Turning Page

Ньют долго не мог заснуть, и его короткий сон был неглубоким и чутким. Поэтому, когда дверь в его палату открылась, он моментально открыл глаза. В комнате было почти ничего не видно. Не привыкшими к темноте глазами он отчетливо видел только окно, через которое в помещение проникал холодный лунный свет. Он специально попросил не опускать жалюзи, чтобы ночью в случае бессонницы — к которой был готов — мог смотреть на ночное небо, по которому очень, очень соскучился. Ему повезло: в тот день было полнолуние, и, когда он наконец-то смог заснуть, из окна открывался живописный вид на ее почти белый, крупный шар. Но теперь, когда за окном бушевал шторм, луна почти полностью потонула в темных тучах, по стеклу отчаянно били тяжелые дождевые капли, а за спиной в дверном проеме стоял кто-то, в комнате царила поистине жуткая атмосфера, и он начинал жалеть о своей просьбе. Зато он был рад тому, что неопределенное количество времени назад, приноровившись свободно перемещать в пространстве руку с катетером, смог перевернуться набок. Человек стоял, не двигаясь. Или, возможно, он двигался, но бесшумно — и тогда Ньют не имел ни малейшего понятия о том, где находился этот некто. Если бы не щелчок открывшейся двери, он бы никогда не узнал, что в палате не один. Возможно, людей вообще было несколько. Ньют боялся. Он еще слабо понимал, что произошло в мире за три месяца его небытия. Он не пришел в себя окончательно и не был уверен, что вспомнил все детали своей жизни до комы — и понимал, что некоторые из них, провалившиеся в недра его прежнего, пораженного вирусом мозга, никогда не вернутся к нему — а потому не знал, есть ли в мире — есть ли в CURE — люди, желающие ему зла. Его пытка одиночеством и тоской длилась слишком долго, и теперь, впервые за долгое время сознательно вдохнув воздух полной грудью, больше всего на свете он хотел как можно дальше отложить свою следующую встречу с пустотой. Где-то на подкорке он обвинял себя в трусости. А на сознательном уровне — планировал, как ему быстро избавиться от трубки кислородного концентратора и катетера капельницы, дотянуться до вазы на столе, приложить ей — насколько хватит сил — по голове визитеру и убежать в любом направлении — Ньют никогда не был за пределами своей палаты и не знал, как устроено здание. Каждая мышца его ослабевшего тела была напряжена. Он ждал любого звука сзади: шагов, шороха, щелчка открывающегося ножа — если у незнакомого с собой огнестрельное оружие, все кончено — как сигнала к действию. Но в комнате была полная тишина, и Ньют начинал думать о том, что щелчок замка ему приснился или померещился. Он не терял бдительности и внимательно вслушивался в тишину. Как вдруг кто-то сделал шаг и закрыл за собой дверь — так же тихо. Сердце Ньюта бешено застучало. Волна облегчения накрыла его с головой, но он быстро догадался о том, что это мог быть обманный маневр, и решил, что если ему планируют причинить вред, то сделают это прямо сейчас. Он приготовился к нападению. Но никто не пытался его провести. Человек действительно вышел в коридор и медленно поплелся прочь. Ньют с удивлением понял, что без тени сомнения знает, кому принадлежат эти шаги. От его сонливости не осталось ни следа. — Томас! — он крикнул прежде, чем сам успел понять, что делает. Возможно, ему не стоило шуметь — он мог поднять охранников или разбудить других пациентов — но он не мог себя сдержать. Ньют не знал, был ли он услышан. Он резко привстал на кровати, из-за чего трубка капельницы дернулась, и он едва не сорвал с руки катетер; попытался снять с лица кислородные трубки, но затекшие, ослабевшие после комы руки не слушались его. Ньют понял, что не сможет подняться и догнать его. — Томас, черт тебя возьми! Вернись! — он выкрикнул снова, оставив попытки освободиться от трубок медицинской аппаратуры, и повернулся в сторону, чтобы включить лампочку над кроватью. Когда он развернулся к двери, за стеклом был виден темный силуэт. В следующую секунду дверь снова открылась, и в палату вошел Томас. В палату вошел Томми. Он остановился в дверном проеме с широко открытыми глазами, полными смятения и удивления. Ньют отметил, что он изменился: выражение его лица стало более усталым и хранило почти незаметную снаружи тоску, которая тем не менее не ускользнула от Ньюта. Он испытывал странную смесь эмоций. С одной стороны, его сердце по-прежнему быстро билось, во рту пересохло из-за пережитого страха и стресса. С другой — он смотрел на Томаса, и перед его глазами застыли моменты из прежней жизни — моменты, когда он видел Томми в последний раз, если не считать сегодняшнего полудня. Они перемешались друг с другом; картинки плыли и растворялись в его сознании, некоторые их фрагменты безвозвратно захоронились в чертогах его разума, но несколько фраз он помнил отчетливо. «Просто заткнись, чертов предатель! Ты не прочитал мою записку? Не можешь сделать для меня последнюю жалкую вещь?» «УБЕЙ МЕНЯ!» «Пожалуйста, Томми. Пожалуйста.» Эти слова он помнил лучше всего. Но все это почти не имело значения. Томми был здесь — он наконец-то был здесь, и Ньют был рад его видеть, пусть и при таких странных обстоятельствах. Томас стоял молча и просто смотрел на Ньюта, не зная, что сказать. — Заходи, — негромко сказал Ньют, твердо решив больше не шуметь. Томас осторожно закрыл за собой дверь, сделал пару несмелых шагов вперед и дошел до центра палаты, не решаясь подойти к Ньюту. Ньют хорошо понимал, почему. Он провел большое количество времени — он был уверен: оно исчислялось часами — думая о том, что теперь считает о нем Томас, и долго не мог заснуть. Минхо в красках ввел его в курс дела и с удовлетворением напомнил Ньюту его собственные слова, адресованные Томми. «Оставь меня! Хотя бы сейчас! Оставь меня в покое, Томми!» Томас привел к нему доктора Пэйдж и ушел — не то из-за присутствия Минхо, не то из-за нежелания приближаться к нему, не то из-за всего вместе. Между ним и Томми произошло очень много всего, что требовало долгого и тщательного обсуждения, и своими словами Ньют внес в ситуацию еще больше неопределенности, которая точно сыграла ему не на руку. Он не имел ни малейшего понятия о том, как их прокомментировать. Он никогда не раскроет Томми настоящий смысл этих слов. Ньют не был готов к разговору. Он совершенно не понимал, как себя вести, особенно сейчас, когда Томас свалился на него ночью, совершенно неожиданно. Все сценарии предстоящего диалога, которые он прокрутил у себя в голове, моментально испарились из его памяти. Ему внезапно показалось, что они вообще не имели ничего общего с реальностью. — Ну? — Ньют поднял брови и глазами указал Томасу на кресло. Он старался выглядеть непринужденно. У него не получалось — он перестарался, и в голосе проскользнула излишняя, неестественная твердость, которая могла еще больше напугать Томми. Ньют моментально пожалел о своей стратегии. Томас прошел к креслу, присел и отвел взгляд в стену. Ньют опустил глаза вниз, перебирая руками складки одеяла. На несколько секунд в палате воцарилась неловкая тишина, наполненная только приглушенными звуками бури за окном. — Я не знаю, что сказать, — тихо сказал Томас. Ньют повернулся в его сторону. Томас по-прежнему смотрел в стену, и Ньют понял, что, возможно, никогда прежде не замечал за ним такого взгляда. Разбитого, полного вины и сожаления. Ньют хотел заговорить, но Томас опередил его. — Я… не должен был делать… того, что сделал. Должен был настоять на своем. Забрать тебя оттуда. — Томас говорил с длинными паузами, с большой тяжестью подбирая слова. — Я думаю, ты был не в себе, когда говорил… те слова. И теперь… наверно, ты меня ненавидишь. Прости, я не должен был приходить, мне лучше… — Томми. Какой же ты идиот. Это было первое, что пришло ему в голову. Томас резко развернулся и посмотрел ему в глаза. Ньюту было очень больно вспоминать то, что произошло три месяца назад. Но он был готов. — Я… может, не совсем был в себе. Но я понимал, чего я хочу. Ты же читал записку, ты… думаю, ты читал блокнот. — «Томми. Томми поймет.» — Ты просто сделал то, что я просил тебя сделать. Лицо Томаса прояснилось — так, будто он ожидал услышать что угодно, кроме этого — но затем он снова помрачнел, пусть и меньше прежнего. — Я запутался, Ньют. — Я знаю, Томми. Я тоже. Томас опустил взгляд на колени и стал бессмысленно водить большим пальцем по ткани джинс. — Если бы я настоял… может, все сложилось бы иначе. Просто не могу представить, что было бы, если бы этот долбаный пистолет был заряжен. — Он сделал паузу, не поднимая глаз. Ньют знал об обстоятельствах того дня от доктора Пэйдж и Минхо, показания которых несколько разнились. — Месяц я был уверен в том, что ты мертв. Каждый день я просыпался и засыпал, слыша звук этого выстрела снова и снова. Я не мог рассказать Минхо, вообще никому. — Он отвел взгляд и посмотрел в окно; ночное небо начинало разъясняться. — А потом нам сказали, что ты жив. Тебя спасли. Даже если бы я не… выстрелил, тебя бы все равно забрали и вылечили. Понимаешь, Ньют? Я не должен был стрелять. Ньют замер. — Что? Губы Томаса исказились в едва заметной кислой улыбке, которая исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. — Я узнал об этом позже. WICKED следили за тобой. Ты догадывался, я читал твои записи. Сердце Ньюта пропустило удар. При упоминании блокнота тон Томаса ничуть не изменился. Он не знал, расстраиваться ему или радоваться тому, что Томми не понял. Томас продолжил. — Когда ты остался один, они хотели забрать тебя, но пришел я. И если бы я хоть немного задержался, ничего из этого бы не случилось. А если бы в пистолете были патроны… все было бы кончено. В комнате повисла тишина. По окну барабанил дождь; луна светила чуть ярче — с неба немного разошлись облака. Что-то больно кольнуло в груди у Ньюта. Он действительно знал, что за ним следят — но не понимал, почему — и не задумывался об этом, потому что не считал это важным. Ньют был уверен в том, что безнадежен. Еще немного — и он преступил бы границу безумия, после чего уже никто не смог бы ему помочь. В этом он тоже не сомневался. Лекарством и близко не пахло. Хотя откуда, на самом деле, ему было знать? Он сбежал от друзей и был отрезан от внешнего мира. Он отказывался от помощи. Ньют просто смирился с тем, что умрет — но прежде, чем это случится, его мозг навсегда завянет и обуглится. А теперь оказалось, что он мог не бежать, не скрываться, не прогонять своих друзей. Он мог не просить Томми убить его. Томас был прав — все могло произойти иначе. Где-то в другой вселенной не случилось этого недоразумения с невыстрелившим пистолетом, и больше всего на свете Ньют хотел оказаться в ней. Его голова кружилась. Томас поставил локти на колени и закрыл руками лицо, простонав в ладони. Ньют понимал его чувства. Это был тяжелый выдох человека, которому на шею еще долгое время назад повесили тяжелый камень и заставили бесцельно тащить его за собой всюду. И Ньют честно не знал, кому из них пришлось тяжелее за эти три месяца: ему, который был заперт в своем сознании наедине с бесконечными тоскливыми воспоминаниями — или Томми, который провел это время в полной уверенности в том, что он убийца и предатель, не имея возможности избавиться от этого груза и наблюдая последствия своих действий в виде него, лежащего без сознания на кровати в медицинском крыле. Теперь Ньют чувствовал вину за ту злосчастную записку, потому что его сердце обливалось кровью, когда он смотрел на Томми — такого Томми, каким он почти никогда не видел его прежде. Ньюту хотелось кричать. Они оба стыдили себя за то, в чем не были виноваты. Все было сложно. Очень сложно. Ньют протянул руку и положил ее на плечо Томаса, впервые за три долгих месяца почувствовав тепло его тела. — Томми, посмотри на меня. Томас поднял глаза на него, подперев лицо руками. Ньют собрал в себе все силы для того, чтобы слабо улыбнуться. Он попытался вложить в эту улыбку всю теплоту, которую мог собрать, все сочувствие, которое он испытывал к Томми. Улыбка все равно вышла грустной. На Ньюта со всей тяжестью обрушилось сожаление о необратимости времени. Еще никогда прежде, как сейчас, он так сильно не желал прокрутить часовую стрелку на много, много часов назад. Заставить себя прежнего поверить в то, что ему можно помочь. Поверить в то, что лекарство реально. Поверить в то, что WICKED — хороший, что далось бы ему с огромным трудом. Заставить себя притупить свое безрассудное упрямство — теперь его поступки казались ему результатом собственного слепого упорства, которое заслуживало порицания. Тогда все сложилось бы иначе. Тогда им обоим не пришлось бы пройти через это тяжелое испытание. Но время было не вернуть, прошлое — не изменить. — Не вини себя. Откуда тебе было знать? Ты сделал так, как я тебя просил, и поступил, как хороший друг. Ты поступил правильно. Ньют продолжал смотреть на Томаса — поникшего и грустного. Ньют вздохнул и убрал руку с его плеча. — Я… мне тоже больно. Я тоже сожалею о том, что случилось. Может, мы могли бы избежать всего этого, но… Он сделал паузу и посмотрел в окно. Дождь прекратился, но на улице по-прежнему стоял сильный ветер. — Ты знаешь, что никто не забирал меня из Берга, я сбежал сам. Томас прочитал его блокнот. Ньют написал об этом на самой первой странице. — Томми, я не хотел, чтобы вы смотрели, как я медленно схожу с ума. Не хотел потерять контроль над собой, причинить вам вред, а потом очнуться и понять, что сделал непоправимое. Я боялся за вас и за себя, поэтому ушел. И меньше всего в жизни я хотел перейти черту, за которой — полное безумие. Это худший способ умереть. Когда мы сбегали из корпуса WICKED, я понял, что начинаю терять возможность сдерживать себя. Все началось примерно тогда. Я принял решение и написал ту записку. Ньют нахмурился. — Думаешь, я написал ее не подумав? Нет, я долго думал, ввязывать ли тебя в это. Я представлял, насколько тяжело тебе будет… исполнить мою просьбу. Но, наверное, я побыл эгоистом. Я доверял тебе тогда, Томми, и доверяю сейчас. Ньют посмотрел на Томаса, который смотрел на него со смесью изумления и тоски. В этот раз он не нашел в себе сил улыбнуться. — Мне… мне очень жаль. Правда. Мне жаль, что я заставил тебя это сделать. Но… больше всего я боялся того, что сойду с ума и сделаю что-то очень, очень плохое, если мы встретимся. На его глазах навернулись слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Я не хотел, чтобы ты… вы видели меня таким. Я подумал, что правильно будет уйти, и, честно, я все еще так думаю. Мы не можем повернуть время вспять. Мы оба сделали то, что сделали, Томми. Ньют не справился. По его щеке покатилась одинокая слеза; глаза заблестели в свете лампы, и его голос дрогнул. — Просто знай, что… я не виню тебя ни в чем. Ты поступил правильно. Я… наверное, я не смог бы сделать того, что сделал для меня ты. Никогда. На одеяло Ньюта капнула еще одна слеза, его сердце сжалось, глаза потухли. Томас молчал, не зная, что сказать. Несколько секунд он смотрел на Ньюта, который отвернулся, чтобы он не видел его слез. Томас заговорил очень тихо. — Ньют. Он не повернулся. — Ньют, — повторил Томас, но тот никак не отреагировал. Томас поднялся с кресла и присел на край его кровати. — Это все просто… кошмарно. Ты не заслужил ничего из этого. Мы так переживали, когда поняли, что тебя нет. Когда я прочитал записку… я… Он не продолжил мысль. Его глаза защипало. — Ты винишь себя. Незаслуженно. Ты не должен себя винить. Ты не виноват, Ньют. Ты ни в чем не виноват. Ты сделал тяжелый выбор. От тебя ничего не зависело. Он сглотнул, чувствуя подступающие слезы. — Ты не виноват, — повторил он чуть тише. Несколько секунд Ньют молчал. Потом он всхлипнул и наконец-то повернулся. Его глаза были красными, заплаканными, по щекам вниз бежали дорожки слез. Он выглядел совершенно несчастным и изможденным; плечи его поникли, руки тряслись, дыхание стало рваным. Ньют долго смотрел в глаза Томми, и его собственные глаза вновь наполнились слезами. — Ты тоже не виноват, — прошептал Ньют. Они молча смотрели — Томас на Ньюта, Ньют на Томми. А потом кинулись в объятия друг друга. Ньют уткнулся в его футболку и разрыдался на его плече, как маленький ребенок. Томас не понял, когда сам начал плакать. Так они просидели долго. Хлынули слезы, которые Томас держал в себе три месяца; хлынули слезы, которые Ньют держал в себе, пока сходил с ума, оставленный друзьями по собственной просьбе. Все, что они так долго хранили под замком, — оба — из-за одиночества, физического и внутреннего, — вылилось наружу. Томас жалел Ньюта. Ньют жалел Томми. Они оба жалели самих себя. И оба не думали ни о чем — слезы текли сами по себе бесконечным потоком так, будто где-то прорвало огромную плотину, которая сдерживала всю тяжесть, тоску и грусть, накопленную ими за долгие месяцы. Ньют захлебывался слезами и глотал ртом воздух, со всей доступной его больному организму силой цеплялся за Томми, как за якорь. За окном снова начался дождь — слабый, моросящий, и тихо застучал по стеклу. Луна светила необыкновенно ярко; тучи вдалеке рассеялись, предоставляя ей место на небе, а ее свету — путь к окну палаты Ньюта — палаты номер 3. Ветер ослаб, и далеко за луной стали видны крошечные звезды — для того, чтобы совсем скоро раствориться в рассвете. Кислородная трубка Ньюта давила в плечо Томаса, но он не замечал боли. Когда они отстранились друг от друга, и Томас, и Ньют чувствовали себя так, будто с плеч каждого из них упал тяжелый, увесистый камень. Совершенно неожиданно для самих себя оба улыбнулись. — Забыли? — спросил Ньют. — Забыли, — согласился Томас. Конечно, они никогда не смогут забыть. Голова Ньюта ужасно болела и кружилась; он устал, его ослабевший организм требовал покоя. Он был совершенно несчастен, но ему стало существенно лучше. — Ньют, есть вопрос. Сердце Ньюта пропустило удар — он заранее знал, что это за вопрос. — Да? — Почему ты прогнал меня, когда очнулся? Я думал, что ты не хочешь меня видеть. Ньют повернулся к Томасу в профиль — так, чтобы выражение его лица было нечитаемым для Томми. Он боялся этого вопроса, потому что не знал, как на него ответить. Но он понимал, что не сможет его избежать. — Да, Минхо сказал мне… Я не знаю, Томми. Я сам ничего не помню, просто… Это была ложь. Ложь во благо. Во благо их обоих. — …просто знай, что это не имеет ничего общего с ненавистью. Клянусь. Я не мог сказать такого всерьез. Я не ненавижу тебя, Томми. А это была чистейшая правда. Томас задумался — наверное, почуяв неладное — но не стал задавать лишних вопросов. — Хорошо, — просто добавил он. — Я рад, что мы все обсудили. Очень. — Я тоже. Спасибо, Томми. Томас улыбнулся и похлопал его по плечу. — Я пойду. Пора спать. Ньют кивнул. Томас поднялся, но, прежде чем покинуть палату, закрыл форточку окна. — Тебя продует. Спокойной ночи, Ньют. И он ушел, осторожно закрыв за собой дверь палаты номер 3. Только в коридоре Томас задастся вопросом о том, как Ньют понял, что в палату вошел именно он.

* * *

Еще какое-то время Ньют лежал в абсолютно темной комнате, смотря в потолок. Он чувствовал себя плохо — у него болела голова, все тело ослабело, потяжелело — но ему было спокойно. Он чувствовал себя плохо — но он улыбался. Смотрел в потолок и действительно улыбался. Его мысли ужасно путались, плавали вокруг него. Из всех них он держал в голове только одну. Только ее. Томми никогда не поймет, — подумал Ньют. Это к лучшему. Ньют закрыл глаза и быстро провалился в глубокий сон.