Князь тьмы

      

      «<…>мы приводили наглядные примеры человеческой мысли, поражённой атеистической болезнью, весьма свойственной малому разуму, мы приводили образчики того, в какой лабиринт человеческой логики может забраться оторванная от религиозных корней мысль человеческая при разрешении нравственных вопросов». — «Свет незримый» М. В. Ладыженский

***

      В то утро я, кажется, возвращался от Алоизия, из его комнатушки, где провёл ночь прямо так, на полу. А потому мало того, что костюм мой был несколько измят, так ещё и порядочно болела размазанная во сне по деревянным доскам спина. Впрочем, я не уверен, что другу моему, записанному в хозяева комнаты, спалось лучше на его узкой кровати, куда он лёг и отвернулся от меня, накрывшись с головой, после моего очередного высказывания, не лишённого, очевидно, обидной ему иронии. Теперь мне даже неясно, ради чего я пошёл на такие жертвы, как спать на полу, если весь вечер мы провели за чтением его сценария, да препирались по всяким многозначительным пустякам. Полагаю, всё было оттого, что пить было нельзя — на следующий день мне было в театр, а ему — на студию, но развлечений хотелось.       И вот я шёл по Пречистенской набережной неприлично ранним утром. Собирался уже свернуть на Остоженку, а оттуда, как нетрудно догадаться всем, кто знал о моём положении в то время, в Мансуровский, но подумал вдруг, что мне довелось наконец увидеть раннее московское утро и безлюдный город, чего я не делал с тех пор, как оставил работу в музее и безрассудно отдал себя писательству. Это моё призвание мучило меня преимущественно по ночам, так что утреннего света я не видел давно, ибо безбожно спал — в такие часы сон был особенно крепким. И в этом утреннем свете донеслись до меня голоса: — Женщина! Женщина в воде!       В такой час на пустынной улице вряд ли можно было услышать нечто более заманчивое — и так решил не я один, потому что у бордюра собралась целая небольшая кучка граждан, наблюдавшая за чем-то, прибитым речными волнами к бетонному борту речного русла. Ближайший спуск к воде был у моста, конкретно здесь же набережная мысом выступала в реку и была надёжно ограждена. Сбежавшиеся на шум жандармы некоторое время ещё мялись, тщетно разгоняя любопытствующих, и оглядывались по сторонам, будто решение могло само откуда-нибудь возникнуть, тем не менее гражданку из воды следовало непременно достать. Наконец был найден дворник, а у дворника — крюк на палке, с его помощью несчастную и извлекли. — Боже мой… — выдохнул кто-то из женщин.       Покойницу уложили прямо на асфальт, и её руки неестественно и безвольно раскинулись по нему, голова закатилась и обнажила чистую посиневшую шею. Как ни выискивал я глазами малейшего следа или намёка на то, что погубило её, — ничего не мог обнаружить и мне даже сделалось досадно. — А платье у неё какое! Я платьев-то таких не видала!       И так это было сказано, что я мог бы начать опасаться, дабы с утопленницы платье это не сняли за ненадобностью, но, к счастью, оно было безвозвратно испорчено и разодрано крюком сзади. А платье действительно было примечательным: вопиюще заграничным и длинным, так что плыть в нём было бы немыслимо. Туфель не было. — Бедняжка! Жалость-то какая! — дребезжаще произнес голос рядом со мной.       Я повернул голову и увидал справа от себя долговязого гражданина в клетчатом костюме. Сняв треснутое на одно стекло пенсне, он скорбно вытирал платком абсолютно сухие глаза, которые, частично скрытые за этим действом, в точности как мои, внимательно бегали по лицу, рукам, шее и груди утопленницы. — Прошу простить, — начал я, — вы знакомы с покойницей? — Что вы! Как можно! — изумился он. — Нет, разумеется!       Произнёс он это так, что я не поверил ни единому его слову, но смотрел на меня так открыто и даже по-детски, что совершенно сбил меня с толку. Ещё некоторое время мы таращились друг на друга, но затем он с достоинством водрузил песне обратно на нос, а я развернулся и зашагал прочь по залитой солнцем набережной и свернул-таки на Остоженку, пересекая переулки, ведшие меня к Арбату, ни о чём особенно не думая и даже не представляя, что стану там делать, когда дойду. Тем не менее о странном происшествии я не забыл и даже ещё не представлял, что день мой впредь до предела наполнится странностями, а вернее говоря — женщинами, и то была только первая из них.       Я петлял тесно уставленными особняками переулками — немногим, что осталось от Москвы моей юности. В них не было ни машин, ни пешеходов, всюду царили благостная тишина и безветрие. В апрельской грязи лежали нетронутыми доски настилов, и рабочих ещё не было.       Откуда она вышла я не знаю, потому что появилась вдруг впереди меня и шла мне навстречу, не поднимая скрытых вуалью глаз. В руке у неё были зажаты грубые стебли сигнально-жёлтых цветов, нездоровых и с первого же взгляда мне отвратительных — так они не шли ей, её задумчивой и бездумной походке, накинутому на плечи чёрному пальто. Они делали её выписанное акварелью лицо бледным и таким же больным, до невозможного усталым. И я уже думал, что она так и не взглянет на меня, когда вдруг она подняла на меня свои влажные бессонные глаза и взгляды наши встретились. И я тотчас узнал её, вернее узнал себя в ней, в том, что плескалось в этом её взгляде. И она меня узнала, хотя не знала до этого никогда, и даже замедлилась, будто мечась между тем, чтобы сорваться на быстрый шаг и остановиться вовсе и поглядеть на меня. И всё же, повинуясь неведомому долгу, она прошла мимо, сильнее запахивая ворот пальто. И тут я понял, что не могу её упустить. Не говоря ни слова, я развернулся и пошёл за ней, хотя при любом другом случае не позволил бы себе такую дерзость и даже посмеялся бы над собой, решив преследовать незнакомку, имея такие помятые шляпу и лицо как после той ночи на полу. Что ей сказать, я не знал, но вдруг она замедлила шаг, будто позволяя мне нагнать себя, и вновь серьёзно заглянула мне в глаза. — Вы не думайте дурное, — поспешил я заверить её, поравнявшись с ней. — Я всего лишь писатель. — Писатель… — проговорила она чуть хрипло и кивнула про себя. — И всем писателям в такое время не спится? — спросила она дальше, будто ещё не решив, как быть со мной: благосклонной или строгой. — Не могу знать, — шутливо отвечал я, закладывая руки за спину и оглядываясь по сторонам, будто бы в поисках писателей, притаившихся за каждым углом и деревом вокруг. — Знаю только, что один мой друг, а он тоже литератор, преспокойно спит сейчас у себя. Но, боюсь, для статистики нас двоих с ним будет маловато.       Она дёрнула краешком губ. — И что же вы пишете, писатель? — поинтересовалась она без тени иронии или пренебрежения, которые я уж было настроился принимать на свой счёт после своего громкого заявления.       И так мне захотелось щегольнуть перед ней, как никогда и ни перед кем не хотелось, и я даже поправил грустно повисшую у меня на шее бабочку: — Мою пьесу «Пилат» ставят в Варьете, может, вы слышали. И я бы осмелился пригласить вас на премьеру, да билетов пока нет… — «Пилат»? — повторила она с узнаванием, не глядя при всём этом на меня. — Да. Так вы знаете? — О да, — проговорила она и узкое лицо её сделалось печальным, будто она знала то, что не было ведомо мне. — Я вас не понимаю, — признался я. — Вам ненавистна задумка? — Нет же, как раз наоборот. Я никогда не думала, что на это можно смотреть… так, — она вдруг остановилась и вгляделась мне в глаза своими, сожалеющими и обречёнными, а я никак не мог взять в толк, что она пыталась мне сказать. — Мне жаль. — Чего? — Не спрашивайте. Сами всё узнаете. Но хотя бы будете знать, что я никогда не хотела, чтобы так было, и сострадаю вам. — Ладно, — я был обескуражен. — Но скажите хотя бы, кто вы, — она молчала, — вы ангел? Вы посланы меня предупредить? — Скорее ведьма. И претерплю ещё за свои слова. Но сейчас мне всё равно, — решила она, — я всех жалею и себя жалею тоже, — и умолкла, будто погрузившись в глубокие раздумья, оставив меня беспомощно наблюдать, как мрачнеет её лицо.       Некоторое время мы шли в молчании. — Скажите, вы дорожите жизнью? — с беспокойством спросила она. — Нисколько, — не задумываясь ответил я. — Очень хорошо, — заключила она тогда. — Спасибо вам.       Я и не знал, что тут отвечать, а она, не замечая моего замешательства, продолжила: — Здесь мы должны расстаться. Не идите за мной ни в коем случае. Не ищите никогда и ни у кого обо мне не спрашивайте. — Хорошо, — согласился я, отчего-то уже зная, что уважу её просьбу и никому о ней не расскажу. — Только бросьте эти цветы — они вам совершенно не к лицу!       Она в ответ улыбнулась и глаза её чудно и озорно заблестели, однако было в этом блеске и нечто опасное. Зелёные стебли полетели в грязь, и она подпихнула их носком туфли под доски настила. — Благодарю вас. — Не любите цветов? — спросила она. — Отчего же? Люблю, только не такие. — А какие любите? — Розы.       Она вздохнула. — Мне пора, прощайте. — Прощайте, — ответил я рассеянно, наблюдая, как она перешла улицу и свернула за угол.       Когда я уже шёл обратно, меня нагнал блестящий чёрный автомобиль, пронёсся мимо и скрылся среди залитых утренним солнцем фасадов — улица шла вверх, и машина исчезла в их блеске за бугром. Я был уверен, что она ехала там, но доказать это ничем иным как предчувствием, разумеется, не мог.

***

— Никогда не разговаривайте с незнакомцами, Маргарита Николаевна, для них это может плохо кончиться.       В комнате стоял лёгкий полумрак от штор, наполовину задёрнутых от утреннего света. На дореволюционном столе, с толстыми резными ящиками и ножками и педантично разложенными по нему стопками бумаг, стояли увядшие цветы, наполнявшие атмосферу сладковатым гнилым ароматом. Там же находились пустые чашки и только затушенная свеча, исходившая дымом, который мягко стелился по кабинету и делал свет из окна туманным и нестерпимо ярким. — О чём вы? — угрюмо спросила Маргарита, бессмысленно поддевая ногтем бант на короткой перчатке. — Будьте благоразумны. Азазелло видел рядом с вами человека, пока вы шли от объекта этим утром. — Вы правы, я встретила человека, — её губы вдруг тронула улыбка, — и вы ни за что не угадаете, что это был за человек… — Я не стану гадать. Вы сами мне всё скажете. И сверх того перескажете ваш разговор.       По комнате невесомо пронёсся усталый томный вздох, прервавшийся вдруг тихо рассыпавшимся по углам смехом. — Я встретила писателя. — Так. — Того самого, у которого сегодня снимают с постановки «Пилата». Мне показалось, вам нравился «Пилат»? — Лучшее, из всего, что было написано здесь на моей памяти, — охотно вторили ей. — Но продолжайте. Вам не сбить меня, Маргарита Николаевна. — И вам не жаль пьесы? — К чему вы ведёте? — К тому, что жаль мне. И я имела глупость сказать ему об этом. Но, поверьте, он ничего не понял из того, что я сказала. Он не мог видеть, откуда я вышла. Шёл откуда-то, помятый — провёл ночь не дома, говорил о своём друге, тоже литераторе, но мало ли сейчас литераторов. Более того они все мне не интересны, кроме него. — Дальше. — Он спросил, ангел ли я, — она выдохнула и подняла глаза. — А я ответила, что Ведьма. Но, уверяю вас, он ничего о нас не знает и не может знать. Не преследуйте его, его и так ждёт сильное потрясение. — Преследовать или нет — это уже не вам решать, Маргарита Николаевна, — отмахнулись от неё. — И ваши променады с сегодняшнего дня придётся прекратить. — Мессир, это… — Дослушайте. Сегодня ночью Низу бросили в реку. Её нашли утром у Пречистенской набережной. Фагот лично видел. — И ни следочка! — громко и звонко, но вместе с тем скорбно, донеслось из-за открывшейся двери кабинета.       В проёме появился гражданин с кипой бумаг, в клетчатом костюме и треснутом пенсне. — Я осмотрел, что мог, но ничего не увидел. Остаётся ждать вскрытия. Бедняжка, какая жалость-то! — запричитал он. — А самое ужасное, что были свидетели. А рабочим женщинам лучше не видеть женщин в китайском шёлке — так и до бунта недалеко! А ещё стоял рядом со мной один… господин в помятой шляпе и смотрел, смотрел так, будто ему непременно нужно было посмотреть, что с нашей бедной Зинаидой Алексевной случилось!       Оторвавшись от бумаг, гражданин посмотрел на присутствовавших и обнаружил две пары глаз, со вниманием направленных на него. — Скажите, у него был помят и костюм? У него была бабочка? — спросила Маргарита. — Была, как не быть? И костюм был мят. — И глаза серые? — Уж этого я не запомнил, не обессудьте, дорогая Маргарита! — А волосы? Выбриты ведь вот здесь? — она указала местечки у ушей.       Фагот задумался, собирая чашки, блюдца и ложечки со стола. — Может и были, — не стал исключать он. — Но что костюм мят — это точно! И туфли не чищены. И на пальцах — следы чернил. — Точно, чернила, — подтвердила Маргарита. — Вот вам ваш писатель, — с неудовольствием заключил третий из присутствовавших. — Стало быть, он видел, как вытаскивали из реки Низу, а после и вас. Это более чем достойно подозрения. Особенно в наших нынешних обстоятельствах.       Маргарита молчала, зная, что всё говорит против её писателя и помочь ему она уже не сумеет. — Тогда скажите, упрямая женщина, что, по-вашему, значит для нас смерть Низы? — Это не случайность, — заговорила она настороженно. — Это предупреждение. От кого бы то ни было. — Это не предупреждение, это война, Маргарита Николаевна. Предполагаю, мы теперь опасный и нежелательный пережиток вчерашнего дня. Но мы не должны выказывать своего беспокойства. Так что будьте осторожны и готовьтесь к худшему, — он выдержал паузу. — Es wäre alles, [На этом всё]. Следующие два дня вы свободны. А теперь идите и позовите Геллу ко мне.

***

      О моём тогдашнем быте, который входил в перечень того немногого, чем я в то время дорожил, теперь я вспоминаю с нестерпимой любовью — столько счастливых минут он принёс мне. Да и не только мне. Даже если в те минуты я казался себе безнадёжно больным, хотя теперь понимаю, что был лишь заболевающим и не представлял, что болезнь моя по-настоящему накроет меня много позже, и тем более не думал, как сильно отравил себе жизнь, отдавшись лишь первым её симптомам. Я уже упоминал некоторые детали устройства моего существования в романе, но и теперь не могу удержаться, чтобы не написать об этом несколько милых строк.       Гостей у меня всегда было мало, а вернее до поры до времени был лишь Алоизий, которого беспорядочное расположение моих книг на полу, по полкам и в шкафу не смущало. Помещался я, как уже упоминал, в Мансуровском переулке, в квартирке в подвале покосившегося дома с таким же хлипким на вид забором, который с трудом, но выдерживал натиск каменных многоэтажных особняков с другой стороны улицы. Весной, как в ту пору, забор начинал нежно овивать хмель. Ещё у меня был дворик, что очень примечательно, ни за чем в нём я не ухаживал, но нигде не видел более пышной сирени и розовых кустов, цветших там наперекор всему. От чужих глаз из высоких окон дворик закрывали верхушки вяза, липы и дуба, так что нарушить мой покой чрезмерным вниманием не мог никто. Во дворе стояла беседка со столом и стёклами, до которой хмель тоже успел добраться, так что даже в небывало жаркие часы там царила благословенная прохлада.       В квартире же моей было несколько комнат, всю занимали книги, книги и книги, собираемые мной, как мне самому казалось, всю жизнь. Сначала была маленькая передняя, где стоял примус и запах подгоревшего масла. Дальше нужно было сойти по ступенькам и по правую руку оказался бы стол, старый и массивный с резьбой по ножкам и ящикам, грубоватой, но, на мой неискушённый взгляд, вполне симпатичной. На нём стояла и лежала всякая всячина. Была кровать в нише в стене, была и софа, тоже старая пыльная, казалось, надутая этой же пылью. Всю комнату обогревала доставшаяся — мне уже не помню по какому случаю — печка-буржуйка. В ней иногда пеклась картошка, а чаще сжигались негодные исписанные листы, которые я приноровился метко швырять, не вставая из кресла у стола, что считал личным достижением.       Так вот, в то утро я пришёл домой, наскоро привёл себя в порядок, насколько позволяла мне моя помятая физиономия, и направился в театр, по вечно строящейся Москве, на которую откуда-то набежали тучи и сделали солнечный свет жидким и невнятным. Тогда по кругам, читающим не исключительно плакаты, листовки или эпиграммы, бродили ещё некоторые мои работы, которые, как мне и сейчас кажется, были довольно недурны, физиономию мою тоже знали и, к большому для меня несчастью, здоровались мимоходом, вырывая из раздумий и заставляя непременно тянуться к кое-как выправленной шляпе.       Юную особу я сразу не заметил. Она догнала меня со спины и окликнула с просьбой подписать ей сборник, где стараниями моего редактора поместилась пара моих наименее ехидных очерков и рассказов о московской жизни. Остатки тиража его, насколько мне было известно, были изъяты из книжных магазинов что-то около полугода назад, ибо печатался я не один, а с не менее ехидными приятелями, многих из которых уже на тот момент я давно не видал… Впрочем, возвращаясь к особе, быстро выяснилось, что она была начинающая актриса, а книга — не более чем грубоватый предлог для заурядного знакомства со мной. И вот я уже жалел, что потратил сил и минуту времени, дабы вывести ей карандашом закорючку на первой странице. Однако, как я заметил, книгу определённо читали, даже если читала её не она. А она хотела, чтобы я пригласил её в Грибоедова. И я пригласил, потому что по ней ясно было видно, что пригласить будет проще, чем не пригласить — иначе она не отвяжется ни за какие деньги. Кстати, о деньгах: отчётливо помню, как сделал тогда пометку об опасности угощения моей спутницы тамошним шампанским для моего скромного бюджета. А впрочем, вся эта сцена, банально разыгравшаяся на ступенях театра, являлась абсолютной ложью, и единственно правдивым в ней были мои опасения за собственные средства и усталость, да её лицо. Гала, как она мне представилась, была молода и обладала редкой прелестью. Говоря редкой, я имею в виду то, что выискать эту прелесть в ней мог далеко не всякий. Лицо у неё было вытянутым, с высокими скулами, точёными, но не резкими, округлявшимися чуть ниже глаз, особенно, когда она улыбалась. Крупные передние зубы не портили её, — а такое лицо, как правило, испортить легко, — а наоборот внушали больше простоты, нежели будь они мелкими и острыми. Своими огромными глазами она смотрела на меня по-детски открыто и вместе с тем заискивающе, но я отчего-то ей не верил, ибо видел в глубине этих глаз проблеск недюжего понимания действительности. Но дело было решено и, получив не применённой, к счастью, силой от меня приглашение, произнести которое вслух я не успел, да и не стремился, она оставила меня.       А вот о чём я предпочёл бы не писать вовсе, так это о последовавшем крахе моего «Пилата», коего в тот же день сначала сняли с постановки, начав на репетиции крушить передо мной декорации дворца Ирода Великого, а после, как им казалось, разнесли в пух и прах на заседании Союза писателей. Я уже давно дал себе право себя жалеть, а потому не буду описывать всё то, что испытывает даже самый закостенелый писатель, когда его многоночный труд оказывается перемолот и отброшен столь же обыденно, сколь я сам бросал ненужные мне страницы в огонь. Но некоторая писательская гордость до сих пор подсказывает мне, что сотворять подобное с ними могу только я сам и никто иной. А может, это всё влияние узкого кружка моих почитателей, убедивших меня в исключительности всего того, что выходило из-под моего пера. Но было это позже, а значит, самолюбие моё было ещё и до них, и именно его стоит винить во всех моих бедствиях, что до тех пор со мной происходили и произойдут ещё дальше. Однако счастливым минутам тоже быть, ибо страдание, заставляющее меня писать, может родиться только тогда, когда человек имеет надежду или представление о чём-то достаточно счастливом против того, что имеет, и более того, не готов с этим счастливым хотя бы в собственной памяти расстаться. Признаться, в тот момент я почти был готов, и, если бы не одна удивительная встреча, резко всё переменившая, может, в скором времени и расстался бы…       Я был оглушён и растоптан, а кроме того — абсолютно пуст и полон обиды, но перед глазами у меня стояли не товарищ Майгель или долго досаждавший и наконец сполна досадивший мне критик Латунский, и не мой близорукий редактор Берлиоз. Я видел женщину, нынешним утром встреченную мной в солнечном свете в переулке у Остоженки, и её печальные глаза, и то, как она скорбела о моём «Пилате», и я не смел думать, что могла скорбеть обо мне. Это она неуловимо вела меня по проходу прочь с благородного собрания, и под её взглядом я как в тумане брёл до своего подвала, сопровождаемый по пятам Алоизием. Я, как и обещал, не пытался угадать, кем она была, но невольно перебирал в голове всех женщин, которых встречал на тех немногочисленных «балах», куда изредка удавалось зазвать меня моим сгинувшим нынче, да и до того немногочисленным, приятелям. Впрочем, занятие это, пусть и отвлекало меня от болтовни и мрачных мыслей, но априори иметь успеха не могло, потому что знал я лишь жён и некоторых актрис, и то ещё когда иногда сиживал у них на квартирах и пугливо спешил уйти оттуда, как только дело намеревалось принять дурной оборот. И всё же, откуда знала эта женщина о судьбе «Пилата», откуда появилась передо мной так внезапно, словно выросла из-под земли, и зачем? Зачем она говорила со мной? Со временем я получил ответ на все эти вопросы, но торопить события не стану, так моему любезному читателю придётся вытерпеть ещё немного, чтобы всё понять.       Итак, узнав о моём несчастье с Галой, Алоизий, как настоящий товарищ, вызвался оказать мне всяческое содействие в этом деликатном вопросе, прибавив, что актрисы в поисках славы, пожалуй, его излюбленный женский тип. Сговорчивый и непривередливый, как я решил. Я понимающе оглядел его вне всяких сомнений роскошный и кудрявый, выползающий из-под тюбетейки чуб и полностью ему доверился, вознамерившись переложить на него и часть затрат на шампанское.       В Грибоедове в тот вечер было людно и действительно давали джаз. Когда мы вошли в залитый тёплым светом, отражавшимся в хрустале люстр, зал, играл, если память не играет со мной злых шуток, недурной фокстрот. Ко всему прочему давали шампанское и бесполезные разговоры. Степана Богдановича Лиходеева — директора Варьете — с начала вечера уже в весёлом виде давали тоже. Любезности Алоизия не было границ, из-за чего Гале я почти сочувствовал, но в сочувствии моём она явно не нуждалась. И только я начал подумывать о том, чтобы оставить их и удалиться, как мысли мои будто были кем-то прочитаны, и я был удалён напрочь и без следа из ресторана метрдотелем, любезно изъявшим у меня писательский билет. Означало это то, что я был исключён из Союза писателей из-за выкинутой мною выходки на вышеупомянутом собрании, где я молча покинул зал, в высшей степени раздосадованный и не дослушав бесценные рекомендации, а вернее говоря, инструкции по сохранению за мной не только возможности оплачивать свои комнаты, но и свободы. Впрочем, как уже ясно, не прибегал к ним ни до, ни после инцидента.       Снаружи на улице разверзлись хляби небесные. Дождь с силой падал на крышу ресторана, мраморные ступени и асфальт, стучал по листьям кустов и беспощадно прижимал благодарную траву к земле. Я как раз оказался без зонта, лишь шляпа покрывала мою несчастную голову, так что весь мой костюм облепило водой, покуда я шёл до спасительной арки во дворике ресторана. Стоило мне оказаться в относительной сухости, как мне жутко захотелось закурить, ибо в моей ситуации мне ничего более и не оставалось. Только зажигалка куда-то задевалась, глумливо оставив меня бездумно и бесплодно шарить по карманам. Однако моё намерение вновь оказалось неожиданно предвосхищено, и в поле моего зрения возник яркий огонёк вспыхнувшего пламени. Пусть фонари и не давали вечерней темноте полностью окутать собой дворик, так что находился я в самом деле в искусственном подобии сумерек, но на некоторое мгновение я оказался им ослеплён. Мне потребовалась одна затяжка, чтобы на сей раз обратить внимание на человека, любезно прикурившего мою сигарету. Я выдохнул дым в его сторону, поворачивая к нему голову и не ожидая увидеть что-либо примечательное. Однако, когда клубы дыма расселись, передо мной предстало лицо совершенно удивительное. Даже наполовину заволочённое тенью, оно вызвало у меня неподдельный интерес, сначала одной только шляпой и посаженными на нос очками нелепой формы, поразительно этой шляпе уместными и даже необходимыми. Глупый человек не станет носить такие очки, ибо не захочет оказаться смешон, а потому они всем своим видом кричали мне, что человек передо мной умён и более того педантичен. Костюм выдавал в нём иностранца, так что ещё до того, как в шуме дождя раздались его первые слова, я предполагал, что передо мною немец. И не ошибся. Лицо его, стоило моему незнакомцу начать говорить со мной, зашевелилось, будто внутри черепа заходил неведомый механизм: длинный рот плавно разъехался в улыбке, задвигались складки у его острых уголков и у носа — и я уже не мог более отвести от него взгляда. Тонкие брови низко обрамляли поблёскивавшие сквозь стёкла очков живые глаза — их будто с силой засадили в углубления черепа, безжалостно и причудливо собирая и вдавливая кожу вокруг них. В гладком фонарном свете были видны все её изъяны, многочисленные родинки и неровности. Он несколько раз облизывал губы, обычно перед тем, как произнести нечто веское или спорное, и я видел, как сзади из-под шляпы торчали его зализанные волосы.       Мне доводилось слышать, что люди по некоторой причине обязаны помнить дословно разговоры, имевшие впоследствии сильное влияние на их жизнь. Однако я, как бы ни припоминал, вспоминаю лишь некоторые обрывки наших реплик, чего в моём нынешнем состоянии ума уже довольно. Помню, что сразу сравнил его с дьяволом и безбожно легко признался в этом, чем восхитил и развеселил его, и более ничего. Но что бы я ни говорил, он встречал это с неподдельным интересом, и через жалкую пару минут мы смотрели друг на друга так, как, должно быть, странник в пустыне заглядывает в колодец, где на дне ещё плещется вода. Мы вместе скептически наблюдали бесновавшиеся за стёклами огромных окон ресторана силуэты танцующих, когда неожиданно нашу идиллию прервал звук мотора. И только тогда я понял вдруг, что дождь вокруг нас стих. В другую арку въехал совершенно тот же автомобиль, что я видел утром, и остановился за спиной моего собеседника, который не обратил никакого внимания на это обстоятельство. И мы говорили ещё непродолжительное время, когда в дверях Грибоедова появилась Гала, бросила на нас долгий внимательный взгляд и гордо прошествовала к машине. Я проследил за ней глазами и по спине моей пробежал холодок, когда из салона вдруг выбрался точно тот гражданин, с которым нынче утром мы осматривали утопленницу на набережной, и любезно отворил перед нею дверь. Так муха запоздало понимает, что запуталась в паутине, когда все странные происшествия уходящего дня начали в моей голове обретать явную связь, приведшую меня сюда, суть которой, однако, понять я не мог, отчего, несмотря на всю свою обречённость, ощутил значительное беспокойство. Незнакомец мой, впрочем, проигнорировал и это, хотя по всем признакам не мог не распознать моей боязни. Протянув мне визитку, извлечённую из очевидного небытия, он откланялся всё так же любезно, и машина тронулась, стоило двери за ним хлопнуть. Странный гражданин с набережной вдруг высунулся из бокового окна и помахал мне рукой как старому приятелю, что-то прокричав.       Стоит ли говорить, что всю дорогу до моих комнат я был не в себе. Теперь любой звук мотора заставлял меня оглядываться, я сторонился прохожих и брёл к своему подвалу, не огибая луж. В голове моей творилось нечто странное, но в силу моего занятия знакомое: она напоминала большой котёл, где бурлили мысли самые разные, за коими я не успевал и оттого чувствовал себя как в лихорадке. И за них совершенно не отвечал. Знал я только то, что в ближайшую пару дней займусь бумагомаранием в попытках набросать неуклонно набухающую у меня в голове, словно злокачественная опухоль, идею.       Идее этой суждено было, претерпев многочисленные метаморфозы, стать романом, который я ныне вверил в самые надёжные руки из всех, что когда-либо знал. Но это много позже, а пока, вероятно, читателю будет интересно знать, что было в той визитке, в последний момент протянутой мне моим жутковатым незнакомцем. А там означалось: «Professor D’ T Woland»