за вычетом Грюма (ну разумеется), а главное – попросту нагонял на них панику одним своим присутствием. Подозреваю, что все они с самого начала взяли с ним неверный тон и обожглись на этом. Инициация, издевательства над новичками – старая добрая традиция всех примитивных мужских сообществ, от школы до казармы и от банды до тюрьмы. Твоему родственнику попытались указать его место. Указующие нарвались на отпор, отступили с позором и теперь явно испытывали адскую неловкость, находясь с ним в одном помещении и не зная, как с ним обращаться. Действительно, впору было их пожалеть. В питомник брехливых цепных шавок пустили дикого зверя. Весь их хвалёный боевой опыт оборачивался пшиком: девятнадцатилетний сопляк швырял их на тренировках, как котят, недостаток выучки с лихвой восполняя быстротой реакции и немеряной блэковской силой. И это бы полбеды, если бы не унизительное, крамольное подозрение, что сам он весь этот переполох воспринимает как игру. Просто разминается, намёком обозначает, на что способен. Что же будет, если этот щенок вздумает всерьёз разозлиться? – повисал в воздухе незаданный вопрос. Имя его приятеля и господина при этом почти не упоминалось. А если и звучало, то совершенно с другой интонацией: «сынишка покойного Чарльза», «славный паренёк», «выйдет толк»; и даже пару раз: «этот сучонок ему не компания». Ясно. Симпатии распределились. Совершенно незаслуженно, как это бывает всегда, и совершенно ожидаемо. Поттеру досталась роль паиньки, тогда как роль сукиного сына любезно взял на себя его оруженосец. Банальный случай, и только; но банальность эта почему-то показалась мне омерзительной. Какой глумливый закон природы тут действует, я не знаю; но выбирая из любых двух человек, людское стадо всегда безошибочно отдаст предпочтение худшему. Серые всегда выбирают серость. Во всём и везде. Те, кто выделяется, вызывают ненависть. Как видишь, Драко, люди в обоих лагерях в те времена так же мало отличались друг от друга, как и теперь. Только глупцы верят во врага, которого им навязали извне. Подлинные враги человека – всегда вокруг него или у него за спиной… Разумеется, стоило бы предупредить его; но как я мог это сделать, если он не читал моих писем? И потом, это был бы уже не первый раз, когда я пытался раскрыть ему глаза на кого-либо из его лагеря. Предыдущие результаты тебе известны. Не сомневаюсь, что и на сей раз он опять свалил бы всё на мои неведомые козни. Адская упругость сознания, говорю же тебе… Он наживал себе врагов повсюду, где появлялся; и это не мешало ему почему-то непрошибаемо верить, что узы мнимого братства – факультетского, аврорского, орденского, какого там ещё – в нужный момент окажутся превыше мелких обид. Кто вбил ему в голову столь извращённые представления о человеческой природе? Праздный вопрос. Что касается зависти, то он, по-моему, вовсе не подозревал о существовании такого фактора. Не удивлюсь, если ни годы, ни тюрьма, ни смерть ничему его не научили. Не удивлюсь даже, если он до сих пор считает свой арест заслугой одного только мистера Петтигрю, всех прочих полагая невинными жертвами обмана. Редчайший случай добровольного самоослепления. Говорю же тебе, они все боялись его, боялись уже тогда; боялись и не доверяли ему. Никогда он не был для них в полной мере своим: увы, но такова судьба всех перебежчиков. Твой дядя мог хоть на лбу у себя нарисовать гриффиндорский герб; всё равно это оставался упрямый лоб Блэка, и насмешливый прищур Блэка, и точёные ноздри Блэка, и – фамильным росчерком – великолепный разлёт бровей… Кровь говорила сама за себя, и говорила куда громче гриффиндорского шарфа или аврорской формы. Он, верно, никогда не смотрел на себя в зеркало, если верил, что хоть кто-то из окружающих способен об этом забыть. …Я потерял кучу времени совершенно зря; к счастью, моё служебное время в ту пору я и сам не счёл бы великой ценностью. Но стоило мне, как водится, махнуть рукой на свою затею – и долгожданная встреча подвернулась сама собой, причём, опять-таки как водится, абсолютно не вовремя. Тот, кого я искал, сам вышел мне навстречу. Верней, пронёсся мимо меня в коридоре с надменной миной посланца богов, которому поручено доставить как минимум голову Медузы, а не пыльные папки из архива. Не замедлил шага, не удостоил взглядом, вообще никак не дал понять, что узнал меня или заметил. Я не заготовил записки, и вокруг было слишком много свидетелей, и я был захвачен врасплох, а он промелькнул, как метеор… Я ничего не успел сделать. Оставалось только проклинать себя за ненаходчивость. Но и в последующие дни при каждой новой встрече повторялась та же история. Удача с достойным лучшего применения постоянством натягивала мне нос. Вокруг всегда были свидетели, он всегда либо был не один, либо летел мимо на крейсерской скорости, не поворачивая головы, не снисходя до чужих взглядов, словно скользя над толпой, как скользит над стадом портовых барж фигура архангела на носу королевского фрегата. Впрочем, я польстил сейчас бесхитростному резцу корабельного плотника. У флотских изваяний никогда не бывало таких лиц, да и быть не могло. Блэковская надменность – это совсем иной жанр, воплощённый в ином материале. Твой скандальный родич превзошёл в нём всех – и твоего деда Кигнуса, и неподражаемую Беллатрикс, и всю галерею ваших бесчисленных предков. Отрешённое выражение его лица было бесценно. Это не было деревянное высокомерие плебея – нет, это было неподдельное равнодушие того, чьи мысли далеки отсюда. Так смотрит тот, кто знает о своём превосходстве с рождения и давно уже не думает о нём. Взгляды случайных встречных его попросту не достигали. И среди этих встречных не было исключения для меня. Он не заметил меня один раз, допустим; не заметил дважды – странная рассеянность; но трижды, четырежды и больше? Что он себе позволял, Мордред побери? Я не верил, что внезапно обрёл прозрачность или за год изменился до неузнаваемости. Его демарш можно было истолковать только как намеренное оскорбление. Если бы вид мой внезапно стал ему неприятен или он боялся бы шантажа, то повёл бы себя иначе. В конце концов, избежать столкновений не составляло труда. Достаточно было бы изменить маршрут. Собственно, я не имел ничего против: выбери он более длинный и менее многолюдный путь до архива или канцелярии, нам, возможно, наконец удалось бы поговорить. Но нет, чёрт бы подрал блэковскую спесь! Разумеется, он не снизошёл до подобной жертвы. Он продолжал как ни в чём не бывало «не замечать» меня раз за разом, хладнокровно и невозмутимо, пока я не отчаялся в успехе своей затеи… Он попросту издевался надо мной! И эта чёрная, роскошная аура его магии… Надменная красота, которой ни до кого нет дела, взрывная мощь, которой некого опасаться, несносный нрав, не желающий применяться к чужим желаниям… И, словно в насмешку, всё это вместе взятое, заодно с легендарной блэковской верностью, безраздельно принадлежало какому-то Поттеру. Поттеру, который заслуживал его не больше, чем жалкий побродяжка из сказки, найдя бесценный артефакт или оказав услугу божеству, заслуживает пролившихся на него милостей. И так же, как сказочный оборванец не может найти применения дару богов, так и «славный парнишка», чей главный и единственный талант заключался в поимке снитчей, впустую расходовал свою невероятную удачу. Ему предлагали любовь юного инкуба – а он предпочёл чужую невесту. Впрочем, я увлёкся и несу вздор. Говоря в двух словах, план мой не удался; но зато удалось наконец примириться с твоим крёстным, и это не могло не утешить меня хотя бы отчасти. Впервые мы с ним оказались не тет-а-тет, а в компании единомышленников, и кажется, он был рад, что я нашёл с ними общий язык. Сам же я радоваться не спешил. Не спешил, несмотря на то что вслед за мной наш кружок пополнили пара моих приятелей: Фенимор Селвин и Ральф Монтегю, с которыми я и сам когда-то планировал свести Северуса поближе. Планировал, да, но не в таких обстоятельствах, чёрт побери, и не с таким исходом… А вскоре без всяких усилий с моей стороны вокруг нас собралась едва ли не половина тех, с кем когда-то я коротал вечера в библиотеке Блэкстоуна, в обществе твоего двоюродного деда. Цвет своего поколения, лучшие потомки старых семей, волей случая и родителей заброшенные туда, где им было совсем не место. Те, с кем рядом я опять-таки в своих мечтах видел Северуса, но только не здесь, не так и не такой ценой… Могу поклясться, подобное чувство было не у меня одного. Все мы, члены распавшегося братства, невольно держались вместе, но не решались завести речь о прошлом. Слишком ясно читалась на всех лицах одна общая мысль: сэр Альфард был бы отнюдь не рад видеть нас сейчас. Более того: он всегда делал всё, что мог, чтобы мы здесь не оказались. Его тень до сих пор незримо присутствовала рядом с нами, словно всё ещё пытаясь нас уберечь… Увы. Это было не в его силах. С его смертью когда-то в нашей жизни образовалась пустота, и пустоту эту теперь, как ни странно, заполнила Мелисса. Её не было в нашем прошлом, она не делила с нами груз невольной вины, но она обладала способностью рассеивать тучи и привлекать сердца. Она объединила нас и задавала нам тон: во всеобщем безумии мы вслед за ней пытались сохранить чувство юмора – а значит, и здравый рассудок. Она, как и мы, не была бунтаркой, но и фанатичкой тоже не была; в орден её привёл дед, как нас привели или вынудили прийти родители. У неё был здравый взгляд на вещи, поверь мне. Именно по этой причине в её кружке говорили исключительно на посторонние темы. Только так можно было отвлечься, какое-то время побыть собой, не взвешивая каждое слово. И всё-таки меня настораживало порой, что все вместе мы волей-неволей начинаем напоминать некую магическую Фронду, оппозицию внутри оппозиции. Это и впрямь было так в некотором смысле, но это было отнюдь не то, чего ждал от меня мой отец. - Я дал тебе важное поручение, – было мне сказано при очередном разносе в его кабинете, – но ты заставляешь меня пожалеть об этом. Мне осточертели его намёки на твоё безделье. Похоже, мой сын поставил себе цель оставаться бесполезным повсюду, куда бы я его не пристроил. - Так укажите мне мою задачу, сэр, – отозвался я, – чтобы я мог её выполнить. - Задачу? – его способность одним взглядом низвести собеседника до уровня флобберчервя всегда меня восхищала. – Какую задачу, скажи на милость? Какую задачу может выполнить агент, подпирающий стенку в двадцати шагах от своей цели, да ещё и стоя к ней спиной? Я приставил тебя наблюдать за Томом Риддлом, своим бизнес-партнёром, драккл побери, или за декольте побочной внучки болвана Паркера? - Вы так и не обозначили, о чём именно я вам должен докладывать, сэр. - О чём? Действительно, о чём же может докладывать тот, с кем не обмениваются и парой слов за весь вечер? Ты видишь его раз в неделю, причём только издали, и делаешь всё для того, чтобы это положение дел не изменилось. Ты точишь лясы в компании таких же бездельников, когда твоё место по правую руку твоего сюзерена! - Место по правую руку принадлежит моей свояченице, сэр. И, если мне не изменяет память, вы сами вовсе не жаждали, чтобы я занял именно это место. - Твоя чёртова свояченица тупа, как пробка! Если бы из неё можно было вытянуть хоть что-нибудь ценное, зачем бы мне понадобился ты? Обойди её, нейтрализуй, как хочешь, можешь даже трахнуть, если не умеешь без этого, но добейся доверия этой парочки. Займи, наконец, место, которое тебе обеспечивает эта дурацкая штуковина на руке! Я хочу знать, чем он увлечён, какие строит планы, что занимает его мысли, пока он вещает с трибуны свои благоглупости! Если завтра он выкинет какой-нибудь фортель и пустит прахом все мои инвестиции, я желаю услышать об этом от тебя вчера, а не прочесть послезавтра в «Пророке»! - Боюсь, что для этого, сэр, нужен ментальный дар мощнее, чем его собственный. Только так можно прочесть его мысли; но и это не даст никаких гарантий, что их направление не изменится через секунду. Мысли параноика – чтение не только опасное, но, боюсь, бесполезное. Он сам не знает сейчас, что примерещится ему секунду спустя. - Благодарю за ценные наблюдения. Разумеется, своим умом я бы до столь глубоких выводов никак не додумался. И это всё, что ты можешь мне сообщить? – его сарказм прожигал насквозь, как экстракт бубонтюберова гноя. Пренеприятное ощущение. - Я уже сообщал вам, что меня тревожит, но вы не сочли это важным, сэр. - Ну так не трать моё время, повторяя мне это дважды, болван! – рявкнул он. – Ты хоть понимаешь, какого козырного туза сдала тебе природа при появлении на свет? Ты едва ли не единственный, кого он не способен прочесть! Даже я не могу разговаривать с ним спокойно лицом к лицу! Он лезет в головы ко всем без разбору, и бесится, когда их мысли оказываются выше его разумения, но всё равно пытается использовать их против собеседника. А твой ментальный блок превращает тебя из подопытного кролика в загадку. Ты ему интересен. Но вместо того, чтобы этим воспользоваться, ты держишь его на расстоянии, как брезгливая девица! - Мой ментальный блок – одна из причин, по которым он мне не доверяет, сэр. - Не держи меня за идиота. Он не доверяет тебе, потому что ты никогда и не пытался добиться его доверия. - Его доверие, сэр, выразится в том, что для начала он попытается стравить меня с вами. Я уже достаточно давно наблюдаю его методы. Он будет выворачивать меня наизнанку, пока не отыщет что-нибудь, за что сможет ухватиться; потом в удобный момент подбросит какую-нибудь информацию о вас, которая, на его взгляд, будет мне особенно неприятна; потом, как доказательства верности, потребует от меня символического жеста или клятвы… Я вижу, как он всё это пробует сейчас на Розье, и нисколько не сомневаюсь, что дражайшую Беллу он рассорил с матерью и вынудил отречься от семьи тем же манером. Так он поступает со всеми, чьи родители в ордене не состоят, даже если те мнят себя его сторонниками. Он не сделал исключения, как видите, и для сэра Кигнуса. С чего вы взяли, что он сделает его для вас? - Ты хочешь сказать, что даже располагая таким преимуществом, ты не в состоянии обмануть его? – усмехнулся твой дед. - Он маньяк, сэр. Он подозревает всех и всегда. Это его основное жизненное кредо и главнейшее занятие. Да, я могу ему солгать, и не в его власти будет уличить меня, но неужели вы думаете, что он смирится с таким положением дел? Да за каждое слово, сказанное в приватной беседе, он потребует от меня Непреложный Обет о неразглашении. Или, возможно, вас устроит такая цена? – стоило бы придержать язык, но я был загнан в угол. - Оправдания, опять одни оправдания! – отмахнулся отец. – Ты до сих пор воображаешь себя в школе? Должен тебя огорчить: я не Слагхорн, и со мной это не сработает. Мне нет дела, почему ты не выучил урока. На результат это не влияет: ты по-прежнему бесполезен. Если через месяц я благодаря тебе не узнаю наконец что-то достаточно ценное, чтобы окупить счета из Мунго, то оплачивать их будешь сам. …Я разочаровал тебя, сын? Как видишь, всё, чем ты так гордился в детстве, оказалось иллюзией. Я не стремился к своему положению и не видел в нём ни почёта, ни пользы. Более того, я вообще занял его не по своей воле и никогда не желал ничего подобного для тебя. К сожалению, рассказать тебе правду я не мог. У тебя, друг мой, увы, нет врождённого ментального блока. А зависимость моя от твоего деда продолжалась до конца его жизни, так что выдавать его секреты я был не вправе, пока не стало слишком поздно… К тому же пришлось бы посвятить тебя в наши с ним отношения, а это, знаешь ли, нелегко даже сейчас. А во времена, о которых я веду речь, у меня были связаны руки. Лекция о благодарности, которую когда-то прочёл мне твой дед, оборачивалась против меня же: это не Северус, это я сам теперь, когда осела земля на могиле Эйлин Принс, невольно задавался вопросом, за что я, собственно, вынужден так долго и так дорого платить. Нелишне будет сказать, что твой крёстный как раз не забывал своих долгов никогда, причём проценты на них начислял себе сам. И это были высокие проценты, поверь мне. На его изобретениях мы с ним вдвоём заработали уже сумму, вполне достаточную, чтобы рассчитаться с твоим дедом; но дело в том, что брать от Северуса денег в тот момент я не хотел. Ему нужно было купить или снять помещение под лабораторию, отдать вступительный взнос в гильдию, оформить заявки на патенты – словом, встать на ноги. И мне была нестерпима мысль, что ради этого он по-прежнему вынужден откладывать каждый сикль. Он был молод, у него были друзья, они звали его с собой развлекаться… Собственную ревность мне почти удалось побороть. В конце концов, Принцу просто необходимо было рассеяться. Как иначе он смог бы забыть ту женщину? Сколько можно было лелеять своё горе, отказывая себе даже в скромных удовольствиях? А удовольствия требовали карманных денег. Я чувствовал, как содрогается в муках его гордость, когда Эван беспечным жестом расплачивается за него в кафе. Я не хотел, чтобы его бедность продолжала стоять между ним и нашим кружком, а главное, между ним и мной; я намерен был помочь ему избавиться от неё. К тому же… не буду скрывать, мне было приятно втайне считать то давнее одолжение моей личной данью почтения к миссис Снейп, а не просто дружеской услугой её сыну. Словом, я убеждал его раз за разом, что долг подождёт. Впоследствии он пытался всучить мне эти деньги при каждом удобном случае, пока я в конце концов не взял их и не потратил на редкий манускрипт, который ему давно хотелось купить… Но это было годы спустя. Я не знаю, стоит ли мне гордиться, что прозорливость твоего деда всё же дала осечку в случае с этим человеком. Я таки оказался прав: за всё, сделанное когда-либо для него и его матери, твой крёстный отплатил мне тысячекратно. Отплатил твоей спасённой жизнью и жизнью моей жены. Так что, оглядываясь назад, едва ли приходится жалеть о принесённых жертвах. К тому же не будь Северуса, сэр Абраксас без труда нашёл бы десяток других поводов для манипуляции. У каждого человека найдётся – и не одна – маленькая слабость, играя на которой, его так легко довести до края и столкнуть в пропасть. А как ещё объяснить тот факт, что однажды я, твой отец, всё-таки предал себя и свою последнюю гордость, преклонив колено перед гротескной фигурой с красными глазами и невыносимо фальшивыми приёмами риторики?