Князь тьмы

      Встреча та не выходила из моей головы дни напролёт, и я даже сам будто старался дольше задержать её в памяти. То ли потому, что я не чаял вновь встретить это удивительное лицо, то ли потому, что оно не давало мне упиваться унынием и тащило к письменному столу. Под его воздействием я не выходил из дома несколько дней, а может с неделю, а может и с несколько недель, что равновероятно. Но помню, что в один день мне позвонили из Варьете и предложили зайти за гонораром за снятого с постановки «Пилата». Отказаться означало остаться в наступающем месяце в лучшем случае без бумаги, а в худшем — без крыши над головой. А посему мне пришлось покинуть моё убежище и явиться в театр, где местный бухгалтер, Григорий Данилович Римский, неохотно отсчитал мне скромную стопочку ассигнаций, а сверху возложил два билета на постановку, которая в два счёта заменила мою пьесу на плакатах и в ожиданиях благодарной публики.       Теперь я порой ловлю себя на мысли, что, не будь я давно уязвлён, уничтожен критикой и испуган, я мог бы отдать должное такому тонкому пониманию того, что сцена, что бы ни происходило в нашей мало приглядной действительности, никогда не должна была пустовать. Справедливости ради должен признать, что когда-то и мне очень кстати предложили её заполнить, за что я и взялся. И что ж с того, что сделал это совершенно по-своему?       Посему я имел все основания полагать, что гонорар мне выплатили лишь потому, что пьесу мою читали и, очевидно, ещё питали на мой счёт определённые надежды. Надежды эти, как будет видно читателю в последствии, я оправдать не сумел. Да и не стремился, ибо разум мой уже тогда был поражён единственной идеей, которая, как я твёрдо знал, не была способна принести мне любви цензуры и признания современников, и тем более — денег.       К билетам я питал искреннее отвращение и всё думал, как бы мне от них поскорее отделаться. Знакомых, которые не были бы способны раздобыть себе такие же, у меня почти не водилось. Предлагать их на улице мне не хотелось, предлагать Римскому изначально казалось затеей бесплодной. Так я и стоял посреди кабинета товарища бухгалтера, буравившего меня неодобрительным взглядом, и раздумывал, как бы мне поступить. Внезапно раздался телефонный звонок. Римский подскочил к трубке и, выслушав молча вдруг заговорил: — Не могу, Степан Богданович, не могу! Мне за кассу скоро отчитываться, и так тут уже билетами…       Вот тут-то меня и озарило. Полагаю, что Москва или, по крайней мере та её часть, что жила такими материями как искусство, не знала более жизнерадостного человека и дельца, чем Степан Богданович Лиходеев, тот самый директор театра Варьете, коего читатель прежде застал веселящимся в Грибоедове. Как ему при всём этом удавалось оставаться душой простой и даже бесхитростной, было для меня загадкой. Итак, я решил предложить билеты ему и даже немного продешевить, чтобы он потом распорядился ими по своему усмотрению. Уверенность мою подкрепляло то обстоятельство, что все билеты на премьеру в кассах были распроданы и достать их теперь было почти невозможно.       Преисполнившись надежды, я, несмотря на час достаточно ранний, направился прямиком к Лиходееву, желая поскорее воплотить свою задумку. Жил он, как нетрудно догадаться, на улице Садовой, лишь по несколько другому адресу, нежели в моём романе. Квартира вся была в его распоряжении, но занимал он только одну комнату, то ли из природной лени и неряшливости, то ли из соображений экономии: лишние комнаты не использовались и не убирались, если дело не шло к балу. На балу у Стёпы Лиходеева читателю ещё доведётся побывать, посему распространяться об этих событиях раньше времени не стану. Как раз у дверей этой комнаты меня и оставила его домработница, нехотя меня впустившая и несколько раз повторившая предварительно, что «Степан Богданович сегодня не принимает». Однако висевшее на вешалке инородное пальто, в которое Степан Богданович не влез бы в силу масштабов собственной конституции, говорило об обратным. Пальто это показалось мне знакомым, и я уж было позволил себе вспомнить дождливый вечер у Грибоедова, перед тем как отдёрнул себя и заставил перестать искать нелепые совпадения. Из комнаты вдруг донеслись до меня голоса: — Ну не могу я сейчас столько, нету! Я ж всегда, всегда… — Симпатичнейший Степан Богданович, вы деловой человек и, должно быть, понимаете, что я не могу рисковать, — возражал ему голос с акцентом, где каждый мягкий звук отталкивался от последующего плавно, как бьются мелкие речные волны о гранит набережной. — Мне нужен залог. — За что вы мне, да ещё и на больную голову! Подождите, проживёте ж вы в самом деле недельку без своего залога? — Я уже прожил час. Вы назначили встречу в десять, а проснуться соизволили только в одиннадцать. Я занятой человек. И так уже засиделся, а раз так, то и говорить нам больше не о чем, полагаю. Позвольте откланяться. — Подождите! Будет вам залог, только что мне в театре скажут? — несчастно вопрошал разбитый и сонный Стёпин голос. — Это меня не касается, — холодно возразил гость. — Ладно! Ладно! Давайте сюда ваши бумаги! Но если меня попрут из театра… — То это будет полностью на вашей совести! — рассмеявшись, воскликнул вдруг гость, и даже если до этого я мог обманываться тем, что немцев в Москве не один и не два, но теперь я не мог представить за дверями никакого другого человека, кроме как профессора Воланда. — Попрут, непременно попрут, Степан Богданович. Вы, главное, больше в это верьте и гоняйте казённую машину!       Я уловил шелест бумаги. — Получайте, — пробормотал Лиходеев, — и идите уже… — Прекрасно. Прощайте.       Послышался скрип отодвигаемого стула и шаги в сторону двери.       Я затаил дыхание, когда она отворилась и из неё в коридор шагнул мой недавний знакомец, на ходу убиравший за пазуху какие-то бумаги. Я молча следил за ним, ожидая то ли подходящего момента, чтобы заговорить самому, то ли когда он обратил бы на меня внимание. Заметил он меня практически моментально и осклабился. — Вот это встреча! — он развёл руками, перебивая ими свет, лившийся из коридорного оконца за его спиной. — Где только ни возобновляются внезапные знакомства, так? — глаза его сверкнули, как сверкает лезвие, и я зарёкся для собственного спокойствия спрашивать что-либо о той нашей встрече. — Так, — отвечал я. — Долго ждали? — сочувственно осведомился он, в ответ на что я лишь помотал головой. — И с чем вы сюда пришли? Если это не секрет, разумеется. Я думал, вы больше не связаны с театром, — прибавил он бесцеремонно, но умудрился не задеть меня своей правдой. — Не секрет, — я обречённо выудил из кармана два злополучных билета. — Это мой гонорар. Вернее, его часть. И притом значительная. Но одним искусством сыт не будешь. Тем более вы имеете представление о том, что с моим искусством делается… — Опять эта чепуха! — профессор, прищурившись, разглядывал в моей руке билеты. — Да-да, мне тоже их предлагали. И вы теперь хотите продать их обратно театру, в лице…? — он указал на дверь комнаты, из которой вышел, и лицо его слегка сморщилось.       Я пожал плечами. — Пойдёмте, — заговорил вновь мой знакомец. — Вот что мы сделаем, — он увлечённо пристукнул зонтом-тростью и направился к вешалке, заговорщически ко мне наклонившись, — вы ведь сатирик? — Да, — отвечал я. — Превосходно. Я, признаться, редко хожу в театр с сатириками. Поэтому я выкупаю у вас эти билеты и отдаю вам один. И мы идём в Варьете в… — он вновь прищурился, силясь разглядеть дату на билетах, — в субботу в семь. — Позвольте, зачем же вам выкупать и мой билет, чтобы дарить его мне обратно? Я лишнего не приму. — Действительно, зачем… — профессор ловко извернулся и просунул руки в рукава пальто. — Тогда я возьму один.       Он тут же вновь полез за пазуху и извлёк оттуда портмоне. — Столько хватит? — спросил он, протягивая мне деньги. — Да куда же столько, — я был смущён. — Берите, если вам сами всё предлагают и дают. Билетов на постановку нынче не достать, а мне так хочется попасть, что я готов заплатить больше! Но только если вы идёте тоже.       Всё ещё сомневаясь, я взял деньги и сунул их в карман пиджака, сражённый его деликатной напористостью. Из комнаты за нашими спинами послышалось громкое и вымученное: «Груня!» и домработница, коротко и внимательно глянув на иностранного профессора, затворила за нами дверь, стоило нам оказаться снаружи.

***

— Ist es so offensichtlich, dass ich ein Satiriker bin? [Это настолько очевидно, что я сатирик?] — поинтересовался мастер, поспевая за чеканными и пружинистыми шагами профессора, которыми тот легко сбегал по лестнице вниз — пальто его развевалось, ускользая вслед за ним.       Представлялось, что если бы Воланд имел что-либо против компании, мастер бы попросту не нагнал его. Однако тот вдруг остановился на площадке лестницы и оперся на изгибающиеся в этом месте перила. Его, очевидно, мучила не одышка, но левая нога, которую он вытянул, опершись второй рукой на трость, и только тогда заговорил. — Nein, Sie verbergen diese Ihre Eigenschaft großartig. Ich würde Sie eher den Realisten zurechnen, falls ich mit Ihren Werken unbekannt wäre [Нет, вы великолепно скрываете это ваше качество. Я бы вернее причислил вас к реалистам, не будь я знаком с вашим творчеством].       Спичка у мастера, которой он намеревался поджечь сигарету, соскользнула и с противным скрипом прошлась по боковине коробка. Он медленно обернулся. Профессор стоял точно напротив, и ему прямиком в задумчивое лицо бил утренний свет из вытянутого окна. В нём мастер различил, что глаза его были разного цвета: один — чёрный, другой — зелёный. Отвлекшись на это обстоятельство, он уже забыл бы, что намеревался сказать, когда перед его внутренним взором спасительно возник потрёпанный сборник, который он подписывал актрисе некоторое время назад. — Ah so, Sie sind bekannt… und was haben Sie schon gelesen? [Так вы знакомы… и что вы уже прочли?] — и, перед тем как профессор имел бы возможность ответить, продолжил, глядя тому прямо в глаза: — Darf ich vermuten, dass es meine Skizze über Moskau waren? [Могу я предположить, что мои очерки о Москве?]       Воланд наблюдал за ним неотрывно и в какой-то момент даже остро, однако снисхождение так же быстро заполнило все складки его лица, будто он понял, что собеседник не осмелится увести свою мысль дальше намёка. — Warum nur Skizze? [Почему только очерки?] — вопрошал он и больше ничего не прибавил, лишь странно улыбнулся и развёл в воздухе свободной рукой, которую отцепил от перилл.       Мастер неопределённо дёрнул головой и поспешил зажечь сигарету, превращая неловкую паузу в тишину. — Und welche Verbindung haben Sie mit dem Theater? [Что связывает вас с театром?] — поинтересовался он некоторое время спустя, выпуская дым на свет. — Sind Sie ein Entrepreneur? [Вы антрепренёр?] — Auf einige Weise [В своём роде], — Воланд усмехнулся — лицо его одномоментно исказилось, а живые глаза смотрели на мастера лукаво и иронично, будто заранее предупреждали, что тот ничего не угадает.       Мастеру ничего не оставалось кроме как вновь замолчать, наблюдая сквозь сигаретный дым за своим компаньоном, который будто совершенно не тяготился их молчанием. Воланд сначала лениво разглядывал всё вокруг, а затем взгляд его окаменел и завис в одной точке. Время замедлило свой ход и текло так же неторопливо, как клубился дым в солнечном сиянии. Оба ожидали неясно чего, а то и вовсе лишь хотели продлить мгновение спокойствия, установившегося между ними.       Когда сигарета дотлела меж пальцев, мастер значительно глянул на профессора, который, казалось, только того и ждал, чтобы, легко подхватив зонт, вновь начать спускаться, но на сей раз с большей осторожностью. — В половину седьмого у театра или за вами заехать? — деловито осведомился он, придерживая дверь и сверяясь с массивными прямоугольными часами на запястье. — У театра, — решил мастер. — Abgemacht! Dann auf Wiedersehen, [Договорились! В таком случае, до встречи] — он направился к ожидавшей в арке машине. — Постойте! — окликнул вдруг его мастер. — Как ваше имя?       Профессор обернулся к нему. — Теодор, — проговорил он и пробежал своими живыми глазами по чужому лицу, словно определяя реакцию на это слово. — Но, признаться, оно мне ненавистно, — он облизнул губы, — зовите меня просто Воланд.       Он, очевидно, спешил, а потому быстро исчез в салоне автомобиля, и тот тронулся.

***

      Пока мы спускались, и до того как машина унесла его по Садовому, я, помнится, обнаружил, что глаза его имели разный цвет — один был чёрный, другой почему-то зелёный, — и что его беспокоит левое колено. Он поразил меня, упомянув, что имел несчастье меня читать, однако узнать большего я не смог. Имя его я спросил совсем перед тем, как его автомобиль сорвался с места, и было оно Теодор. Однако профессор его по одному ему известной причине ненавидел, а потому просил называть его Воландом и никак иначе. И я до сих пор исполняю эту его просьбу.       После и во все прошедшие до субботы дни я вопреки всему старался не гадать, что это был за человек. В конце концов, для намеченного мною образа род его занятий был неважен, а волноваться попусту мне не хотелось, ведь невозможно было не распознать во всём этом деле неладное. Я примерял ему самые разные профессии, и более всего видел его инженером, хотя каждая в некотором роде была ему к лицу. Но только одна в самом деле липла к нему и никак не хотела отвязываться. Так, сам того не желая, я нарёк своего знакомца иностранным шпионом и на том будто успокоился и продолжал делать наброски его возможных похождений и наклонностей. За этим летели дни, о которых мне больше нечего вспомнить.       В тот же день, когда было назначено идти в театр на злосчастную постановку, Москву неожиданно окутало ледяным ветром. Он начал дуть с обеда и от часа к часу лишь крепчал. Я закрыл все окна и для порядка занавесил и подложил под дверь тряпьё, дабы сквозняк не тревожил мои ноги в стёршихся туфлях. Была бы моя воля, я бы не выказал на улицу носу, но меня повязали обязательства и сдавливали мне шею бабочкой, в которой одной и рубашке я метался по комнате в приготовлениях.       К шести часам на моём пороге совершенно нежданно возник Воланд, с которым мы прежде условились ждать друг друга у театра. В шуме ветра я даже не сразу услыхал его в меру настойчивый стук в калитку. Я пишу об этом столь обыденно, ибо он сам будто не придал значения тому факту, что я не давал ему своего адреса. Для этого человека, очевидно, не существовало запертых дверей, да и я, признаться, сам охотно отпер ему. — Guten Abend! Прошу простить. Вы позволите? — спросил он и вопрос его отдавал безукоризненной вежливостью, так что мне будто нечего было поставить ему в укор.       Я молча отошёл в сторону, пропуская его. Под порывами ветра ему приходилось удерживать на своей голове шляпу на всём пути от ворот до передней. — Leider, das Spiel wurde heute abgesagt, [К сожалению, постановка сегодня отменяется] — сообщил он мне, проходя внутрь и оставляя зонт-трость у двери так, будто делал это всегда. — Ich glaube so nicht, [Я так не думаю] — возразил я, накидывая на плечи пиджак. — Vielleicht in Deutschland könnte solches Wetter zu einem Anlass werden, aber nicht hier. [Возможно, в Германии такая погода и стала бы поводом, но не здесь] — Doch [Вовсе нет], — совершенно спокойно отвечал мне мой гость, — Sie stellen sie als komplette Tyrannen dar, [вы выставляете их совершенными тиранами] — под моим строгим взглядом он, впрочем, даже несколько смешался и поднял руки в примирительном жесте. — Lassen Sie mir Ihre Zweifel lösen und melden, dass es heute im Radio berichtet wurde, dass das Spiel auf fünf und zwangste verschoben wurde. Sie hören kaum Radio zu, oder? [Позвольте мне разрешить ваши сомнения и сообщить, что сегодня по радио передали, что постановка перенесена на двадцать пятое число. Вы совсем не слушаете радио, верно?]       Я в недоумении обернулся к нему, стоящему уже у подножия лестницы и, очевидно, не знавшему, куда себя пристроить. — Merkwüdig… [Странно] — заключил я, одновременно пытаясь сообразить, чем мог бы занять своего внезапного гостя. — Sie hatten recht, ich habe kein Radio. [Вы правы, у меня нет радио] — Sie sind so ein glücklicher Mensch! [Вы такой счастливый человек!] — воскликнул профессор, с моего молчаливого разрешения начиная обходить комнату по кругу и разглядывая корешки моих книг. — Wie ruhig mir Ihr Leben scheint… [Какой спокойной мне кажется ваша жизнь] — Doch, [Напротив] — должно быть, я посмотрел на него как на умалишённого, — ich bin sehr unruhig und außerdem aufgeregt [я очень неспокоен и даже взбудоражен]. — Aber warum? [Но почему?] — изумился он и на лице его проступило искреннее непонимание: глаза распахнулись, а на лбу собрались все семь складок. — Ein eigener Keller, fast keine Freunde, viel Bücher und schließlich Scheidung! [Собственный подвал, никаких приятелей за редким исключением, много книг и, наконец, развод!] — он не стал скрывать от меня своей настораживающей осведомлённости о моей жизни. — Woran mangelt es Sie dann? [Чего же вам в таком случае не хватает?] — Sie haben ohne Zweifel eine Auskuft eingeholt, [Вы, без сомнений, навели справки] — заметил я. — Aber Sie haben nicht berücksichtigt, dass meine Werke schneller aus dem Druck ausgenommen oder von der Kritik vernichtet werden, als ich sie schreibe. Deswegen kann jeder Monat in meinem Keller, [Однако вы не учли, что мои произведения изымают из печати или громят критикой быстрее, чем я успеваю их писать. Поэтому каждый месяц в моём подвале] — я обвёл рукой свою комнату, — das letzte für mich sein [может стать для меня последним].       Профессор склонил голову набок, внимательно меня слушая и изредка пробегая глазами по углам, будто моя сбивчивая исповедь в самом деле представляла для него интерес. — Und noch, die Inspiration! [И ещё — вдохновение!] — разошёлся я и поднял вверх палец, облокачиваясь на стол. — So eine scheußliche Sache! Nicht wahr? Entweder leidet man unter ihrem Überfluss oder unter ihrem Mangel. Und wenigstens aus diesem Grund darf man nicht behaupten, dass der Schriftsteller ruhig sein kann. [Отвратительная вещь, так? Либо страдаешь от его избытка, либо от его недостатка. И хотя бы на этом основании человеку не должно быть позволено утверждать, что писатель может быть спокоен]       На эти мои слова Воланд покачал головой. — Vielleicht. Ich meine, keine Ahnung. Dieses Gefühl ist mir fremd [Возможно. Я имею в виду, что не имею понятия. Мне это чувство чуждо], — признался он, — die Inspiration [вдохновение], — последовало пояснение, когда я воззрился на него с недоверием. — Einige meine kunstlichbegabte Bekannten erzählten, dass es zur Schlaflosigkeit führt, dass man den Appetit verliert und die ganze Zeit zu den Gedanken widmet und doch sich in einer schöpferischen Extase befindet. Das ist aber unpraktisch und noch schädlich. [Некоторые мои одарённые знакомые рассказывали, что оно ведёт к бесоннице, что человек теряет аппетит и всё время посвящает мыслям и всё же находится в неком творческом экстазе. Это непрактично и даже вредно] — Aber man wird nicht gefragt, ob es praktisch, rationell oder wenigstens nutzbringend ist. Das ist eine wilde und unkontrollierbare Sache. [Но у человека не спрашивается, практично, рационально или хотя бы полезно ли это. Это дикая и неподконтрольная вещь] — Wie die Liebe? [Как любовь?] — недоверчиво осведомился профессор, останавливаясь против меня. — Das ist etwas ähnliches, aber trotzdem sehr verschiedenes. [Нечто наподобие, но всё же вовсе иное]       Он задумчиво кивнул. — Ist die Liebe Ihr auch fremd? [Любовь вам тоже чужда?] — уточнил я, когда он вознамерился устроиться на софе под книжными полками.       Уложив пальто рядом с собой и педантично расправив пиджак, Воланд поднял на меня поблёскивавшие в полумраке глаза. Он пожал плечами и недоумённо улыбнулся, причём сделал это совершенно растерянно и искренне, впервые, должно быть, с начала нашего непродолжительного знакомства, хотя я чувствовал, что он никогда толком не обманывал меня. По всему выходило, что передо мною был человек крайне занятный и необычный. И каждое его действие и слово интриговало меня по-прежнему. — Es wurde genug über mich gesagt. [Обо мне сказано довольно]       Я вытащил из закромов бутылку вина и продемонстрировал её своему гостю. Тот одобрительно кивнул, глядя на меня всё с тем же неутомимым вниманием. — Was stört Sie? [Что беспокоит вас?] — задал я вопрос, в глубине души смущаясь собственной предыдущей откровенности и потому желая выудить её из другого во что бы то ни стало. — Tausende Sachen, [Тысячи вещей] — отвечал он так, будто на самом деле ничто не было способно поколебать его покой, — aber egal. Ich wollte fragen, was Sie jetzt quält: die Inspiration oder Ihr Mangel? Danke, [Но это все равно. Я хотел спросить, что терзает вас сейчас: вдохновение или его отсутствие? Благодарю] — он принял от меня бокал и выразительно взглянул в сторону стола, где вперемешку лежали все мои бумаги, которые я и не прибирал, ибо не ожидал гостей.       Его ответ меня не удовлетворил, более того напомнил мне мои подозрения о немецком шпионе. И мне вдруг вновь безотчётно стало не по себе, как было в тот вечер, когда он появился внезапно у ресторана. Признаться, я размышлял об этом и мысли мои все вели к женщине с жёлтыми цветами, встреченной мною в то утро, и я был убеждён, что пройди мы тогда мимо друг друга, не стань она слушать меня, а я — говорить, не было бы решительно ничего из того, что происходило сейчас. Однако спросить о ней профессора отчего-то казалось мне смертеподобным, а потому я молчал. Молча взял его пальто и отправился вверх по ступенькам, чтобы повесить на крюк.       Будто чутко уловив моё беспокойство, мой гость посмеялся над собственным любопытством и заговорил о моих книгах. И противостоять этому разговору я уже никак не мог, ибо профессор говорил вещи умные и весьма экстравагантные, более того, говорил охотно и с толком. А большего мне, как оказалось, не нужно было, чтобы увлечься до самого наступления темноты. И вот мне уже казалось, что все эти книги я читал, единственно чтобы этот разговор состоялся и мой собеседник замирал на секунду, восхищённый моими познаниями, и спешил прибавить к ним свои, а в печке ревел огонь и свечи ровно горели по углам.       Профессор вдруг обратил внимание на сей факт и заметил, что ветер за окном, должно быть, стих. Мы сидели уже несколько часов, за которые я успел скурить пару сигарет, так что понял его желание покинуть прокуренную душную комнату и проветриться. Он предложил короткую прогулку до реки, на что я легко согласился. Оставив бокалы и всё прочее так, как оно было, мы вышли в тёмное полуночное безветрие.       В ветках деревьев в моём дворе запуталась большая, почти полная луна, холодно светившая нам сквозь пробегавшие поверх неё тонкие и прозрачные облака. По Коробейникову переулку мы спустились на набережную и пошли вправо, держась близ домов, ибо от апрельской воды веяло зябким холодом. Вышли мы не так далеко от того места, где несколько недель назад из воды достали женщину, и я не мог не вспомнить об этом теперь, безотчётно бросая взгляды на тёмную волновавшуюся гладь. Пройдя ещё немного, мы перешли дорогу и поднялись на мост, чего я за разговором и не заметил бы, если бы не налетевший вдруг с рябой реки шквал ветра, вмиг окутавший нас со всех сторон. Спасения от него не было, куда бы мы ни выбрали от него идти. Впрочем, моему спутнику он, казалось, был совершенно нипочём, лишь заставлял говорить громче и придерживать шляпу.       Мы подошли к самым перилам и некоторое время смотрели на дрожащее в реке отражение фонарей вдоль набережной, подставив лицо ветру. И если я чувствовал, как он бьётся об меня и пробирается под пальто, и воображал, как вернусь в тепло подвала, то профессор выдерживал его непоколебимо и чуть ли не с наслаждением. Полы его пальто трепетали за его спиной, заставляя меня невольно представить себе огромный плащ, сотканный из самой ночи, накрывающий собой небосвод — как пошёл бы он этому человеку!       Между тем ворот моего пальто разошёлся, и я, недолго думая, отпустил шляпу, чтобы закутаться плотнее. На нас тут же налетел со спины новый порыв и сорвал её с меня и, не успел никто из нас пошевелить рукой, понёс её куда-то над рекой. — Интереснейшая вещь ветер, — заметил мой компаньон, — заставляет летать то, что летать не создано.       Он не добился от меня и тени улыбки, ибо свою шляпу я любил и дорожил ей, во многом даже потому, что не откладывал средств на новую. А потому я скорбел по ней и вечер уже казался мне холодным и бестолковым. — Вам так дорога ваша шляпа? — осведомился Воланд.       Я качнул головой и повернулся к нему, а он, сверкнув в свете фонарей зубами в растянувшейся по широкому рту улыбке, вдруг убрал руку от головы, и ветер сорвал и его шляпу и унёс её вслед за моей. Мы молча провожали её взглядами, пока она не затерялась точкой где-то у поверхности воды. — Ну и зачем вы это сделали? — спросил я. — Я обожал эту шляпу, — начал он, — я привёз её… купил давно. И так привык к ней, что только вы мне сейчас напомнили, что я к ней привязан. Und wenn man was wirklich schätzt, muss man lernen, darauf leicht verzichten zu können, sodass es nicht zu einer Leidenschaft wird. [А если чем-то и дорожить, то нужно уметь от этого легко отказаться, чтобы это не стало слабостью] — Я не думаю, что шляпа стала бы вашей слабостью, — заметил я. — Klar, er wurde zum Opfer eines Prizips, [Верно, она стала жертвой принципа] — беспечно пояснил он. — И как же тогда жить, если со всем так легко расставаться? — вопрошал я, не глядя на него. — Это вы мне скажите. Вы не дорожите даже собственной жизнью.       Тогда я повернулся к нему и стал вглядываться ему в лицо. Воланд пристально смотрел на меня. Я мог различить, как едва хмурился его лоб, складки подтянулись к глазам и губы плотно сомкнулись по центру. Он, очевидно, ждал от меня вопросов, и я вполне ощущал за собой право на один, а то и два. — Кто вы? — спросил я.       Он разочарованно склонил голову набок, не отводя горящих в свете фонарей глаз. — Вы знаете. Теодор Воланд. Профессор. — Кто она? — решился я. — Кто та женщина, которую я встретил тогда? Она ведь всё вам рассказала. — Кто она? — повторил он за мной и усмехнулся, испытующе глядя на меня, будто ожидая, что я спрошу нечто для него более интересное, но я уже задал волновавший меня вопрос. — Margarita, — наконец произнёс он. — Gute Nacht. [Доброй ночи]       И потянулся было к шляпе, но вспомнил, что её с ним больше не было, а потому лишь кивнул мне и зашагал от меня прочь, преодолевая ветер. А я остался стоять, не зная, чего мне бояться и ждать ли двадцать пятого числа.