AHORN

      — Доброе утро, соня.       Слегка прищуривая глаза от яркого солнечного света, настойчиво пробивающегося сквозь раскрытые широкие окна, Скарамучча с трудом пытается рассмотреть лицо своего студента — молодого альфы, стоящего у плиты в фартуке, надетом… на голое тело.       — Доброе…       По приходе сюда, на залитую солнцем и наполненную ароматом еды кухню, меньше всего профессор ожидал увидеть Кадзуху в таком виде, да ещё и готовящим, судя по всему, какой-то завтрак: омлет с овощами, поджаренными гренками или что-то вроде того, на что уходит немало свободного времени. Это слегка удивляло литератора, ведь он был уверен, что Кадзуха, как обычно, уедет сегодня рано утром на учёбу, но вместо этого он занимался готовкой и, кажется, был слишком увлечён ею, чтобы думать о посещении пар в университете.              Как странно…              С самого начала дня для Скары происходили какие-то странности. Проснувшись около получаса назад, парень внезапно обнаружил себя в кровати совершенно один: без ласковых поцелуев, без вопросов, что ему приготовить на завтрак, и даже без коротенького сообщения в телефоне, которое Кадзуха всегда оставлял своему профессору перед уходом на работу. Вместо этого его ждали сообщения от Кокоми, коллеги с работы, которая интересовалась здоровьем Скарамуччи, впервые за несколько лет взявшим отпуск на целую неделю. И помимо того, что это в лёгкой степени напоминало литератору о реальной жизни, происходящей за пределами дома семьи Каэдэхара, — все эти события казались ему непривычными, не сопоставимыми с рядом вещей, к которым он уже успел привыкнуть.       Нежность Кадзухи, его утренние поцелуи или кофе в постель, что он варил всегда с такой любовью, словно совершенно точно знал все тонкости и предпочтения профессора в этом нехитром вопросе и…       Чёрт возьми, почему это опять происходит? Почему Скарамучча вновь пускается в эти бессмысленные рассуждения…? Какой это по счёту за сегодня раз?       — Проходи, завтрак почти готов.              Машинально прикрыв своё лицо рукой, дабы загородиться от слепящего солнца, Скара пытается сделать несколько шагов ближе к столу, находящемуся в тени, — в безопасности от яркого света и почти обнажённого парня, смотреть на которого прямо сейчас было не менее опасно.       И о чём Кадзуха думает, расхаживая по дому в таком виде? Его не смущает присутствие родителей? Или у них настолько доверительные отношения…?       — Как тебе спалось? — интересуется Кадзуха, подходя ближе к столу, чтобы поставить перед Скарой чашку со свежесваренным кофе. — Надеюсь, я не разбудил тебя своей готовкой?       — Нет, — сухо отвечает преподаватель, садясь за стол — на то же самое место, где он сидел вчера за ужином с родителями Кадзухи. — Спалось нормально, — договаривает парень, опуская взгляд к предложенной кружке с кофе, за которую он не успевает поблагодарить, внезапно ощутив касание чужих губ на макушке своей головы…              — Рад это слышать.       Подняв слегка недоумённый, почти смущённый взгляд к уходящему Кадзухе, направляющемуся обратно к плите, Скара на мгновение замирает, пытаясь осознать, что это сейчас такое было…       Райдэн просто не до конца проснулся, или… почему вдруг его стали тревожить все эти мелочи? Кадзуха ведь всегда делал нечто подобное: при любом удобном случае он проявлял к Скарамучче внимание, в котором совершал жесты нежности или заботы. И если несколько дней назад для профессора это казалось чем-то вполне приемлемым и обычным, то теперь… он находил это чересчур сокровенным.              Кадзуха всегда вёл себя с ним так, словно с любимым супругом, с которым жил уже несколько лет под одной крышей? Или Скара начал обращать внимание на это только сейчас?              — Где твои родители? — отбросив мысли и положив рядом с собой телефон, принесённый из спальни, преподаватель осторожным движением руки берётся за предложенную Кадзухой чашку кофе.       — Они уже уехали, — держа лопатку для готовки, Каэдэхара ловко водит ею по сковороде, на которой с приятным звуком шкварчал аппетитно выглядящий омлет. — Их сегодня не будет весь день, мама сказала, что им нужно разобраться с машиной.              Пока Кадзуха пояснял причину отсутствия своих родителей, он проворно передвигался по кухне, продолжая усердно заниматься готовкой: он то выискивал нужные специи, то промывал взятые из холодильника овощи, затем нарезал их острым ножом, настолько уверенно орудуя им, словно был настоящим поваром, наблюдать за работой которого было сплошным удовольствием.              — А почему ты не на занятиях? — вскользь интересуется Скарамучча, сделав глоток крепкого, идеально сваренного в кофемашине американо. Возможно, это была заслуга техники, а возможно, и самого Каэдэхары — неважно. Кофе в этом доме варили отменный.       — А, это… — наконец выключив плиту, Кадзуха начинает аккуратно раскладывать еду по тарелкам. — Сегодня я решил прогулять. С работы я тоже отпросился.              Смотря за тем, как парень подходит к столу и так же осторожно расставляет приготовленный завтрак, Скара невольно заглядывается на руки Кадзухи, а точнее, на одну из них — на забитую красивой татуировкой из кленовых листьев, которые очень гармонично смотрелись на крепких, упругих мышцах предплечья, натренированных вследствие тяжёлой работы.              Интересно, сколько пустоголовых девиц-омег купилось на это? Им ведь такое нравится, да? Красивый обаятельный альфа работает в мастерской, катается на байке, да ещё и из богатой семьи…              — Приятного аппетита, милый.              Отвлёкшись от любования своим студентом, профессор едва ли не давится очередным глотком горячего кофе, который он в ту же секунду отставляет от себя, вспоминая о реальности и любезно приготовленном Кадзухой завтраке.        — Спасибо. И тебе.              Принимаясь за вкуснейший омлет с овощами, Скарамучча мысленно почти победно усмехается, представляя, как сильно его возненавидели бы те самые девицы-омеги, узнав, кому именно Кадзуха готовит завтраки по утрам, не говоря уже о прекрасных ночах, проведённых с ним в одной постели.              Это забавляло.              — И часто ты прогуливаешь занятия? — интересуется профессор, начиная совершенно отвлечённый разговор. Не то чтобы он намеревался отчитать Кадзуху за пропуски, просто ему было любопытно, почему это Каэдэхара сегодня решил остаться дома. Может быть, из-за внезапно нагрянувших родителей?              — Совсем нет, — поднимая взгляд на своего преподавателя литературы, едва заметно усмехается парень, — просто я подумал, что, если у тебя скоро кончится отпуск, я бы хотел провести с тобой немного больше времени. Я не уверен, что на выходных у нас будет возможность прогуляться или…       — Я уеду уже завтра утром, — перебивая его, сообщает Скарамучча, опуская взгляд к своей тарелке, с которой постепенно исчезал омлет. Он был таким же потрясающим, как и всё, за что Кадзуха брался.              — Уже завтра…?              Услышав тон голоса, окрашенный лёгким изумлением, профессор вновь обращает внимание к напротив сидящему парню, неожиданно различив в его лице тень едва прослеживаемого огорчения. Оно было совершенно прозрачным, почти невидимым — таким, словно Кадзуха изо всех сил старался скрыть его, увести за маску мягкой полуулыбки, что в этот самый момент трогает кончики его губ…              Отчасти Скарамучча понимал, отчего ему могло быть так печально. Он и сам где-то в глубине души не хотел расставаться с домом семьи Каэдэхара — местом, где ему было поразительно спокойно и тепло.              — Может быть, тогда… мы сходим сегодня куда-нибудь? Если, конечно, ты хорошо себя чувствуешь.              Предлагая это, Кадзуха едва заметно напрягается, вероятно, думая, что на фоне состояния Скарамуччи его ожидает вполне логичный отказ, однако…              — Почему бы и нет, — профессор не видел никаких причин лишать Кадзуху хоть какой-то радости, особенно учитывая то, сколько этот парень сделал для своего преподавателя за последние несколько дней. Помимо проживания в этом доме, готовки, ухода и поддержки, он буквально спас Скарамуччу в момент «острой необходимости», избавив его от проблем и последствий. Ему, как нуждающемуся омеге, не нужно было в очередной раз мучать себя походами в сомнительные клубы и искать помощи у таких же сомнительных личностей.              — Правда? Ты действительно согласен сходить со мной на свидание? — переспрашивает Кадзуха, внимательно вглядываясь в лицо своего любимого профессора, который в ответ начинает лишь негромко усмехаться:       — Так это свидание…? Это многое меняет.       — Что…?              Заметив промелькнувшее беспокойство во взгляде алых глаз, смотревших на него с обожанием и одновременно волнением, Скарамучча внезапно позволяет себе приглушённо рассмеяться: так искренне и так свободно, не чувствуя никакого смущения (в отличие от самого Кадзухи, который аж покраснел от происходящего) и не переживая и толики тревоги — впервые за долгое время профессору было так легко и приятно посмеяться в обществе… альфы.              — Извини, — аккуратно приложив ладонь к своим губам, произносит Райдэн, украдкой взглянув на своего студента, сидящего с таким растерянным видом, будто кто-то прямо сейчас издевался над ним…              Впрочем, так и есть.              — Я согласен сходить с тобой на свидание, — чуть успокоившись, наконец даёт ответ Скарамучча, подперев рукой голову, — покатаешь меня на своём байке? Мне в прошлый раз понравилось.              Решив внезапно похвалить студента, дабы немного загладить свою вину за происходящее минутой ранее, Скара невольно подумывает о том, что говорит совершенную правду: ему действительно хотелось бы прокатиться с Кадзухой по дорогам, ведущим мимо красивых полей или вдоль шумящего моря…              — Конечно, как пожелаешь, — заметно повеселев, кивает Каэдэхара. — Только… что насчёт твоего состояния?       — Всё со мной нормально, — убирая руку от лица, сообщает профессор, вспоминая о вкуснейшем кофе и недоеденном омлете, — если что, вернёмся домой.              Несмотря на то, что период течки только подходил к своему концу, Скарамучча уже чувствовал себя вполне хорошо. Последние пару дней он почти не вылезал из постели, предаваясь либо сну, либо чему-то более существенно важному — в общем и целом тому, что помогло его организму прийти в себя.              Сейчас, на момент, когда Скара уже не ощущал никаких негативных последствий или странного жжения во всём теле, он не думал о своём здоровье. Он не хотел беспокоиться об этом до встречи с Тигнари.       Сейчас его волновало только одно…              —Тогда… будь готов через час.              …и это было свидание с Кадзухой.

17:09

      Вдыхая свежий морской воздух, будоражащий изнутри буквально каждую клеточку тела, Кадзуха впервые за весь прошедший, протёкший одним мгновением день ощущает подобие спокойствия.       Всю поездку от дома сюда, к берегу залива, открывающего прекраснейший вид на изогнутый, светящийся солнцем горизонт, Каэдэхара никак не мог утихомирить разразившееся в груди волнение. Оно возникло ещё вчера, когда во время работы Кадзуху внезапно посетила неприятная мысль…              Совсем скоро профессору Райдэн придётся вернуться домой.              И пускай что вчерашний чудесный вечер, проведённый в кругу семьи, что сегодняшнее прекрасное утро, плавно перешедшее в не менее удивительный день, дарили лишь самые тёплые чувства, отзываясь в груди влюблённого альфы какой-то невероятной сладостью, где-то глубоко в душе он не мог унять… тревоги.              Поездка со Скарой на байке вдоль набережной, прогулка по окрестностям пригорода: от холмистой возвышенности на границе с бескрайними полями, до узких дорог, ведущих между коттеджами, выстроенными у засыпанного золотистым песком пляжа — всё это было моментами того особенного уединения, что отвлекало Кадзуху от размышлений о предстоящих днях разлуки. Он старался не переживать об этом, старался не думать о горькой минуте прощания, должной наступить уже совсем скоро…       Наслаждаясь этими мгновениями, проведёнными с профессором Райдэн, пока Каэдэхара заводил его в самые труднодоступные, красивые места, пока вместе с ним они кормили соседскую кошку, недавно родившую нескольких котят, пока шагали вдоль узкого парапета, с которого Скара, если бы только Кадзуха не взял его на руки, чуть не свалился, и даже теперь, пока они сидели на тёплом песке, наблюдая за спокойным морем, — всё это время Кадзухе думалось о том, что ему, вероятно, несказанно повезло оказаться сейчас рядом со Скарамуччей. Рядом с тем, кто не подпускает к себе альф даже на расстояние вытянутой руки, с тем, ради которого Каэдэхара пошёл и готов был снова и снова пойти на очень многое лишь потому, что он испытывал нечто особенное к этому человеку.              Нечто очень ценное, но вместе с тем… такое же хрупкое. То, что в одно мгновение могло порушиться дурацкими обстоятельствами и одними очень сомнительного характера… убеждениями.              На самом деле на фоне всех этих размышлений, какими бы удручающими они ни казались, Кадзуху волновало лишь одно: захочет ли Скара поддерживать с ним связь после того, как уедет?       Помимо того, что он работал профессором в его университете, что уже накладывало некие сложности на их дальнейшее общение, Кадзуху очень беспокоила ещё одна проблема…       — Можно задать тебе вопрос?       Желая прервать затянувшуюся тишину, Кадзуха наконец решается спросить ту самую, наверняка очень неприятную для профессора вещь, которую, как бы Каэдэхара ни старался, он никак не мог выкинуть из головы…       — Попробуй, — следует обезличенный ответ со стороны Скарамуччи, продолжающего с безмятежностью наблюдать за шумящим морем.       На самом деле Кадзухе совершенно не хотелось прерывать воцарившуюся спокойную атмосферу и то умиротворение, в котором преподаватель пребывал прямо сейчас — видеть его таким расслабленным и неподвижным, словно переживающим ясность ума, было наравне с чем-то очень драгоценным и разительным, тем, что так сильно отличало литератора от его привычного состояния…       — Только не подумай ничего предосудительного… — осторожно начинает Кадзуха, взглядом вернувшись к изучению узоров света, растекающихся на едва качающихся морских волнах. — И я не настаиваю на ответе, просто…       — Говори, наконец, — спокойным тоном перебивает своего студента Скарамучча, не поворачивая головы. Казалось, что наблюдать за переливающимися в воде бликами — единственное, что сейчас интересовало его. Именно поэтому Кадзуха никак не решался задать тот самый вопрос, но он чувствовал, что обязан был его озвучить. Либо сейчас, либо уже никогда.       — Почему ты так сильно… ненавидишь альф?       Каэдэхара не сильно надеялся на ответ. Он понимал, что ступает на очень опасную территорию — на проблему, вокруг которой строится вообще вся жизнь профессора: начиная от его места работы и заканчивая глубинными принципами, которых он твёрдо придерживался.       — Потому что вам всё просто и легко удаётся, — невозмутимым тоном отвечает Скарамучча, тем самым заставляя Кадзуху слегка напрячься.       — Деньги, работа, отношения, — продолжает Райдэн, горько усмехаясь, — у вас есть выбор, есть возможность быть свободными в подобных решениях. В мире омег такого нет. К тому же…       О чём он говорит? О каком мире омег? Это ведь абсурд…       — Подожди, — не веря в то, что он слышит, Кадзуха внезапно останавливает профессора, не давая тому продолжить, — разве ты не свободен в своём выборе? Ты ведь работаешь преподавателем литературы, потому что любишь книги и…       — Я работаю преподавателем, потому что это вынужденная мера, — резко перебивает студента Райдэн, впервые за весь разговор показывая оттенок хоть какой-то эмоции. К сожалению, весьма… негативной.       — Я работаю в университете, потому что у меня не оставалось выбора, — договаривает он, переводя чуть нахмуренный взгляд прямо к Кадзухе, — думаешь, я об этом мечтал? Чтобы проводить пары в аудитории с тридцатью тупоголовыми альфами, которым к чёрту не нужна никакая литература? Я здесь потому, что так устроен этот ёбаный мир с его условностями: омеге трудно пробиться в любой сфере, только если это не место карманной собачки или прислуги для какого-нибудь богатого ублюдка…       Что это с ним? Откуда в нём столько обиды и ненависти? Почему он внезапно, стоило только заговорить о работе, стал таким напряжённым?       — Это из-за того, что тебя не взяли работать в издательство? — делает предположение Кадзуха, подумывая, что заходит слишком далеко со своими неудобными вопросами.       — А ты думаешь, я от хорошей жизни пошёл работать в университет? — в ответ язвит Скарамучча. — Если бы омегам давали столько же возможностей, как и альфам, меня прямо сейчас тут не было.       Вот как. Значит, он считает, что его неудачи, его проблемы напрямую связаны с его вторичным полом. Но ведь…       — Это единственная причина, почему ты ненавидишь альф? Или есть что-то ещё?       Кадзуха не ведал, почему ему так сильно и отчаянно хотелось выяснить эту правду. Может, дело было в его влюблённости и растущей привязанности к Скарамучче, к тому, что, несмотря на перепады настроения и язвительность, он казался ему удивительным и очень интересным человеком. А может, Каэдэхара был излишне сентиментален, и, наблюдая за тем, как во всех смыслах привлекающий его омега живёт иллюзиями, возникшими на почве ненависти к альфам, у него от боли сжималось сердце…       — Почему ты думаешь, что есть ещё какая-то причина? — уводя взгляд от парня, уточняет Райдэн, на что Кадзуха, чуть нахмурившись, произносит негромкое:       — Я не верю, что человек может быть так сильно обозлён из-за столь расплывчатой идеологии. Ведь в литературе у персонажей часто присутствует внутренний конфликт, который строится на более основательных вещах: на личном опыте или травмах прошлого…       — Ничего себе, — приподняв брови, изумляется преподаватель, — а ты, оказывается, не такой бестолковый, как я думал…       — Ну спасибо, профессор, — холодным тоном отзывается Кадзуха, не сводя с него пристального взгляда. Несмотря на то, что Каэдэхара на парах литературы большую часть времени любовался преподавателем, всё же иногда он действительно вникал и слушал его лекции…       — Ладно, я скажу тебе, — внезапно произносит Скара, коротко вздыхая и укладывая голову на свои же колени, подтянув их ближе к себе, — как и у большинства литературных персонажей, у меня действительно есть некий опыт, ставший настоящей причиной. Но о ней тебе знать необязательно.       — А если я попробую угадать? — не унимается Каэдэхара, кажется, потеряв всякий страх. — Кто-то из альф обидел тебя? Бывший парень? Друг? Или…       — Хватит, — прикрывая глаза, спокойным тоном просит студента литератор, кажется, вновь начиная приходить в себя. От злости и досады в его лице и голосе не осталось и следа.       — Извини, — наконец осознав, что он и в самом деле перегнул палку, Кадзуха едва заметно сникает, опустив взгляд. Временами он и правда не понимает, когда нужно остановиться…       — Эта причина в отце, — спустя пару мгновений внезапно произносит Райдэн, вновь подняв взгляд к тихо шумящему морю. — Он не сделал мне ничего плохого. Он просто ушёл из дома, оставив мою мать с горой долгов. И пока все оправдывали его депрессией и ужасным состоянием… я его ненавидел.       Замерев от услышанного, Кадзуха задерживает на Скарамучче изумлённый, тронутый беспокойством и сожалением взгляд.              Так вот почему…       Вот она, настоящая причина…       — Поэтому я ненавижу альф. Им всё сходит с рук.

19:03

      — Только посмотри на мои вещи.              Недовольный возглас уставшего и потрёпанного из-за сильного ветра омеги, стоявшего посреди ванной, отзывается в груди Кадзухи неким оттенком умиления: прямо сейчас, находясь в тёплой ванной комнате, Скарамучча стягивал с себя промокшую из-за внезапно хлынувшего дождя одежду.              — Прости, мне стоило посмотреть погоду прежде, чем звать тебя гулять, — как и Скара, Кадзуха стоял в совершенно мокрых вещах: в прилипшей к телу футболке, которую он торопился снять, и таких же джинсах, которые вслед за остальной одеждой отправились в корзину для белья.              На самом деле не то чтобы Каэдэхару не устраивало всё происходящее: пускай он и чувствовал некую долю вины за то, что не предусмотрел плохую погоду, и вместо комфортной прогулки свидание закончилось весьма плачевно…              — М…              …вид раздевающегося профессора Райдэн, быстро стягивающего с себя остатки мокрого белья, всё компенсировал. Наблюдая за красивыми, упругими изгибами его тела, казавшегося достаточно крепким для омеги его роста, Кадзухе не было даже отчасти печально из-за сорвавшегося свидания… совсем наоборот.       — Ты выглядишь слишком довольным для того, кто облажался, — замечая плохо скрываемую усмешку на губах Каэдэхары, литератор демонстративно закатывает глаза, на самом деле так же, как и Кадзуха, не очень-то сильно расстраиваясь из-за нагрянувшей непогоды.              Возможно, вид стоящего перед ним почти обнажённого альфы, с распущенными, потемневшими от влаги волосами, спадающими к его мокрым от дождя плечам, так же перевешивал чувство лёгкой досады…              — Так и будешь молча смотреть на меня? — хватая одно из полотенец, висевших недалеко от зеркала, Скара, слегка качнув бёдрами, направляется прямиком к душевой кабине. Проходя мимо Кадзухи, он как бы невзначай касается его руки своей, слегка цепляясь пальцами, будто подзывая за собой.              Это был прямой намёк на то, чтобы Каэдэхара последовал за ним.       Не произнося больше ни слова, Кадзуха наскоро избавляется от остатков мокрого белья и, зайдя следом за профессором в душевую кабину, едва даёт ему включить тёплую воду…              …прежде чем Кадзуха увлекает Скарамуччу в горячий, рваный поцелуй, вжимая парня своим телом прямо в стену.

19:20

      — Мх…!       Позволяя Кадзухе уронить себя прямо на постель, окропив её каплями воды, смахнувшимися с мокрых волос, Скарамучча невольно, едва держась на пороге какого-то необъяснимого безумия, тянулся и прижимался к своему студенту, пытаясь выхватить его губы в страстном, влажном поцелуе…       — Быстрее…       Цепляясь пальцами за его крепкие плечи, внимая жар его разгорячённого, сильного тела, которым альфа буквально вжимал его в прохладу смятых простыней, Скара едва ли не срывался на стоны, изводясь от ожидания и тянущегося в предвкушении удовольствия, которое совершенно точно сорвёт его маску гордого омеги…       — Немного терпения, мой хороший.              Как Скарамучча мог оставаться холодным и недоступным, когда Кадзуха говорил с ним таким томным и горячим тоном, вкладывая в него столько тепла и трепета, столько искреннего желания, сколько профессор ещё никогда прежде не ощущал.              — Кадзуха…              Все прошлые разы, когда они с Кадзухой предавались подобному уединению, начинались и заканчивались по одному простому сценарию: такому, какой прописывают в договорах различных практик. Удары, шлепки, грязные словечки и пошлые прозвища, унижения и всё то, что сопровождает каждый подобный акт, за который Скара платил другим альфам огромные деньги.              — Твой аромат… так сладок.              Однако теперь, раскрывшись для объятий Кадзухи, поддавшись его горячим ласкам, поцелуям его мягких губ, которыми альфа исследовал изгиб его шеи, спускаясь всё ниже и ниже к затвердевшим бусинкам его сосков, Скарамучча сгорал от наслаждения, от этих незатейливых, но таких чувственных касаний, отзывающихся во всём теле разрядами удовольствия…              — Этот аромат лавандовых полей… я так люблю его.              Слыша эти признания от возбуждённого, теряющего рассудок альфы, едва держащего себя в руках, дабы в грубом порыве не причинить омеге боль, Скара едва ли мог ему сопротивляться — всё, чего он хотел прямо сейчас, отбросив всякую гордость, — это ощутить Кадзуху ещё ближе, ещё глубже…              — Прошу, быстрее…              Он так нуждался в этом, так яростно глотал воздух и пытался справиться с закипающим во всём теле возбуждением, что уже едва мог совладать с собственным голосом и разумом.              Это было так чертовски сложно, почти невозможно, учитывая, с каким пристальным вниманием и обожанием, мелькающим в алых глазах, его альфа смотрел на него…              — Я знаю. Я чувствую твои желания, любовь моя.              Озвучивая это и аккуратно разводя бёдра Скарамуччи в стороны, Кадзуха не переставал баловать своего омегу вниманием: осыпать его шею, его гладкие плечи и его ключицы короткими, влажными, заботливыми поцелуями, будто пытаясь вместить в них всю ту нежность, всю ту любовь, что он не успел показать за несколько дней, проведённых в этом доме…              — Мх…              Скара не сомневался в том, что Кадзуха умел быть очень чутким и аккуратным любовником, что он, прямо как сейчас, прижимаясь твёрдой, крупной головкой своего члена, начиная неспешно и осторожно проникать внутрь, в растянутую, смазанную дырочку, так легко и беспрепятственно принимающую его — что, несмотря на соблазн и жар, приливающий к телу, он мог оставаться предельно нежным и осторожным…              — Мой прекрасный…              Прямо как его бархатистый, звучный, закрадывающийся в самую глубину сознания голос, который хотелось слышать и внимать, ощущать его на своей коже.              — Мой прелестный…              Это было невероятное чувство, это было не сравнимо ни с чем из того, что Скара когда-либо переживал в постели с альфой. Ощущать эту тяжесть внутри себя, быть и оставаться с Кадзухой одним целым, без дурацких сценариев и всего того, за чем профессор гнался, ошибочно предполагая, что унижения и грубость сделают его полноценно счастливым; чувствовать тепло его рук, которыми он крепко сжимал ладони Скарамуччи, сплетая пальцы в моменте глубоких, неспешных движений; осязать сладость того самого удовольствия, распирающего изнутри; переживать весь этот хаос и сгорать в нём вновь и вновь — вот чего Скарамучче действительно хотелось.              — Мой очаровательный омега…              Ему хотелось разделять все эти чувства с Кадзухой, хотелось забыть, что он альфа, что он из числа тех людей, которым Скара принял решение никогда не доверять. Ему хотелось дать Кадзухе шанс, хотелось отпустить всякие обиды и позволить ему вот так, с теплом и трепетом, с каждым новым, неспешным движением, проникающим всё глубже и глубже, до хрипоты в горле и звёзд перед глазами — позволить Кадзухе оставаться рядом, оставаться наравне с его желаниями…              — Кадзуха…              Хотелось ухватиться обеими руками за его шею, хотелось приподняться, чтобы поймать его губы своими и, одарив их нежным вниманием, позволить кончику чужого языка проникнуть в свой жаркий рот. Хотелось отдаться этому безумию, хотелось в нём утонуть и забыться, раствориться следом за всякой тревогой, за тем, что терзало молодого омегу на протяжении последних нескольких лет.              Ему хотелось довериться, хотелось сделаться нужным в глазах альфы, к которому он так крепко прижимался прямо сейчас, заводя ладони к его спине, желая её расцарапать, желая припасть губами к шее Кадзухи и, окончательно сорвавшись, сделать его своим…              — Кадзуха, я… — шепчет он что-то невнятное, пошлое, горячо опаляющее кожу на чужом лице. — Я хочу твой узел…              Скарамучча просит об этом так сладко и так отчаянно, словно от подобной близости зависела его жизнь — настолько профессор нуждался в Кадзухе, нуждался в том, чтобы заполнить эту невероятно сильную, спутавшую внутри абсолютно все мысли потребность.              — Мх…              И Кадзуха слушается его. Не прекращая поцелуя, он исполняет желание своего омеги, делая несколько осторожных, плавных движений, помогая себе пальцами, дабы войти глубже, аккуратно, почти до самого конца загнав в растянутую дырочку свой крепкий, большой узел.              — Кадзу… — содрогаясь от тяжести внутри, от заветного, долгожданного наслаждения, что расходится по всему телу крупной судорогой, Скарамучча резко обрывает поцелуй и, ещё сильнее вцепившись пальцами в плечи своего альфы, едва не лишается рассудка…       Он чувствовал себя таким счастливым, полноценным и живым, открытым и свободным в этом нескончаемом удовольствии, что дарил ему Кадзуха, двигаясь всё быстрее, задевая ту самую заветную точку…       — Ещё, ещё…       Каждое касание его крепкого узла, скрывающегося внутри, под жаркие, оглушающие стоны и пошлые, смачные шлепки, раздающиеся по всей просторной спальне, в которой с каждой секундой становилось всё сложнее дышать…              — Позволь мне… любить тебя…              Каждое сказанное им слово, брошенное обрывком желание, словно попытка подобраться к недоступному сердцу омеги всё ближе и ближе…              — Позволь любить тебя вот так… каждую ночь, — продолжая шептать над ушком Скарамуччи, Кадзуха ещё крепче сжимал в своих руках его бёдра, ласково оглаживая их…              — Обещаю, я смогу сделать тебя счастливым, любовь моя…              Он так трепетно держался за них, словно боялся причинить своему омеге боль и вместе с тем переживал, что эта чрезмерная нежность не сможет до конца удовлетворить его…              Но что бы там Кадзуха ни думал, какие бы мысли ни приходили в его голову прямо сейчас, в момент заветной близости Скарамучча был слишком далёк от всего этого. Он переживал столько удовольствия, начиная смело и размашисто двигаться навстречу, насаживаясь на крепкий, толстый узел, принимая член Кадзухи до самого конца — так глубоко и ярко ощущая его внутри, оттого закатывая глаза и раскрывая губы в горячих стонах и безмолвных отчаянных мольбах…              Он мысленно просил Кадзуху двигаться быстрее, просил его быть ближе и глубже, просил его о поцелуях и касаниях рук, просил остаться рядом, просил принадлежать ему в ответ.       — Кадзуха…              Но вслух он мог произносить лишь его имя, повторяя его из раза в раз, когда его тело и разум, будто сливаясь в одно целое, касались наивысшей точки удовольствия, всё быстрее и быстрее подгоняя Скарамуччу к финалу.              — Мой сладкий, мой восхитительный… — целуя своего возлюбленного в уголок губ, Кадзуха не переставал шептать самые нежные, ласковые прозвища, которые вразрез предпочтениям самого профессора приносили ему столько же удовольствия, как и грязные унижения когда-то в прошлом.              — Мой прелестный, мой ангел…              Его слова, опаляющие не только кожу на лице, но и глубину громкого бьющегося сердца, готового проломить грудную клетку от переизбытка чувств, наконец подводят Скару к заветному оргазму, к предвкушению того самого момента, когда, полностью отдавшись и растворившись в крепких объятиях Кадзухи, он мечтал лишь о том, чтобы наконец сгореть в этом пламени наслаждения вместе с ним.               Только с ним. Только с Кадзухой. Только с этим чутким, заботливым молодым альфой, его студентом, сумевшим подобраться к нему так близко, сумевшим подарить ему столько потрясающих мгновений…              — Прошу, откройся для меня, — тихим, томным, пробивающим профессора насквозь шёпотом Каэдэхара наконец озвучивает то, что доводит его до финала, — ведь я так сильно люблю тебя…       И это становится последним, что Скарамучча слышит, прежде чем его охватывает сильнейший, яркий, словно огромная нахлынувшая волна, оргазм, сводящий на нет абсолютно любую мысль в голове…              Изогнувшись в спине и ещё сильнее сжав плечи Кадзухи в своих пальцах, впившись в его кожу ноготками и отклонив голову чуть назад, Скара наконец с громким, протяжным стоном кончает, закатывая глаза от удовольствия, которое он прежде никогда ещё… не испытывал.              Оно было настолько насыщенным, настолько тяжёлым, что вытесняло из него совершенно всё: любые чувства, отголоски мыслей и способности слышать, говорить, хоть что-то понимать.              Скара настолько был погружён в этот омут удовольствия, что, оставаясь и содрогаясь в объятиях Кадзухи, он не ощущал даже тепла его семени, что разливалось внутри него после сильнейшего оргазма, который альфа пережил вслед за своим возлюбленным.              Устало опустившись на холодные подушки, Скара вымученно прикрывает глаза, не в силах даже взглянуть на своего студента, продолжавшего ласково целовать его губы: легко и невесомо, будто в благодарность за всё то удовольствие, что он испытал. Скарамучче очень хотелось ответить Кадзухе на его поцелуи, хотелось прижаться к нему, к его груди и заснуть прямо вот так, не позволив ничему, кроме мягкой неги, окутать себя и утащить в мир сновидений…              — Иди ко мне.              И, судя по нежному тону голоса Кадзухи, судя по тому, как он, крепко обнимая Скару, осторожно ложится на постель рядом с ним и, дав возможность прижаться всем своим дрожащим телом, заботливо укрывает его одеялом, вновь согревая и давая омеге то самое желанное спокойствие…              — Доброй ночи, любовь моя.              …судя по всему этому и ещё целому ряду причин, перечислять которые более не имело смысла, Скарамучча осознаёт и принимает факт того, что ему, вероятно, стоит пересмотреть свои планы на ближайшее будущее.              Возможно, у него получится ответить хотя бы на одно из тех признаний, которые Кадзуха озвучил за последние несколько дней.              Возможно, ему удастся ответить на его чувства.       

Спустя несколько дней

      — Привет, ну что там?       Входя в кабинет своего друга и по совместительству лечащего врача, Скарамучча с ходу, не теряя ни секунды лишнего времени, спрашивает у Тигнари о результатах своих анализов, сданных накануне, как терапевт того и просил.       Решив задержаться в доме семьи Каэдэхара ещё на пару дней до конца недели, профессор Райдэн как можно скорее хотел покончить со всеми этими походами в клинику и вернуться к обычной жизни.       Слишком много вопросов требовало незамедлительного решения: работа, квартира, мать, которая без конца названивала, и, наконец… Кадзуха.       Желая повременить с тем, чтобы оставить его и уехать домой, Скара захотел остаться рядом с Каэдэхарой ещё на некоторое время: совместные завтраки, походы в ванную, прогулки по набережной…       Вот и сегодня Скару ждало очередное свидание. Кадзуха обещал прокатить его на своём байке по северной стороне города, ближе к крутым склонам, где прежде литератор никогда не бывал.       Однако всем этим планам, казалось, не суждено было сбыться. Ведь стоило только профессору войти в кабинет и встретиться взглядами с мрачно выглядящим Тигнари, Скара внезапно потерял всякую уверенность в предстоящей радостной прогулке…       — Что случилось? — спешит выяснить преподаватель, подходя ближе к столу, за которым сидел его врач.       — Я не знаю, как ты отреагируешь на это, но…       Что…?       — …есть одна неоднозначная ситуация, — вздыхает Тигнари, опуская взгляд к бумагам перед собой. — Скажи, пожалуйста, ты… предохранялся последние пару недель?       — Что…? — нервно усмехаясь, переспрашивает профессор, которого в то же мгновение внезапно оглушает одно очень тревожное, опасное подозрение. — Да, я, как обычно, принимал противозачаточные…       — Скара… — перебивает парня его лечащий врач, устало снимая очки, — из-за действия блокаторов твой гормональный фон сейчас настолько нестабилен, что любые препараты могут оказаться неэффективны. Конечно, это всего лишь первоначальные данные и потребуется ещё время для повторных исследований, но… ошибка маловероятна.       Нет…       — Проще говоря, Скара… — Тигнари делает паузу, видимо, собираясь сказать то, чего профессор боялся услышать больше всего на свете.       — Ты беременен.