AHORN

      — Скара…?

«О чём ты думал, ложась в постель со своим студентом…?»

      — Скара, ты меня слышишь…?

«Вы знакомы всего пару недель, это просто неразумно…»

      — Скара…? Алло, ты слышишь меня?

«Ты ведь взрослый человек, а он совсем ещё молод…»

      — Да что сегодня происходит со связью…

«В любом случае не стоит делать поспешных выводов и паниковать…»

      — Ладно, видимо, здесь и правда плохо ловит…       

«Для начала надо сделать несколько обследований, подтверждающих беременность…»

             — Я только хотела сказать, что мы с Мико через пару дней вернёмся в город.

«Но вероятность ошибки очень мала…»

      — Я лучше напишу тебе. Береги себя, милый.

«И это действительно случилось…»

***

      Продолжая безмолвно стоять на одном месте, всё глубже и глубже погружаясь в некое забвение, профессор Райдэн, как бы того ни требовал случай, никак не мог взаимодействовать с реальным миром.       Он вот уже целых десять минут, оцепеневший и отрешённый от всего происходящего, стоял на крыльце клиники, куда приехал часом ранее для обследования, назначенного ему Тигнари.       

«В твоём теле происходят сплошные аномалии. Стоило задуматься о внешней контрацепции, а не полагаться на противозачаточные…»

             Он надеялся, что сегодня его мучениям придёт конец. Он верил, что стоит только дождаться конца течки, и всё вернётся на круги своя. Он пройдёт обследования, сдаст анализы, и Тигнари подберёт ему курс лечения, назначив новый препарат — блокатор, способный сглаживать углы непростой жизни омеги. Никаких бесконечных недомоганий, желаний близости с первым попавшимся альфой, боли во всём теле и, наконец, полный контроль состояний — тех самых, что мешали целеустремлённому молодому человеку достичь чего-то большего, чем места простого преподавателя литературы.       

«Сейчас я не могу назначить тебе никакого лечения…»

             Скарамучча полагал, что препараты, блокирующие даже минимальное влияние вторичного пола, станут его спасением, его ключом к двери, ведущей к заветной мечте, к порогу которой он приближался с каждым днём.       

«Придётся немного подождать…»

             Ну а теперь… вместо неё показалась другая — в ней, в отличие от представлений об успехе и признании, о пресс-встречах и интервью о его новых книгах, о персонажах и сюжетах, основанных на мифологии разных культур, о большом просторном доме, о квартире в центре города с настолько прекрасным видом, что это непременно очаровывало бы молодого писателя и вдохновляло бы его строчить свои рукописи каждый день, без остановки; вместо любимого им одиночества, бутылки вина и творческой свободы…       

«Пока есть время, тебе необходимо принять решение…»

      Вместо всего этого за той новой дверью профессора Райдэн ждала стагнация, ненависть к себе за сделанный им выбор и полное отрешение от мира, в котором окружающие посчитают его эгоистичным и высокомерным, лишённым человеческой морали… убийцей.       

«Хотел бы ты оставить ребёнка или нет…?»

      А если не принимать этого решения, если позволить событиям идти тем чередом, который заготовила судьба — вместо горячо любимых грёз, вместо вершин и достижений…       

«Если да, то придётся рассказать твоему Кадзухе…»

      …профессора ждала вынужденная семейная жизнь с молодым парнем, о котором он ничего не знал. Или, наоборот, его постигнет участь омеги-одиночки, несчастной бедняжки, залетевшей по глупости и оставшейся где-то на краю бедности и ненависти к собственному ребёнку.

«А если нет, по закону ты вправе утаить от него…»

      Но ведь это решение было лишь предлогом, закономерным желанием оставаться хорошим человеком с моральными установками, не позволяющими поступить в этой ситуации в пользу своего будущего. Однако, каким бы оно ни предстало, в любом из вариантов оно будет обречено: бесконечные самокопания и бедность, образовавшаяся не только из-за расходов на блокаторы, но и на комплексную психотерапию. И это лишь малая часть предстоящих проблем.

«Как врач я не могу тебе ничего советовать, но как твой друг я бы подумал об аборте…»

      И вот теперь, стоя на крыльце клиники, Скарамучча не в состоянии был осязать себя в реальном мире, в потоке вещей, которые его окружали: от звонка Эи, сообщившей о своём скором приезде в город, до встречи с Кадзухой — с этим привычно жизнерадостным, открытым, кажущимся таким красивым в лучах дневного солнца молодым парнем, даже не подозревающим о том, насколько его жизнь, стоит только Скарамучче признаться о беременности, может измениться…       Наблюдая за его улыбкой, что он являет на своих губах, встретившись с профессором взглядом; следя за расслабленными движениями его тела, которые он совершает, вставая со своего байка; и, видя наконец радостный блеск в его искрящихся алым глазах…              — Привет! Ты уже закончил? Прости, если пришлось меня ждать.              …Скара не мог с порога ошарашить его столь неожиданной новостью. Он не мог даже на мгновение себе представить, какова будет его реакция…              — Привет, всё нормально. Я только освободился.              А что, если всему этому, их маленькой интрижке, их близостям и сомнениям насчёт отношений, их планам на предстоящие выходные, их идеям касаемо скрытности в университете, их свиданиям и обедам в кругу семьи, одному из тех, который был назначен на сегодняшний вечер, — что, если всему этому… придёт конец?              Всему, о чём Скарамучча мечтал, всему, чего ждал и чего хотел?       — Как прошёл визит к врачу? Всё в порядке?       В порядке? Действительно, может ли хоть что-то теперь быть в порядке? Может ли хотя бы один аспект жизни профессора Райдэн остаться в том нетронутом виде, в котором он пребывал до сегодняшнего дня? Работа, дом, отношения с матерью, походы в элитные тематические клубы, выпивка по пятницам с Кокоми, чтение книг и, наконец… полная свобода.       Ничего из этого больше не в порядке. Ничего из этого больше не будет прежним.       — Скара…?       А этот голос, этот его обеспокоенный тон, такой нежный, такой трепетный, словно касание прохладного ветра, идущего прямиком со стороны моря — того самого, спокойного и безмятежного, открытого и готового согреть своими объятиями в любое мгновение…       — Скара, ты в порядке? Что-то случилось…?       …теперь он был совершенно недосягаем, теперь он казался опасной пучиной, готовой утянуть профессора на самое дно.       — Я нормально, Кадзуха. Просто устал.       Теперь отношения с Кадзухой казались почти невозможными, нереальными, не с тем условием, о котором Скарамучча узнал часом ранее…       

«Впрочем, не стану скрывать, что это очень рискованно…»

      И что он должен делать? Должен ли он сказать Кадзухе правду? Должен ли он поставить его в известность, сообщив о своей «проблеме»? Или это было лишь вопросом времени…?       

«Учитывая метаморфозы, происходящие в твоём организме, есть вероятность того, что ты больше никогда не сможешь иметь детей…»

      Возможно, прямо сейчас не имело смысла признаваться. Скарамучча и сам не знал, что собирается делать, он был совершенно потерян, и меньше всего ему хотелось вовлекать в это ещё и Кадзуху…       

«Из-за чрезмерного употребления блокаторов твой гормональный фон нарушен, а репродуктивная функция может отказать в любой момент…»

      Это была только его проблема. Это он не предусмотрел подобный исход событий. Кадзуха не виноват в том, что произошло, и более того…

«Я не исключаю вероятности того, что во время беременности ты можешь потерять ребёнка. Поэтому я рекомендую тебе обезопасить себя, пока ещё есть время…»

      Даже если Скарамучча захочет оставить ребёнка, даже если Кадзуха согласится помогать ему, продолжить отношения и жить счастливо — неизвестно, сможет ли он вынести всё это…

«В любом случае для начала надо сделать УЗИ и обследования. Я назначу тебе их на следующую неделю…»

      Не сломает ли это его окончательно…

«Поэтому у тебя есть неделя, чтобы принять решение, Скара…»

      Эта неделя, эта невыносимо долгая неделя, которую профессор проживёт в гнетущем ожидании, в неизвестности и панике, возникшей на фоне, вероятно, самого сложного выбора в его жизни…              Остаться свободным и корить себя за содеянное или пойти навстречу судьбе, позволив ей заключить себя в многолетнее заточение.       — Милый, ты точно в порядке? Если ты нехорошо себя чувствуешь, мы можем отменить ужин с родителями. Мама с папой прекрасно поймут.              И этот нежный тон голоса, с которым Кадзуха, аккуратно взявшись за руку Скарамуччи, начинает так красиво и ласково улыбаться, словно до потери рассудка влюблённый дурак, заставляет профессора ощутить треклятый укол совести из-за мнимого совершённого предательства…              Он ничего ему не скажет.              — Не нужно ничего отменять, я в порядке. К тому же твоя мама очень настаивала на ужине.              Разве мог он сказать правду, тем самым подвергнув молодого парня таким же морально невыносимым мукам выбора? Кадзухе всего лишь двадцать лет, он ещё совсем юный студент, не знающий всех прелестей жизни. У него нет полноценной работы, нет возможностей и средств, и даже более того…       — Хорошо, но, если почувствуешь себя плохо, обязательно скажи мне, ладно?              Если Кадзуха захочет оставить ребёнка, Скарамучча не сможет принять от него ни единой жертвы. Он не позволит ему бросить учёбу ради работы, не допустит того, чтобы Каэдэхара обращался за помощью к своим родителям, у которых и без того хватало проблем.              — Конечно. Если что-то случится — я скажу.              Но самое главное — рассказав о своей беременности, Скарамучча поставит перед Кадзухой сложный выбор, который он, вероятно, сделает, окончательно отринувшись от своей мечты.              О других странах и путешествиях, о поездках на байке по ночам и знакомствам в разных городах.              — Тогда поехали? Пока дорога свободная.              Кадзуха грезил о свободной жизни, он обожал делиться своими представлениями о том, как вырвется из оков обстоятельств и ринется навстречу ветру, тому самому, что будет сопровождать его в долгих странствиях…              И больше всего Скарамучча боялся, что Кадзуха лишится всего этого. Что, как и подобает хорошему воспитанному парню, он возьмёт на себя ответственность, устроится на ещё одну работу, бросит учёбу и окончательно забудет о себе.              — Надеюсь, ты купил всё, что просила Кадзуми? А не как в прошлый раз…       — Хах, не переживай, я подготовился! Обед будет превосходный!       Именно поэтому Скарамучча принимает решение молчать. И, направляясь на встречу с родителями Каэдэхара, всё, что ему оставалось, — это сохранять лицо и делать вид, будто его жизнь сегодняшним утром не разделилась на до и после.              А иначе… уничтожив не только свою надежду на свободное существование, он попросту не вынесет груза подобной вины.       

_______

             — Мальчики, наконец-то вы приехали!              Поездка до дома семьи Каэдэхара, встреча с родителями Кадзухи, обычные, дежурные разговоры о работе и погоде, подготовка к обеду, вечные препирания Кадзуми и Кагэхары и, наконец, ни к чему не обязывающая атмосфера семейного уюта, от которой прежде Скарамучча приходил в подобие восторга — всё это ровной и скоротечной картиной проходило где-то на фоне.              Где-то в отдалённой, слабо ощутимой реальности, в которой профессор Райдэн присутствовал лишь отчасти.              — Как вы добрались? Всё в порядке?              Несмотря на своё подвешенное состояние и прокрастинацию, он совершал требуемые от него действия, сопровождая их нужными реакциями. Он вёл диалог, улыбался, отвечал и интересовался в ответ — как и подобает живому человеку, находящемуся в кругу приятных ему людей. И пускай прошедшее неделей ранее знакомство с родителями Кадзухи отзывалось в воспоминаниях профессора лёгким чувством стыда, он всё равно находил семью Каэдэхара по-своему очень милыми людьми. Это прослеживалось во всём: в их разговорах и шутках, которые они постоянно отпускали в сторону друг друга; во взаимопомощи, в бытовых делах и готовке, но самое главное… их искренность и порядочность, их добродушие и отзывчивость наилучшим образом считывались в отношении к своему сыну.              — Как твои дела в университете? Готовишься к курсовой работе?              То, как родители обращались с Кадзухой, казалось Скарамучче чем-то невероятно удивительным: то, с каким интересом его отец расспрашивал его об учёбе, с каким вниманием он слушал о его проблемах на работе, о новых деталях, что Кадзуха приобрёл для своего байка, о бюджетах и планах на выходные, которые он намеревался провести в кругу друзей, и ещё уйма всего, что касалось разных аспектов его жизни…              — Скара, а ты знал, что наш Кадзуха прекрасно готовит стейки? Он такой умелый и чудесный повар…              То, с какой любовью Кадзуми обращалась к нему, не упуская возможности похвалить и погладить его по плечу, поцеловать в щёку, тем самым отвлекая от готовки и попутно смущая из-за присутствия на кухни Скарамуччи…              — Мам, перестань…       — Ну что? Я совсем немного. Пускай Скарочка не ревнует…              …то, с какой безмятежностью она намекала, чтобы Кадзуха проявил внимание к своему парню, пока он раскладывал еду, наливал напитки и в целом был озабочен его комфортом…              — Положи Скарамучче кусочек побольше. Он такой худенький, что ещё немного, и его унесёт ветром.       — Ма-ам…              То, с какой улыбкой она отвечала Кадзухе, то, как тихонько, прикрывшись ладонью, смеялась, кажется, испытывая искреннее счастье за своего драгоценного ребёнка…              Всё это, несмотря на лёгкость восприятия, оседало в груди Скарамуччи тяжелейшим грузом. Чувством вины за свой эгоизм и нежелание быть искренним с этими чудесными людьми. Такими добрыми, дружными, открытыми и полноценными, как и подобает хорошей семье.              — Кстати, мам…              Вероятно, из-за отсутствия в своей жизни подобного образца Скарамучча не мог представить себя частью такой семьи. Он был убеждён, что ничего не сможет дать своему ребёнку: помимо постоянных срывов и ненависти ко всему происходящему, он будет ужасным примером для неокрепшего ума…       — Ах, да… Спасибо, что напомнил.              И это была ещё одна причина в копилку не самого морально правильного выбора: избавиться от проблемы, стараясь не взирать на всевозможные предрассудки.              — Скара, надеюсь, ты не обидишься, если я признаюсь, что на днях Кадзуха принёс мне твои рукописи?              Что…?              — Он что сделал…?       Придя в себя и в изумлении распахнув глаза, Скара едва не роняет из рук вилку, которая с лёгким звоном всё же падает на тарелку с нетронутым обедом. Помимо того, что профессору не лезло даже куска в горло, теперь ему и вовсе стало не по себе…       — О, нет-нет, пожалуйста, не сердись на него! Он сначала вообще отказался, сказав, что ты будешь против. Это я настояла. Я очень хотела почитать что-нибудь из твоих работ.       Несмотря на озвученную причину, Скарамучче всё ещё не нравилась начатая за обедом тема разговора. Помимо откровенной мешанины в голове и кипы разрозненных чувств, профессору не хватало ещё обсуждения его работ.              Какую из его рукописей Кадзуха предоставил Кадзуми? Откуда он вообще их взял?              — Если помнишь, мы говорили о том, что я работаю редактором в издательстве. Раньше я и сама писала книги, занималась детской литературой и детской психологией. И мне очень хотелось познакомиться с твоими работами. Кадзуха сказал, ты мечтаешь стать писателем…              Да, он мечтает. Точнее, мечтал. А теперь…              Теперь всё это не имело даже толики смысла.              — Так вот, я подумала, что могу предложить тебе место в нашем издательстве, только если ты согласишься на некоторые условия и предоставишь ещё немного рукописей для оценки.              Нет…              — А ещё я почитала твои статьи…              Нет, нет, нет…              — Те, что ты писал для университетских изданий…              Почему?! Почему сейчас?! Почему именно сейчас…?!              Почему сейчас, когда он не сможет дать ответа, когда его настигла ужасная проблема, о которой он не в состоянии был даже поделиться? Судьба издевается над ним? Она прямо сейчас смеётся ему в лицо, уводя от него шанс, который он, вероятно, ждал всю свою жизнь…       — Возможно, я слишком сентиментальна, но я правда нахожу твоё авторство очень достойным.       Голос Кадзуми, кажущийся предельно нежным, словно придерживающимся определённого такта, несмотря на искренне чистые намерения, которые с завидным постоянством исходили из каждого живущего в доме семьи Каэдэхара, звучал в голове Скарамуччи настоящей издёвкой…       — У некоторых писателей есть странная привычка закапывать свой талант, даже не явив его миру. Я считаю, это ужасная несправедливость по отношению к самому себе.       Да, именно так. Несправедливость. Именно это и преследует профессора как представителя омег, именно это и стало проблемой всего случившегося. Именно из-за этого Скарамучча оказался в постели своего студента и…       — И я очень надеюсь, что ты позволишь мне помочь. Ты прекрасно пишешь, у тебя получится добиться очень многого. И я говорю это не как мама твоего парня, а как редактор крупного издательства. У тебя огромные перспективы, Скара.       Перспективы.       Какое жестокое и нелепое слово. Оно не даёт ничего, кроме бесполезных надежд, которые вмиг могут разбиться о реальность или встретиться с ошибкой, совершённой в одночасье, — нелепой и бессмысленной.       — Что скажешь? Ты бы хотел попробовать?       Что он должен был сказать? Что не может ответить на предложение Кадзуми, потому что его жизнь теперь зависит от жестокого морального выбора? Что он, будучи взрослым мужчиной, в возрасте двадцати шести лет завёл интригу с двадцатилетним парнем, от которого у него теперь будет ребёнок? И что он хочет избавиться от него, став окончательным уродом в глазах других людей…?       — Скара…?       Что он должен был чувствовать, сидя здесь, перед этой доброй женщиной и её сыном, в которого он беспамятно влюбился? Что он должен был ответить на её беспричинную доброту, на все эти комплименты и отзывы в сторону его работ? Ещё днём ранее он был бы счастлив, зная, что редактор большого многопрофильного издательства обратил на его рукописи внимание и предоставил возможность сотрудничества. Скарамучча бы согласился не думая. Он бы бросил работу в университете, он бы взялся за тестовый проект или за любую другую задачу — за что угодно, что могло бы приблизить его к своей заветной мечте.       Ну а теперь…       Где это всё? Где его пыл, которым он горел все эти годы, пытаясь достичь вершины? Где его неутолимое желание доказать всем вокруг — тупоголовым идиотам, — что отказывали ему в работе по причине его вторичного пола; своей матери, которая под напором другой альфы сдалась и превратилась в рохлю, и, наконец… самому себе — своему израненному эго, живущему в неправильных, искажённых представлениях о реальности.       — Скара, милый…?       Не было никакой несправедливости. Нет никакого деления на правильных и неправильных, нет никакой дискриминации, есть только неуверенный в себе, брошенный отцом человек, который собственными руками, своими же необдуманными решениями сломал себе жизнь.       И вот теперь, когда судьба предоставила ему возможность, когда он наконец добрался до той самой заветной «двери», ведущей к мечтам…       …она оказалась закрыта.       Он не сможет смотреть в глаза Кадзухе и его матери, утаивая от них существование ребёнка. Он не сможет выдержать этого, не сможет жить, зная, какой ужасный поступок хочет совершить. Он не сможет быть с Кадзухой, не сможет находиться рядом с ним, не говоря уже о работе с Кадзуми в издательстве и перспективах стать настоящим писателем.       — Простите…       И ничего более, никакого ответа, никаких обещаний или гарантий, ничего, что могло хотя бы на толику обрисовать предстоящее будущее, — Скарамучча ничего не мог дать.       — Мне не очень хорошо. Я бы хотел выйти.       И в очередной попытке к бегству, в этом бесконечном отрицании истины ему оставалось лишь признать поражение. Встать из-за стола под обеспокоенные взгляды семейства Каэдэхара и уйти на улицу, едва держась, дабы не заплакать.       Не от безысходности, не от усталости из-за презрения к альфам или несправедливости мира, а от ненависти к самому себе.       Он сам во всём виноват.       Скарамучча Райдэн сам сломал себе жизнь.

_______

      — Скара…?              Спешно выбравшись на улицу и встретившись с потоком холодного ветра, идущего прямиком с моря, единственное, чего Скарамучча боялся, — это дать волю своим переживаниям и расплакаться прямо перед Кадзухой, который ожидаемо последовал за ним.              — Что-то случилось…? Ты расстроен?              Конечно же, он не мог просто так взять и оставить Скарамуччу одного, он не мог не увидеть всех этих изменений в его настроении, не мог не пойти за ним и не выяснить, что произошло.              Как и всегда, Каэдэхара Кадзуха оставался чересчур внимательным и ласковым, слишком отзывчивым и добрым по отношению к тому, кто прямо сейчас нагло обманывал его, утаивая свою беременность.              — Прости, если я… обидел тебя. Я знаю, что не должен был показывать твои работы маме без разрешения…              Как и всегда, Кадзуха пытается найти проблему в себе и, прося прощения, боится, что именно его необдуманные слова или поступки причинили Скарамучче боль. Но на деле всё это было так далеко от реальности, о которой Каэдэхара, будучи наивным и окрылённым чувствами парнем, даже не догадывался.       — Просто недавно ты сказал, что альфам живётся гораздо проще, что перед ними открыты все двери, и я захотел показать тебе, что это не так…              Слушая его слегка опечаленный, тронутый беспокойством голос, Скарамучча едва держался, чтобы не сломаться окончательно, чтобы не позволить душащему в горле кому разразиться предательским всхлипом, чувством непомерной вины, чувством стыда за всё, что приходилось скрывать и умалчивать…       — Милый…              И, ощущая его тёплые ладони на своей талии, к которой он прикасается, обнимая профессора со спины, Скарамучча едва не теряет самообладание, пытаясь удержаться от неприятного, слезливого разговора.              — Ты потрясающий, Скара. И я всего лишь хотел, чтобы знающие люди оценили твой талант. Хотя я и понимаю, что поступил неправильно…              Он не в силах был выслушивать всё это, не в силах был выдержать этих признаний, на которые не мог ответить. Он не желал рассказывать Кадзухе правды, не желал говорить о настоящей причине всего происходящего, о том, что его забота, его волнения и чувства — это далеко не повод для обиды и тем более слёз.              Совсем наоборот.              — Прости меня… — Кадзуха укладывает голову на плечо своему преподавателю, обнимая его так крепко и так нежно, что это заставляет Скарамуччу едва ли не задохнуться. Он замирает на месте, дрожащими пальцами касаясь рук своего студента: таких тёплых и чувственных, таких, чёрт его возьми, породнившихся…              — Кадзуха…              Как бы он хотел, чтобы это продолжалось вечно, чтобы никакие проблемы не мешали прямо сейчас поблагодарить Кадзуху за его помощь, за возможность поработать в издательстве и приблизиться к мечте, о которой профессор так неистово грезил. Он был бы счастлив ответить на предложение Кадзуми — это решило бы разом уйму его личных проблем, но…              — Тебе не за что просить прощения. Всё в порядке.              …он не мог этого сделать. Он не сможет смотреть в глаза женщине, утаивая страшную тайну о неродившемся ребёнке, о её возможном внуке.       И уж тем более он не сможет стать частью семьи Каэдэхара — это будет всего лишь вынужденная мера, принятая ради приличия.              Фальшивый брак и семейная жизнь, обречённая на страдания. Люди разводятся даже после нескольких лет жизни вместе, не говоря уже о тех, кто вступал в отношения спустя месяц после знакомства…              — Тогда что случилось? Ты сегодня весь день сам не свой. Тебя что-то беспокоит…?              Наконец нехотя отстраняясь от Кадзухи, Скарамучча делает несколько шагов вперёд, пытаясь собрать остатки сил, чтобы всё же озвучить причину — хотя бы начать подводить Кадзуху к одной очень неприятной мысли…              Той самой, которую ему стоило обозначить с самого начала.              — Я думаю, что… мы не сможем быть вместе, Кадзуха.              Произнося эту фразу, Скара ощущает, как его тело начинает выворачивать изнутри — как его сердце сжимается от сожалений…              — Ч-что…?              …которые, казалось, прямо сейчас окончательно добьют его.              — Но… почему?              Может, потому что так будет проще им обоим? Потому что в варианте оставить ребёнка придётся мириться с уймой проблем, которые не нужны ни профессору, ни тем более его молодому студенту?              — Я думаю, что те полторы недели, которые мы провели вместе, и те чувства, что я озвучивал тебе…              Превозмогая невыносимую горечь произносимых им слов, Скара держался из последних сил, боясь взглянуть на Кадзуху, стоявшего совсем рядом, вероятно, поражённого тем, в какое русло зашёл сегодняшний вечер…              — …всё это было вызвано лишь минутным помешательством.              Маленькой слабостью, глупой интрижкой, коротким романом, исход которого был с самого начала ясен им обоим.              — Моя жара прошла, Кадзуха, а вместе с ней… и всё остальное.              Он наконец оборачивается к парню, решаясь всё же взглянуть на него в момент столь откровенного, безжалостного вранья. И, казалось, именно это становится его главной ошибкой, ведь…              — Я был уверен, что ты… позволишь мне…              …в алых глазах Кадзухи он встречает столько неозвученных, раздирающих на части чувств, столько сожаления и…              — Я… Я сделал что-то не так…?              …нескрываемой боли.              — Нет, просто… я ведь твой преподаватель, а ты — мой студент. Не думаю, что между нами в самом деле может что-то быть. И сегодня я понял, что эта история заходит слишком далеко. Вот и всё.              Какая наглая и жестокая ложь. Какое же это отвратительное враньё, самое настоящее предательство и бегство, которое, вероятно, было единственным выходом из сложившейся ситуации.              — Мне очень жаль. Прости, если обманул твои ожидания.              Смотреть отцу нерождённого ребёнка в глаза и так откровенно врать — это было лишь началом всего, что Скарамучче придётся пережить в ближайшем будущем…              — Ты бросаешь меня…?              И это уже сводило его с ума. Это уже заставляло его ненавидеть себя, презирать и корить. За каждую секунду происходящего, за каждое сказанное слово и…              — Мы не встречались, чтобы я тебя бросал, Кадзуха.       …за это мерзкое, гадкое враньё.              Он уже давно начал отдавать себе отчёт, он уже давно осознал, что его чувства к Кадзухе — они не были вызваны потребностью или обстоятельствами, они настоящие, они такие же искренние, как и его желание… сохранить его мечты, своё тело и право на свободную жизнь. Для них обоих.       — Прости, что приходится говорить тебе об этом в такой момент, — просит прощения профессор, бросая короткий взгляд в сторону дома, в котором прямо сейчас находятся ни о чём не подозревающие родители Каэдэхара, — я могу уехать прямо сейчас.       — Нет, — опуская голову, тихо произносит Кадзуха, — прямо сейчас не надо. Мама будет волноваться.              Он проговаривает это через силу. Его голос дрожит, а его глаза… затмевает едва выступившая влага.       — Как скажешь.              И всё, что остаётся Кадзуха, — это болезненное, безмолвное согласие, казавшееся слишком неестественным и натянутым, словно… это было единственной ложью, которую Каэдэхара когда-либо являл в отношении своего драгоценного, любимого профессора литературы.              — Мне очень жаль, Кадзуха.              Так будет лучше. Для него, для Скарамуччи. Для всех.              — Прости меня.