Turning Page

Болезнь прогрессирует. Я начинаю терять контроль. Не могу сдерживать агрессию, вспыльчив. Многое смазывается в памяти. Прямо сейчас, например, я с трудом могу вспомнить, куда уходил минут двадцать назад. Помню только то, как возвращался. Все в тумане, буквально в тумане. Кейша очень добра ко мне. Я благодарен ей, ведь, если бы не она, думаю, я бы окончательно съехал с катушек. Знаю ее несколько дней, но чувствую с ней какое-то родство… необъяснимо. Может, просто потому, что мы с ней в одной лодке. Нас обоих рано или поздно ждет одно и то же. Ко мне возвращаются воспоминания. Это невыносимо. Может, в следующий раз напишу. Сейчас даже думать об этом не хочу. Просто какое-то чертово издевательство. Я устал. Не знаю, чего хочу. Ничего. Хочу, чтобы у друзей все было хорошо. Только этого. Дальше вниз по краю страницы спускалась черта, продавленная на бумаге с такой силой, что местами лист порвался. Чертов вирус. Чертова жизнь!!! Я так хочу назад. В этот долбаный Берг. Да куда угодно отсюда. Так хочу увидеть Томми, Минхо и всех остальных. Но так лучше, так правда лучше. Мне осталось недолго. Скоро я стану одним из них, и это Было пропущено несколько строк. пугает Надеюсь, они найдут это долбаное лекарство. Во всем виноват WICKED. Какой ублюдок придумал, что WICKED — хороший? Это из-за них я здесь, моя жизнь испорчена из-за них, и если она испорчена ради ничего, то Следующие слова — на новой строке — были написаны слабо, перо в руках пишущего, очевидно, сильно дрожало. Я ничего не сделаю. Не могу ничего сделать и никогда не Местами текст плыл. Страница была закапана слезами. Внизу, на самой последней строчке, была написана фраза, которой заканчивалась запись того дня. Я так скучаю. Томас закрыл блокнот в мягкой кожаной обложке и положил его в ящик прикроватной тумбочки, прикрыв его случайными исписанными бумагами и документами. Никто не стал бы копаться в его вещах — никто бы не смог зайти в его комнату без карты-ключа — но Томасу всегда казалось, что блокнот недостаточно защищен. Он берег его — грязный, с оборванными краями страниц. Корешок был потрепан снизу, по задней стороне обложки тянулась глубокая царапина. Томас не пытался почистить блокнот или починить его. Вся грязь и повреждения были частью его истории. А значит, истории Ньюта. Томас выключил лампу, откинулся на подушку и уставился в потолок. Он не мог заснуть. Картинки из прошлого проносились перед его глазами с такой скоростью, что ему казалось, будто он в лихорадочном бреду. Он и Минхо — первые, кто проходит плоский переход с «безопасного убежища» в центр CURE. Ава Пейдж, сопровождаемая неизвестными Томасу людьми в белых халатах и охраной, ведет их из подвального этажа — где спрятана дверь прохода — по бесконечным коридорам. Прямо, налево, прямо, снова налево. Лифт и его сигнал, оповещающий о том, что они приехали на первый этаж — в медицинское крыло. Они проходят мимо главного холла и регистрационной стойки. Коридоры не кончаются — все одинаково белые, освещенные одинаково белым светом длинных плоских ламп на потолке, с идеально вымытыми блестящими полами. Томас и Минхо хотят бежать сломя голову, чтобы скорее увидеть Ньюта, удостовериться в том, что он не умер за то время, что их ведут: сотрудники CURE сразу сказали им о том, что Ньют по-прежнему на грани смерти, и спасти его во второй раз вряд ли удастся. Томас буквально сходит с ума и на лице Минхо читает ту же безумную тревогу, нетерпение и страх — страх перед тем, что они могут не успеть увидеть Ньюта снова. Они торопят Пейдж, торопят ее коллег. Им кажется, что они идут слишком медленно. Коридоры больничного крыла напоминают им о Лабиринте. И они хотят бежать по нему так, будто двери в Глэйд вот-вот закроются. Они проходят через широкую двойную дверь. За громким стуком собственных сердец и непонятным шумом в ушах Томас и Минхо слышат что-то про палату номер 3. Расталкивая с пути своих сопроводителей, они буквально вламываются в стеклянную дверь. Окно. Стол. Кресло. Медицинская аппаратура. Все это Томас и Минхо увидят существенно позже. Сейчас они видят только постель, вокруг которой стоят несколько человек медицинского персонала. Кто-то кричит: «Ньют! Ньют!». Томас не слышит ничего, кроме шума в ушах — все голоса вокруг, писк аппарата ЭКГ, крики врачей и охранников сливаются воедино — и не понимает, что кричит он сам. Он и Минхо расталкивают врачей и наконец-то видят его. Ньюта. Нет, на кровати лежит кто-то, лишь отдаленно похожий на Ньюта, которого они оба помнили — даже Томас, который последним видел его, изуродованного болезнью, во Дворце, не узнаёт его. На него надета кислородная маска, от которой к концентратору тянется широкая гофрированная трубка. Маска полностью закрывает нижнюю часть лица Ньюта, но все, что видно за ее пределами, вызывает у Томаса ужас. Лоб Ньюта покрыт испариной, щеки глубоко впали, ключицы выступили, кожа смертельно побледнела. Лицо рассекают еще не рассосавшиеся следы темно-синих вен, которые тянутся к ушам, сползают вниз по шее и прячутся за его одеждой; по правой половине лица бежит от края глаза и прячется под маску недавно зашитый шрам, по обе стороны от которого — глубокие царапины, уже почти зажившие. В палате поднимается шум. Говорит доктор Пейдж, говорят охранники, говорят врачи. Ни Томас, ни Минхо не слышат ничего. Все их внимание сконцентрировано на человеке, лежащем на койке перед ними — на ком-то, напоминающем Ньюта. Томаса берут за локоть — он не задумываясь вырывает руку, но его хватают снова — в этот раз сильнее — и оттягивают назад, прочь от постели. Это Пейдж. — Томас! Томас, послушай меня, — говорит ему доктор Пейдж. Ее голос ровен, спокоен, однако в нем чувствуется сталь. Томаса злит ее кажущееся равнодушие. — Томас, — повторяет Пейдж чуть тверже. — Что? — он поворачивается к ней, почти выкрикивает, не контролируя громкость и тон своего голоса. Он зол. Он хочет, чтобы все люди ушли отсюда и оставили его и Минхо вместе с Ньютом. Выражение лица Авы Пейдж остается ровным — и это раздражает Томаса еще больше. — Вам обоим нужно успокоиться. Ньюту сейчас нужна тишина и отдых. Ведите себя смирно. Томас молча смотрит на нее несколько секунд, и кровь начинает закипать в его жилах — он чувствует это на физическом уровне. — Успокоиться? Вы его видели? Как мы можем смотреть на него спокойно? — глаза Томаса широко открыты, во взгляде бушует разгоревшийся костер. Совершенно теряя возможность себя контролировать, он выдергивает локоть из ее хватки. — Он умирает! Доктор Пейдж хмурится, и ее взгляд становится холоднее, строже. — Мы ожидали, что вы оба, — за спиной Пейдж охранники держат Минхо за оба локтя, не давая ему подойти ближе к Ньюту, — поведете себя так, но все же надеялись на ваше благоразумие. Вот именно, Томас, Ньют умирает. И если вы сейчас же не угомонитесь, ему может стать хуже. Она разворачивается к Минхо. — Одна попытка причинить кому-либо из присутствующих здесь вред — и ты больше не будешь допущен в эту палату, Минхо, — она произносит железно. — Это понятно? Минхо смотрит на нее, не говоря ни слова, не кивая — не выражает никаких знаков согласия или несогласия. Он тяжело дышит из-за безуспешных попыток отбиться от охраны, его глаза горят. Томас знает, что в голове Минхо самопроизвольно включился режим боя и что в тех случаях, когда это происходит, он борется до тех пор, пока у него не закончатся силы. Но в этот раз в нем что-то беззвучно щелкнуло, и тормоза сработали. На лице Минхо это никак не отражается, но Томас абсолютно уверен в своей правоте: в нем изменилось что-то невидимое глазу. Кроме того, он знает: Минхо ни за какие деньги не озвучит то, что может подтвердить его неправоту. А потому, если Пейдж захочет добиться его уступки, их сегодняшняя встреча с Ньютом имеет все шансы оказаться последней. Но Пейдж либо так же, как и Томас, увидела в глубине души Минхо смирение, либо решила довериться ему и дать ему шанс — что, впрочем, маловероятно после сцены, которую устроил Минхо за несколько секунд пребывания в палате номер 3. — Коллеги, отпустите его и покиньте помещение. Пусть мальчики побудут с ним наедине. Голоса врачей постепенно затихают, и в палате воцаряется тишина. Никто не решается уйти. — Мы не можем оставить Ньюта, доктор Пейдж, таково указание, — возражает темноволосый мужчина-врач в очках. В его голосе нет ни капли протеста, его слова — констатация факта: он не уйдет, поскольку приказ не покидать Ньюта, очевидно, поступил от кого-то более высокопоставленного, чем Ава Пейдж. — Во всяком случае, в течение месяца я должен находиться здесь круглосуточно. Кроме того, этот буйный молодой человек… — Он был предупрежден. Мужчина качает головой. — Я остаюсь здесь. — В таком случае, остальные свободны. Томас и Минхо, у вас есть пять минут. От ее спокойствия не остается ни следа. Она говорит тоном, не терпящим возражений. Врачи переглядываются друг с другом, молча смотрят на мужчину — ждут разрешения. Мужчина не успевает ответить на их немой вопрос — ответ на него дает доктор Пейдж. — Пожалуйста, коллеги, покиньте палату. Это не займет много времени. Люди в белых халатах тихо переговариваются и спустя несколько секунд выходят из комнаты. За ними выходит охрана. В палате остаются только пятеро: доктор Пейдж, неизвестный мужчина, Томас, Минхо и Ньют. — Доктор Хэмилтон, — Ава Пейдж обращается к мужчине, — не случится ничего страшного, если вы на пять минут выйдете в коридор. Стена стеклянная — вы можете наблюдать снаружи. Хэмилтон скрещивает руки на груди. — Вы не вправе давать мне такие указания, Ава. Вы знаете, что я не могу рисковать. Он обращается к ней по имени, и выражение лица доктора Пейдж нисколько не меняется. Томас заключает, что они на равных. Но тогда почему персонал медицинского отделения и охрана послушались Пейдж, а не Хэмилтона? Он узнает об этом позже. На несколько секунд в палате воцаряется тишина, прерываемая только сигналом аппарата ЭКГ, пишущего сердечный ритм лежащего на койке Ньюта. Пейдж внимательно смотрит на доктора Хэмилтона, оценивая ситуацию — и снова лицо ее становится нечитаемым; Хэмилтон, в свою очередь, заметно напрягается, и его взгляд темнеет. — Хорошо, Натан, — парирует Пейдж. — В таком случае я взываю к вашей человечности и прошу вас отойти в сторону, чтобы у Томаса и Минхо было свободное пространство. В воздухе чувствуется напряжение. События развиваются настолько быстро, что Томас не успевает осознать, что чувствует. Пару минут назад кровь закипала в его жилах от злости и раздражения, он был готов выругаться на Пейдж за медлительность и равнодушие — а теперь он с благодарностью и удивлением наблюдает за разворачивающейся перед ним сценой. Пока он не знает, кто такой Натан Хэмилтон. Но он знает только одно — Натан Хэмилтон не в восторге от Авы Пейдж, и это взаимно. — Будем считать, что моя человечность вас услышала, — едко отвечает Хэмилтон, больше не скрывая своего раздражения, и уступает — отходит к стене. — Пять минут пошли. Доктор Пейдж со строгостью смотрит сначала на Томаса, затем на Минхо. В ее взгляде Томас читает отчетливое «это далось мне слишком дорого. Не смейте меня подвести». — Не делайте ничего для того, чтобы ваш визит в эту палату стал последним, — она озвучивает свое молчаливое предупреждение и выходит из комнаты, осторожно закрывая за собой прозрачную стеклянную дверь. Томасу кажется, что Хэмилтон, оказавшись на ее месте, напротив, захлопнул бы дверь с силой. Томас оборачивается — в коридоре напротив входа в палату стоят трое врачей, вышедших отсюда с минуту назад, и сама Пейдж. В комнате — снова тишина. Минхо и Томас, совершенно сбитые с толку, смотрят на доктора Натана Хэмилтона. Он стоит возле противоположной от них стены, его руки по-прежнему скрещены на груди. Хэмилтон не очень молод: на вид Томас даёт ему чуть больше сорока лет. Темно-русые волосы идеально уложены и блестят в белом свете лампы, на носу — очки в тонкой прямоугольной оправе. На нем — голубой именной халат с нашивкой на груди: «Доктор Н. Дж. Хэмилтон, главный врач C.U.R.E.» — Кто вы такой? — спрашивает Минхо. Его голос пропитан злостью — не то вызванной прошедшей сценой и еще не исчезнувшей, не то только что родившейся — к Натану Хэмилтону. — Не думаю, что у вас есть время задавать вопросы, молодой человек, — холодно отвечает доктор. Минхо хочет что-то ответить, но Томас быстро сокращает расстояние между ними и довольно грубо — из-за напряжения — берет его за плечо. — Он прав, — говорит Томас и чувствует в своём собственном голосе желчь. Его гнев притуплен благодарностью Пейдж за ее поступок, но злость не просто по-прежнему жива в нем — она снова начинает нарастать, поскольку Натан Хэмилтон очень, очень не нравится Томасу. — Все вопросы зададим потом. Если бы ситуация развернулась иначе, Томас точно не оставил бы Хэмилтона в покое так просто. Но ему и Минхо был выдвинут ультиматум — и если вступление в прямую конфронтацию с Хэмилтоном может привести к тому, что их лишат возможности посещать Ньюта, он не задумываясь сделает выбор в пользу отказа от проявления агрессии. Минхо существенно вспыльчивее, чем Томас, но — он уверен — охладившись, Минхо поступил бы точно так же. Только времени охлаждаться нет. Перед ними на кровати лежит Ньют, и у них мало времени. Что они собираются делать — они не знают и не думают об этом. Думать тоже нет времени. Томас подходит к кровати и снова заглядывает Ньюту в лицо. Его сердце пронзает физическая боль. Он мог бы не знать от доктора Пейдж о том, что Ньют балансирует между жизнью и смертью — ему достаточно было бы просто его увидеть. Смотря на него — истощенного болезнью, исхудавшего и побледневшего — он думает только об одном. Удастся ли ему когда-нибудь еще поговорить с Ньютом? Вместе с этой мыслью приходит чувство вины, оставленное его памятью на время спешки, тревоги и злости, и ударяет по нему ещё сильнее. Все это с Ньютом сделал он. Через несколько дней Натан Хэмилтон сообщит ему об обстоятельствах того дня, в который Томас сделал тот самый роковой выстрел, со стороны сотрудников бывшего WICKED. В тот же день из недоверия к главному врачу он обратится к Пейдж, которая подтвердит эту информацию. В тот же день о выстреле узнает Минхо. И тогда Томас будет убит — этот удар станет для него фатальным. Он придёт в свою комнату — ещё не имея карты-ключа от балкона технического этажа, куда впоследствии будет приходить в моменты глубокой тоски — упадёт лицом в подушку и разрыдается.

***

Томас перевернулся набок, лицом к двери. Еще какое-то время он лежал в абсолютно темной комнате, смотря на бесполезную картину на стене. Он чувствовал себя плохо — воспоминания нахлынули на него тяжёлой, солёной волной — и он был подавлен. Он чувствовал себя плохо — но вместе с болью, принесенной ему воспоминаниями, в глубине души он чувствовал странное спокойствие, уверенность в том, что со временем — медленно, но верно — что-то, хоть что-то наконец-то изменится к лучшему. Его мысли ужасно путались, плавали вокруг него. Из всех них он держал в голове только одну. Только ее. Ньют вернулся, — подумал Томас. Он так долго этого ждал и так долго в это не верил. Томас закрыл глаза и спустя некоторое время наконец-то провалился в сон.