Князь тьмы

      Профессора Воланда я с тех пор не видел несколько месяцев. Впрочем, забыть о нём мне также не было позволено. Напоминания об этом человеке настигали меня внезапно и метко каждый раз.       Через несколько дней после нашего разговора, с утра — мне теперь вспоминается ясное московское утро, однако я не уверен, что оно действительно было таковым — его автомобиль вновь стоял у моей калитки, а по её ненадёжным доскам бесцеремонно барабанили. Перед тем я с минуту слушал, как машина останавливалась рядом со мной и, как это водится, ожидал худшего ровно до тех пор, пока не распознал стука.       Щели в моём заборе имели свойство пропускать свет, но разглядеть сквозь них что-либо было невозможно, что было мне и на руку и наоборот. По этой причине я привык полагаться на слух и превосходно с двух раз запоминал, чужую манеру стучать и ходить, так что звук, с которым ко мне стучался Коровьев, не мог уже спутать ни с одним другим. Я пошёл открывать, а когда открыл — обнаружил перед собой первоначально коробку, а уже после — самого переводчика, на сей раз при галстуке, тоже, однако, клетчатом. При одном взгляде на него у меня в глазах отчаянно зарябило. — Guten Morgen, geehrter Meister! [Доброго утра, уважаемый мастер!] — донеслось из-за коробки, и я отошёл в сторону, пропуская своего посетителя. — Знаю-знаю, и не говорите, что не ждали, — будь его руки свободны, он бы непременно замахал ими, отмахиваясь о всего того, чего я ещё не успел, а может, и не намеревался произнести. — Я бы вас не тревожил, честное слово не тревожил, но посудите сам: шляпа-то уже приобретена! Куда ж мне её, по-вашему, деть? Самому носить? Ан-нет! Не выйдет, так что будьте уж любезны принять по случаю вашего, так сказать, праздника.       Всё это он тараторил, идя вперёд меня, и я только успел отворить ему дверь, как он опустил коробку прямо на пустовавшую плитку и повернулся ко мне с самым удовлетворённым и самодовольным видом. — Принимайте!       Я ещё некоторое время смотрел то на него, то на коробку, соображая, что же был тогда за праздник. А как вспомнил — сразу всё понял. В тот день мне стало сорок три года от роду, о чём не мог не знать профессор, очевидно, моей персоной интересовавшийся. — Принимаю, — отвечал я. — Так чего ж тогда стоите? Открывайте, — его пенсне покосилось в сторону коробки.       Я послушно развязал ленты и поднял крышку. Со дна на меня смотрел смятый продольно остов шляпы, которую я тут же и извлёк. Немецкая, из добротного тёмного фетра, она и сейчас находится у меня в пользовании, лежит теперь на столе, и нигде нет на ней износа, или протёртостей, или другой какой пакости, которая сопровождает вещи в носке. И только я успел тогда оценить, доставшийся мне хомбург, как Коровьев выхватил его у меня, подбросил в воздухе, как жонглёр обруч, и поймал её прицельно головой, на которую шляпа приземлилась залихватски криво. — Это ничего! Видели бы вы, как я проделывал это с цилиндром вот хотя бы лет шесть назад, — повернулся он ко мне, а затем раскинул руки и закричал: — Liebe Damen und Herren, ladies and gentlemen, mesdames et messieurs [дамы и господа]! Heutiger Abend bin ich euerer Conferencier! Leave all your problems behind these doors and prepare to enjoy the show! [Этим вечером я ваш конферансье! Оставьте все ваши проблемы за этими дверями и готовьтесь наслаждаться шоу!]       Я тогда стоял и смотрел на него, должно быть, как на умалишённого, потому что и представить не мог, как далеко заходила его эпатажность. — И так почти каждый вечер, — прискорбно проговорил Коровьев, покладисто снимая шляпу и передавая её мне. — Кем же вы работали? — поинтересовался я. — Как же, кем же? Конферансье, говорю вам! Почему? Да потому что никого иного тогда не нашли, кто бы знал русский, французский, испанский, английский, итальянский, немецкий и мог объясняться с посетителями… Никто, разве что герр Воланд, но представить его в этой роли невозможно! Решительно невозможно, вы же понимаете! Вот так и получается: днём я… — он умолк, а затем отмахнулся от собственных мыслей, — а вечером — конферансье.       Дальше этих откровений мне не удалось его завести, но я всё равно чувствовал, будто узнал нечто если не столь важное, то по меньшей мере интригующее. Также прошу иметь в виду, что все слова, сказанные что им, что мной, восстановлены моей неверной памятью примерно. Однако суть была такова. От этого разговора я ещё долгое время оставался под занятным и тревожным впечатлением.       В это же время я вновь сошёлся с Аллоизием, про которого после инцидента в Союзе Писателей и знакомства с профессором, надо признать, забыл. Не помню точно, как возобновились наши встречи, однако мы с незавидным постоянством то виделись у меня, то гуляли, ни о чём особенно не разговаривая. Иногда во время таких прогулок один из нас останавливался и подолгу смотрел на что-то, заставляя второго тщетно искать глазами предмет чужого интереса. Многозначительно кивнув, первый продолжал свой путь и второй покорно следовал за ним, так ничего и не поняв. Я уверен, что каждый из нас жалел об этих бестолковых прогулках и ещё более бестолковом сидении в подвале. Или по крайней мере жалел я.       Аллоизию я не наливал: и потому, что достаточно пил в одиночестве, и потому, признаюсь, что жалел для него. Он же в отместку больше не звал меня в свою комнату, только всё напрашивался ко мне в подвал и разглядывал каждый раз как в первый. Обронил однажды, что тоже хотел бы таким обзавестись, но я пропустил это мимо ушей, как делал всегда, когда он говорил не о тех вещах, которые меня в нём интересовали. Гнуснее статуса, чем тот, которым я награждён на Родине, надо мной висеть уже не будет, а потому считаю себя в праве говорить теперь прямо о некоторых моих московских знакомых, также избегая описывать других. Алоизий из числа первых.       Отмечая, что говорить нам было не о чем, я нисколько не преуменьшаю. Я мало читал того, что выпускалось тогда из печати. Ещё меньше интересовался кинематографом, особенно тем, к которому прямо принадлежал Алоизий. Намного интереснее мне была политика в моём отношении тех, кто мог дать мне переводы или ещё какие способы получить средства, чтобы оплатить подвал. И тех, кто мог бы окончательно сделать меня персоной нон-грата. Я воображал, что тайно назначил Алоизия своим агентом и знал многое, что говорилось и решалось обо мне. Впрочем, часто возникало и осознание того, что так в отношении моего приятеля думал не только я. Со временем он стал связным между мной и Союзом Писателей. В один из дней Аллоизий в самом деле принёс мне переводы и оставил их на столе, где неприметной стопкой ютился и мой роман. Уже не помню, что это был за перевод, но благодаря нему мой июньский взнос оказался валидным, а не смехотворной суммой, после которой можно было бы подумать и о смене жильца.       В честь такого события я откупорил бутылку, которую некогда принёс мне Профессор и которую мы не успели распить. Помнится, то был ранний майский вечер. На улице высохла и покрылась серой коркой московская грязь, отцвели вишни и остались только белые ступенчатые канделябры на каштанах, и ещё какие-то непонятные цветущие кусты.

***

      За городом в эту пору должна была быть благодать: цветущие яблони и груши, напитанная снежным соком трава. Начиналась пора пикников и катания на машине. Мастеру доводилось раза два участвовать в подобном, и это не принесло ему никакого удовольствия. Более того, сидя на земле, он застудил поясницу.       Теперь же он вдруг поймал себя на мысли, что страстно желал выехать за город. Впрочем, расхотел бы тут же, появись у него такая возможность, а лучше — необходимость. И тогда он от нечего делать принялся курить и размышлять, что могла бы значить эта внезапная тяга.       Он размышлял долго и упорно и, наконец, вспомнил, что ездил тогда не просто так, а следуя по пятам за некой особой, волновавшей его воображение. Вспомнить её имени он теперь не мог. В этот же период начинающий писатель ещё внушал большие надежды новому литературному кругу и в частности тем, кто им дирижировал. Вышла одна его пьеса и шла с успехом, которого он с тех пор уже не мог себе позволить. В конце концов он решил, что во всём виновато обаяние той поры, которое даже поездке придало долю очарования. Пусть он упорно продолжал его отрицать — такой уж у мастера был характер.       Вслед за этой его посетила и другая мысль: неизвестная магнитическая Маргарита, точно каталась за город на машине. Впрочем, он тут же решил, что ей это занятие, как и ему, не нравится и она, как и он, тяготится такими поездками. За Маргаритой в мыслях мастера неотрывно следовал и Воланд, ведь в его представлении он был вездесущ и сделался неотделим от загадочной женщины. Мастер так и не понял, то ли сам добрался до него, то ли профессор подобрался к нему так искусно в его размышлениях. Но мастеру ничего не было от него нужно, и он прогнал его образ, как временами решительно разгонял тоску, а вместе с Воландом исчезла и Маргарита, и машины, и цветущие деревья.

***

      Я оглядел пустую беседку и придавленные чем попало листы романа. Он вдруг показался мне очень далёким от всего, чем я жил уже полмесяца. Должно быть, впервые, с тех пор, как я начал писать, меня одолело сомнение, которое всем своим видом предвосхитил Воланд, читая мои наброски в нашу последнюю встречу. Так или иначе московской жизни мне больше не хотелось. Она мне приелась. Из каррикатурных лиц передо мной оставалось только лицо Аллоизия, но едва ли реакцию, вызываемую им у меня, можно было назвать вдохновением. В моём запасе оставалось ещё достаточно наблюдений и казусов, которые я, как порядочный сатирик, носил в уме, намереваясь однажды перенести все на бумагу. Бумаги, правда, на такое не хватило бы. С лихвой оставались у меня и обид, которые я беззлобно и бессовестно вымещал в рождавшихся главах — совесть моя была в «Пилате». Но задавшись вопросом, что делать дальше, я не смог найти на него ответа. На дне опустошённой мною бутылки его тоже не оказалось. Последующие дни я, разумеется, не помню.       В один день — уже в июне — я получил звонок от переводчика другого моего знакомого иностранца. Профессор Воланд действительно не стал первым из них. И несмотря на то, как такой визит мог сказаться на моей репутации, я положил развеяться и ехать к нему. Меня ждали в американском посольстве, куда приглашали, и даже часто. Посол мне импонировал своим упорством, переходящим в такого рода наглость, какой может обладать лишь дипломат, сохраняя при этом должность, принципиальностью в совокупности с полной беспринципностью и экстравагантным остроумием, которым каждый раз меня удивлял. Однажды он напрямую спросил меня: — Послушайте, мистер Булл, — я имел неосторожность рассказать ему об этом своём псевдониме, — как вы считаете: любое время даёт великому человеку быть великим? — Что вы имеете в виду? — спросил я в ответ.       Английского я, к своему стыду, не знал, а потому говорил с ним на французском. Мой приятель владел французским великолепно, однако я представлял, насколько изящными и меткими были бы его обороты на родном языке. — Я имею в виду, что есть Гоголь, Чехов, даже этот ваш Маяковский. А есть Галлилей, Бах и ван Гог. — И вы относите меня к последним?       Мне хватило одного его взгляда, чтобы усмехнуться и затрясти головой. — Не говорите, что не думали об этом, — небрежно бросил он мне, обрубив мою, как мне казалось, скромность. — Вы правы, — признал я, — сейчас не моё время. Оно ваше. — Почему же? Меня, как и вас, тянет в прошлое. — Позвольте. В прошлом вас бы всё устраивало, а это расслабляет. Вам не пришлось бы быть тем человеком, которым я вас знаю сейчас.       Он разулыбался и предложил мне ещё кофе. В отличие от остальных, ему было нечего от меня ожидать, и он, казалось, был рад одной возможности просиживать со мной часами в кабинете и разговаривать. Я жалел только, что такие разговоры происходили крайне редко.       В тот день самого посла, на встречу с которым я так рассчитывал, не было. В мае у него, как я узнал, дела пошли под гору. Я заметил, что посол должен был быть задет. Мой собеседник, приходившийся ему переводчиком, покивал и вздохнул. Он также сообщил, что мой знакомый будет рад видеть меня во второй половине месяца, перед тем как уедет на юг. А ещё посоветовал быть осторожнее, потому что, по его сведениям, в Москве в начале мая тайно расстреляли англичанина. Хотя, разумеется, по документам никакого англичанина в Москве не было, а потому ни в кого официально и не стрелялось. Я спросил, какое отношение я имею к англичанам. Переводчик ответил, что никакого, однако перепутать англичан и американцев легко. Из этого я сделал вывод, что никаких более подробностей дела он не знал, а потому не видел смысла любопытствовать и был уверен, что скоро забуду об этом. Уходя, я слышал, как он тихо переругивался с другим служащим относительно какого-то ключа.

***

      Оказавшись на улице и не имея больше дел, до Мансуровского мастер положил идти пешком водоль набережной, пройдя сквозь Александровский сад. Погода стояла ясная и отчётливо напоминала утро, когда жандармы вытаскивали при нём из воды тело женщины.       Теперь он знал о произошедшем много больше того, что мог тогда предположить, даже исполнившись большой смелости. Более того, разум его услужливо сопоставлял и перетасовывал в голове известные ему факты. Женщина, не сумевшая передать документ и неясным образом оказавшаяся в реке, повлекла за собой воспоминание о неизвестном, которому, по словам самого Воланда, это письмо и презназначалось. Если предположить, что им оказался упомянутый пререводчиком англичанин, то выходило, что профессор в последней беседе сообщил мастеру об уничтожении английского шпиона. Более того, выходило, что профессор имел с ним дела и передавал информацию за границу.       И теперь документ, подтверждавший причастность господина Теодора Воланда к международному шпионажу, хранился где-то на виду у всех в архивах ОГПУ, грозясь быть обнаруженным в один момент или никогда.       И от одной мысли о том, что он всё это знает, у мастера стыла кровь в жилах. Казалось, что жить, зная такое, просто невозможно, и в тот же момент, когда он осознал всю серьёзность положения, его уже должна была бы настигнуть пуля, или чёрная патрульная машина. Он оглянулся: мимо, совсем рядом, по правую руку, проезжали автомобили, не обращая на него никакого внимания. Река же по левую руку продолжала ровно катиться по бетонному руслу. Навстречу шли люди, с неохотой, исключительно из присущей им реакции на себе подобного, бросая на него короткие незаинтересованные взгляды. Мастер же вдруг почувствовал, будто его поведение выдавало его, что груз догадки, лежащий на его плечах, было видно невооружённым глазом. И размером этот груз не меньше, чем камень Сизифа. Попытки же сделаться незаметнее, притвориться беспечным, были равносильны попытке закатить пресловутый камень на вершину горы.       К чести мастера, он ничем не высказал своего беспокойства, лишь ускорил шаг, да поскорее свернул в переулок, чтобы сократить путь до подвала.       Переулок шёл в гору, было тепло и даже жарко, и на лбу у мастера выступил пот. Кругом было тихо, так что вполне можно было слышать собственное неровное сердцебиение и частое дыхание. Дома по сторонам кое-где овивали плющ и ползучий виноград. Людей не было, и переулок казался совершенно мертвым: нигде не звучали разговоры, не скрипели ставни, не слышались шаги и хлопание дверей. Бесконечная стройка в этом месте была парадоксально закончена, и тротуар гладко и ровно ложился под ноги — каждый раз чуть вверх, обволакивая холм. Дома, по левую и правую руку, стояли, плотно смыкаясь друг с другом, и лишь кое-где обнаруживли проходы во дворы.       Тревожно оглянувшись, мастер остановился, вынул из кармана жилета платок и промакнул им виски, давая себе передышку и уже не пытаясь о чём-либо думать.       Тишину вдруг прорезал звук мотора, и в переулок со стороны набережной свернула машина. Он вздрогнул и прислонился спиной к фонарному столбу. Пот на его лбу стал холодным. Автомобиль промчался мимо, едва ли представляя, как напугал мелькнувшего в стёклах прохожего, и скрылся так же неожиданно, как и появился. Мастер решил более не передыхать и самым приличным шагом на самой приличной скорости направился в сторону своего подвала…