Pray For Demons

Никто из нас не выбирает, где родиться и с кем расти первые годы своей жизни. Получается так, как получается, и мы имеем то, что имеем: иногда в одной семье рождаются совершенно разные дети. И задача их родителей — сделать всё для того, чтобы, несмотря на все их различия, они сосуществовали в мире — и мирились с чужими недостатками. Во всяком случае, именно так считает Лора Дан: она положила на это нехилую такую часть своей жизни, стараясь воспитывать своих детей так, чтобы они остались близкими друг другу людьми, даже если порой бесят друг друга до невозможности. Так и с её свекровью, — бабулей Элизабет, — они с Лорой частенько не понимают друг друга. Её сын сказал бы: не переваривают. Дефект организма, пищевая аллергия — лучше даже не пробовать. Но так уж вышло: сначала они полюбили одного человека — Билла; будущего мужа Лоры и сына Элизабет. И, конечно, Элизабет полюбила его первой. И, конечно, Элизабет знает его лучше. И, конечно, Элизабет виднее... — Ну, ты не пьёшь, а я выпью, — раздаётся смешок над ухом Тайлера, а потом чья-то рука вытаскивает из его пальцев фляжку. — По глоточку можно, да, мам? Лора Дан точно знает: всё, что вы скажете, может быть использовано против вас далеко не только в суде. Эту простую истину знает любая мать: тебя могут услышать в самый неподходящий момент, когда уже поздно говорить, что передумала, и что это касалось вовсе не её детей — тем более несовершеннолетних. Джордану двадцать, у него кудрявые, вьющиеся волосы и улыбка Билла, от которой у Лоры когда-то замирало сердце, и, видя которую, её можно уговорить на всё, что угодно. Не говорите Биллу — но эта улыбка всё так же действует на Лору: теперь, когда Билл стал старше и морщин на его лице прибавилось, и теперь, когда этой самой улыбкой улыбается ещё и... — Джордан, — тянет Лора. В её голосе — укор и негодование, в её голосе — смирение и нежность; все стадии принятия в одном имени. Джош широко улыбается, притягивая к себе Тайлера ещё ближе — он всеми силами старается защищать своё. Эти жесты, эти привычки так хорошо знакомы Лоре — она готова сделать для любого из своей семьи то же, что делает сейчас Джош для Тайлера. — Да, кстати, привет, я Джордан, — смеётся он, протягивая Тайлеру правую руку, пока пальцы левой отвинчивают крышечку фляги. — Бабуль, а что там? Улыбка на лице бабули Элизабет становится такой же таинственной и загадочной, какой была ещё лет пятнадцать назад, когда она притаскивала внукам подарки на праздники. Шуршащая цветная упаковка, бумажные банты; каждый раз это было что-то особенное. — Открой — и узнаешь, — фраза, возвращающая в прошлое семью Дан. Так Джордан раскрывал коробку со своим подарком, так Джош засовывал голову в шуршащий бумажный пакет с рождественским принтом. Так Эшли кидалась сначала бабуле на шею, предпочитая оттянуть момент распаковки. Так Эбби без всяких угрызений совести рвала бумажную упаковку. Ну, с тех пор дети Лоры выросли — и их желания изменились. Больше никаких железных дорог и книжек с цветными картинками. Лора наблюдает, как Джордан пожимает руку Тайлера, и как Эшли с разбегу повисает на спине Джордана сзади. Лора замечает свою старшую дочь ещё издали, Лора видит, как она смотрит на Джоша — и Тайлера — и как смещается правее, чтобы стиснуть первым именно Джордана, хотя они виделись ещё утром. Джордан едва успевает проглотить то адское пойло и выпустить руку Тайлера, так что он только смеётся, стараясь удержать руку, чтобы не расплескать содержимое фляги. — Тайлер, — представляется, наконец, Тайлер, так, словно и понятия не имеет, что в последние несколько дней всё семейство Дан только и говорит, что о нём — а, может, и правда не имеет. Выглядит всё ещё очень смущённым, выдаёт слова с задержкой, и с таким взглядом смотрит на Джоша, когда он машинально заслоняет его собой — чтобы если содержимое фляжки и расплескалось, то попало не на его рубашку. Лора готова поклясться, что рубашка принадлежит Джошу — и что во взгляде Тайлера столько любви, что можно захлебнуться. Лора им даже немного завидует — ровно до момента, пока Эшли не хватает всё ещё зависшую в воздухе руку Тайлера и несколько раз встряхивает. Вторая её рука всё ещё держится за шею Джордана, и она всё ещё висит на нём, так и здоровается с Тайлером, прежде, чем выхватить у брата фляжку. — Привет, Тайлер, — смеётся она. — Наконец-то мы тебя увидели. А я — Эшли. По глоточку — за знакомство, Эшли тоже его делает, этот маленький глоток — пьёт и даже не морщится. Лоре даже любопытно: что же именно налито во фляжку, и есть только один способ это узнать. Выпить самой — а потом передать фляжку дальше. Никто из нас не выбирает, в какой семье родиться, но всем нам иногда хочется чувствовать себя среди своих — безусловное принятие, абсолютная любовь, дьявольская преданность. Лора Дан делает большой глоток лимонадной шипучки, налитой во фляжку, кашляет от неожиданности, и, с выражением лица, мол, чертовски крепкая штука, отдаёт фляжку Джошу. Бабуля Элизабет заговорщически подмигивает ей, и Лора улыбается. Она думает, что может сделать Джоша немножко счастливее — просто сделав Тайлера частью их семьи, приняв его просто потому, что Джош любит его. А он любит — Лора Дан хорошо знает своего сына. И Лора гордится им, когда он бесстрашно делает большой глоток, хрипло смеётся, коротко качая головой, и поит Тайлера из своих рук. И Тайлер больше не пытается выдать новых отговорок или напомнить, что не пьёт алкоголь — Тайлер доверяет Джошу, и это доверие Лора может ощутить почти физически — лёгким покалыванием в кончиках пальцев, теплом в верхней части затылка и уголками губ, которые сами собой поднимаются вверх. Доверие — это важно, и кому ещё доверять, как не самым близким — своей семье? Хотя, конечно, эта история не о семье. И уж точно — не о доверии. Она о Тайлере Джозефе, который так и не доверил пока одну из своих тайн Джошу, но доверил себя самого несколько часов назад. Ночью. Вернёмся немного назад, новая перемотка — в момент, где горячее дыхание Тайлера щекочет Джошу шею, и тяжёлые шаги Джоша раздаются по коридору, и Джош несёт Тайлера на руках к себе. В момент, где они остаются одни в комнате — потому что воображаемый Джош решил остаться на кухне. Тайлер не спрашивает, почему: может, хочет обеспечить им немного личного пространства, может, хочет пообщаться с Роем и занять диван, чтобы этот бродячий кот спал у него в ногах. Тайлер вообще ничего не говорит, только тянет Джоша на себя, не отпуская, когда он опускает его на кровать. Тайлер помнит, как Джош сказал ему — ещё несколько дней назад — что они будут спать. Тайлер помнит, как сводило низ живота обжигающей волной каждый раз, когда он думал об этом — сейчас обжигает, сейчас думает, сейчас сводит внутри всё, от того, как Джош ложится, почти придавливая его собой к постели. Тайлер думает: пора. Думает: самое время. Тайлер хочет этого — так, иногда боишься высоты лишь потому, что подойдя к самому краю и глядя вниз, тебе очень хочется прыгнуть. Во рту становится сухо — язык кажется куском наждачки. Джош кажется пробудившимся вулканом. Тайлер сам себе кажется — не грешником и не мучеником, но даром, который преподносится на алтаре древним богам. Богу. Дьяволу. Тайлер не то, что покрывается мурашками весь, с головы до ног — ему кажется, что он целиком одна большая мурашка. — Я здесь, — выдыхает Джош где-то над ухом Тайлера. Слышно по голосу, как он улыбается, она ощущается в воздухе — эта его улыбка, кажется, всеми этими чувствами, просачивающимися наружу, можно задохнуться, захлебнуться; Тайлер шумно вдыхает их, как отраву, или как индийские благовония, как наркотик с успокаивающим и одновременно возбуждающим эффектом. Тайлер дышит им, Джошем, его запахом, этой адской расплавленной реальностью, утыкаясь носом в горячую кожу, напоминающую ему своим теплом о поверхности солнца. Пальцы путаются в розовых волосах, пальцы опускаются ниже, от затылка к загривку, к шее, подушечки вот-вот расплавятся. Тайлер думает, это в какой-то степени даже везение — никаких отпечатков, идеальный преступник. Тайлер думает, что готов пожертвовать подушечками пальцев и пальцами — даже если это будет означать, что он больше не возьмёт в руки гитару и не притронется к клавишам — лишь бы Джош остался. Тайлер думает, что не станет спрашивать — ему наплевать на то, что происходит вокруг, по большому счёту; наплевать на то, видит ли воображаемого Джоша эта команда Дьявола, состоящая из Барри, Джимми и бродячего дредастого кота Роя. Наплевать даже на то, кем на самом деле является Джош — и кем является его воображаемая копия. Наплевать на Ника, который не отвечает, наплевать на Криса, который ещё в апреле сказал, что они оба уйдут. Лишь бы только... — Не уходи, — выдыхает Тайлер, и его ладони скользят ниже, по чёрной хлопковой ткани футболки Джоша; даже через неё ощущается жар. Джош смеётся, опуская голову, его губы скользят по щеке Тайлера. Вообще-то, Тайлер помнит: он уже просил об этом. Просил точно так же, в его квартире, в его постели, и Джош уже смеялся над этим, и уже говорил, что не уйдёт — хотя бы потому, что глупо уходить из собственного дома. Тайлер помнит о том, что говорил Рой: это цикл. Круг замыкается. Тайлеру плевать, он закрывает рот Джоша своим, не давая ему повторить ту же шутку снова. Это не поцелуй — это отчаянная молитва, беззвучная, безмолвная, одними губами прямо в горячий рот. Их языки соприкасаются, сплетаются, Тайлер глухо стонет сквозь поцелуй. Глаза Джоша, даже закрытые, смеются. — Я здесь, — повторяет Джош, когда отстраняется — совсем чуть-чуть, только чтобы выдохнуть это, только чтобы посмотреть Тайлеру в глаза. Ему не обязательно заглядывать в его лицо, чтобы знать, что щёки Тайлера горят. Не обязательно смотреть, чтобы знать, что Тайлер смущается. Не обязательно спрашивать, не обязательно выяснять, чтобы знать, чего именно Тайлер хочет. Тайлер видит это в смеющихся глазах, видит на дне зрачков — двух адских бездн, видит в уголках подрагивающих губ. Тайлер слышит это в его голосе, способен учуять в его дыхании, Джош словно пытается выжечь своими горячими — горящими — пальцами это знание на его коже. — Джош, — Тайлер произносит его имя шёпотом. Почти беззвучно, одними губами, горячими, сухими. Так произносят самое начало молитвы. Тем же тоном обращаются к Господу — когда просят его о защите, когда взывают к нему. Во всяком случае те, истово верующие — а не те, которые ведут себя, как воображаемый Джош. Горячие, обжигающие ладони скользят под футболку, Джош приподнимается, чтобы стянуть её, стащить — и Тайлер невольно вздрагивает от того, насколько это ощущается правильно. Как конец света, который наконец-то наступил, и которого они так долго ждали. Джош хрипло смеётся, словно читает мысли Тайлера прямо сейчас. Или — без словно. Тайлер тянется поцеловать его, прижаться губами к подбородку, перед тем, как подцепить края уже его футболки пальцами. Края футболки дрожат — точнее, дрожат его, Тайлера, пальцы, но он это понимает не сразу. Лишь когда Джош поднимает руки, чтобы Тайлеру было удобнее, лишь когда — сантиметр за сантиметром, дюйм за дюймом его горячая — горящая — кожа обнажается. Футболка летит следом за футболкой — к Дьяволу. Ладонь Тайлера ложится на цветной рукав татуировки, вжимается в него, впечатывается; по ощущениям — вплавляется. Джош почти ложится на него снова, только теперь это ощущается иначе. Жарче. Ближе. Тайлер словно ныряет в жерло вулкана — за кольцом или без всякого кольца. Он закрывает глаза, просто наслаждаясь, просто растворяясь в этом чувстве — отчаянной, жгучей близости, кожа к коже. — Надо стянуть с тебя остальное, — бормочет Тайлер куда-то в розовые непослушные кудри чуть дальше виска, сдувает — и они тут же возвращаются обратно. — Тебе надо поспать, — мягко выдыхает Джош. Ладонь Тайлера вцепляется в плечо Джоша сильнее, словно пытается удержать. Он скользит губами по виску, по щеке, по скуле, скользит к уголку губ — Тайлеру кажется, что он соскальзывает. — Ш-ш, — шепчет Джош ему в губы. — Я здесь. Каждый из нас хочет иногда почувствовать себя в безопасности — это желание, привитое ещё в материнской утробе. Там, где тепло, — почти жарко, — темно, безопасно, где нет ничего, что могло бы навредить. Нет никаких тайн, никаких секретов, которые могли бы раскрыть — в этот момент Тайлер думает о том, что Джош и так знает всё — куда больше, чем должен. Знает — и принимает его таким. Это не отменяет того, что им нужно будет обо всём поговорить позже, это не уберёт полностью подступающую к горлу панику, это тянет, скорее, на временную передышку. Тактическое отступление. Отодвигание неловких разговоров, серьезных разговоров, глупых признаний из серии «Я никогда не...», только без всякой выпивки на кону. Все эти разговоры и признания не кажутся легче, даже если Тайлер понимает, что услышит в ответ. — Я знаю, — со смешком шепчет Джош прямо ему в губы, прямо перед тем, как поцеловать ещё раз, коротко, сладко, осторожно. Знает, что Тайлер хочет его — так сильно, что забывает дышать, когда смотрит на него. Знает, что хочет его прямо сейчас — и вообще всегда. И знает, что он не хочет ждать — знает это так же ясно, как и то, что он не готов к этому прямо сейчас. — Раз знаешь, сними с меня штаны, дьявольский всезнайка, — Тайлер улыбается, не открывая глаз. — Я не настолько сильно хочу спать, чтобы уснуть прямо в них. Это больше тянет на щенячью возню, все эти их касания, все попытки стащить остатки одежды, не отстраняясь, всё то, как они мешают друг другу и хрипло, сонно смеются. Все эти их поцелуи, все эти их объятья, все эти медленные, горячие ласки. Всё это длится не больше нескольких минут, и Тайлер вырубается даже раньше, чем всё заканчивается, прямо так, под Джошем, в его руках, под этими ласками: в одну секунду он шепчет что-то, касаясь губами обжигающего краешка уха, а в другую — уже спит. Ему снится конец света. Ему снится, как земля раскалывается. Ему снятся разломы, вызванные сдвигом тектонических плит. Ему снится: зияющая адская бездна в самом низу — пламя и чернота. Апокалипсис: огненный дождь сменяется обычным, только капли почему-то поднимаются вверх. Тайлеру снится Джимми в плавательных шортах, который веткой чертит на земле свои цифры и буквы. Тайлер в этом не разбирается, во сне он просто знает: это координаты. Техника взрывается; угольно-чёрное небо разрезают алые вспышки молний. Джей, его младший брат, швыряет в экран телевизора пульт без батареек, словно в слепой надежде, что это может его остановить. Тайлеру снится хаос, всеобщая паника — руки его соседки, пожилой Карен Макгилан, в крови от сражения с выжившей из ума газонокосилкой. Люди в ужасе пытаются покинуть город — движение машин затруднено из-за огромных трещин на дорогах. Люди пытаются сбежать на своих двоих — все клетки в зоопарках открыты, все замки точечно расплавлены. Тайлеру снится Рой, который идёт по пустоши голышом с ни к чему не привязанной верёвкой в руках, и за ним идут следом два ягуара. Тайлеру снится, как природа бунтует: климатические катаклизмы по всему миру. Животный мир приходит и берёт своё. Тайлеру снится, что подошва кед Зака бордовая от крови. Шаг за шагом — он бредёт, то и дело вляпываясь в лужи крови, под руку с какой-то девушкой. Тайлеру снится клуб «Персефона», где у людей разрываются лёгкие от того, как громко они кричат. Срабатывают датчики пожарной безопасности из-за непотушенной сигареты, но вместо воды сверху на людей льётся кровь. Ужас на лицах, паника во взглядах, люди, те, что ещё живы, убивают себе подобных. Тайлеру снится Барри в своей чёрной форме охранника — с чёрным же зонтом в одной руке и неизменной кружкой чая в другой; верёвочка от пакетика с бумажным желтым ярлычком примотана к ручке кружки. Барри с самым невозмутимым видом делает большой глоток, смотрит вниз, себе под ноги, и говорит, что работы у него сегодня прибавилось, и дома он будет поздно. Мэдисон и мама прячутся в подвале, Мэдди держит гитару так, словно собирается ею обороняться, мама сидит на табурете за барабанной установкой и молится. По стенам и полу с потолком ползёт паутинка трещин, но Тайлер во сне точно знает, что здание устоит — а позже сквозь трещины прорастаёт плющ. Он почти видит это, почти слышит облегчённый выдох своей матери — таким будет каждый её выдох, когда она узнает, что все её дети — в порядке. Отец подзывает Джея как раз вовремя, до того, как телевизор взрывается — осколки и огонь не причиняют им вреда. Тайлеру снится остекленевший безжизненный взгляд Криса и полные ужаса глаза Ника — ему ещё с этим жить, хоть и недолго. Тайлеру снится: реки выходят из берегов, лесные пожары распространяются. Массовые утечки газа, массовый отказ техники, массовое нападение животных. Тайлеру снится, как Оливия гладит голову удава, а он щекочет её внутреннюю сторону локтя своим языком, и она смеётся. У их ног лежит Кристина — не мёртвая, точно ещё пока нет — просто она боится дышать, глядя на всё это, поэтому лежит, зажмурившись так крепко, что её веки подрагивают. Слипшиеся от туши ресницы и сопли под носом. Воображаемый Джош наблюдает за всем этим с высоты: с крыши какого-то здания. Наблюдает, хрустя чипсами и болтая ногами в драных джинсах, сидит на самом краю и ничего не боится. Кино про апокалипсис, конец света: спецэффекты, надо сказать, потрясающие. Воображаемый Джош то и дело приподнимает правую руку с натянутым на неё тряпочным кукольным Иисусом, демонстрируя ему всякое: от ядерного гриба где-то на горизонте, до новой лужи крови на перекрёстке. Тайлеру снится, что он спит в объятьях его личного Дьявола с самым человеческим именем. Адскую квартиру общий хаос не затронул: разве что мусора в коридоре стало чуть больше, но Тайлер не уверен, что это последствия Апокалипсиса, а не ночное нашествие воображаемой копии. Саранча облепляет окна с другой стороны, Джош лениво щелкает пальцами, заставляя занавески на окнах плотнее задернуться. Джош шепчет в ухо Тайлеру, что любит его, и что он в безопасности, и Тайлер спит; ему снится, что он спит, пока мир сходит с ума последние часы своего существования. Тайлер просыпается от того, что на него смотрят. Джош смотрит — Тайлер понимает это, даже не открывая глаз. Всё дело во внутреннем чутье или в этом ощущении — жгучее тепло, в котором хочется расплавиться. Куда горячее обжигающей ванны, в которую лезешь после длинного рабочего дня. Куда раскаленнее стенок камина или кочерги, которой ворошишь угли. Взгляд Джоша не оставляет ожогов третьей и четвертой степени, хотя именно так это и ощущается — но под этим взглядом Тайлер чувствует себя в безопасности. — И давно ты на меня смотришь? — Тайлер спрашивает это, всё ещё не открывая глаз, улыбаясь уголками губ и чувствуя, зная, что Джош улыбается тоже, и что его глаза смеются. Кончики обжигающих пальцев касаются щеки Тайлера. Даже если он проспал конец света, ему наплевать, он не хочет никуда торопиться. — Давно, — коротко отвечает Джош, прежде, чем потянуться и поцеловать его в переносицу. — Но я не насмотрелся. В квартире тихо — нет ни приглушенных разговоров, ни смеха за тонкими стенами. С улицы не доносятся крики ужаса — это был просто сон. Воспалённое воображение Тайлера Джозефа. Тайлер придвигается ближе к Джошу; их ноги сплетаются, ладони скользят по горячей коже. Глаза Тайлера всё ещё закрыты, хотя он тоже не насмотрелся на Джоша — и, наверное, никогда не сможет этого сделать. — Ты вообще спал? — бормочет Тайлер ему в шею — получается одновременно насмешливо и ворчливо. Джош молчит с пару секунд, и Тайлер успевает задаться вопросом, может ли он ему соврать. В их отношениях это у Тайлера нет никаких секретов, даже когда они есть — но Джош... Ну, Джош — это одна большая загадка. Джош молчит, и Тайлер поднимает голову, чтобы, наконец, разлепить глаза и взглянуть на него: колечко в носу и ухмылка на губах, и крошечная дырочка — след от пирсинга — под нижней губой, к которой Тайлер, не задумываясь, тянется и коротко лижет языком. Просто захотелось. Просто может. Просто чувствует себя в безопасности, чтобы позволить себе хотя бы такие мелочи — Джош смеётся от этого жеста и коротко ерошит его волосы. — Давай я скажу, что спал, а ты не будешь спрашивать, когда именно я спал, и толкнёшь меня, если я начну храпеть на спектакле, окей? Келли Джозеф обожает готовить, но Тайлер никогда не просил у неё рецепт семейного счастья. Сейчас он думает, что в этом вся суть: никакого вранья, просто некоторые вопросы задавать не стоит. И Тайлер не задаёт — просто коротко целует его, прихватывает его нижнюю губу своими. И через секунду проделывает это ещё. И ещё. И ещё. Счастье ощущается почти физически — как ладони Джоша, скользящие по его спине. — Который сейчас час? — спрашивает Тайлер между всеми этими поцелуями; нацеловаться с Джошем невозможно точно так же, как на него насмотреться. Время в Аду течёт иначе. Полдень, судя по тому, как агрессивно лезет солнце в щели между задернутыми шторами. Или — после полудня. Тайлер не уверен: часов в комнате Джоша нет, то ли потому что счастливые их не наблюдают, то ли потому что Джош — Дьявол во плоти, и управляет временем сам, играется с ним, как хочет. Ухмылка на губах Джоша становится шире. — Время валяться и наслаждаться друг другом, — смеётся Джош. — Джимми уехал в лабораторию, а Барри — на работу, в «Персефону». Охранники в клубе присутствуют даже тогда, когда клуб закрыт: такие уж правила. Тайлер не помнит, откуда знает это, просто знает: то ли Джош рассказывал, то ли сам Барри, то ли это то тайное знание, которое впитывается с молоком матери. Ну, Келли Джозеф была бы удивлена, если бы узнала, что передала сыну такие знания. — Рой свалил ещё раньше, — Джош продолжает, касаясь губами плеча Тайлера. — В зоопарк. Сказал, что хочет посмотреть на ягуаров. Картинки из сна всплывают в его сознании так ярко, что Тайлер невольно вздрагивает. Он обнимает Джоша за шею, будто пытается удержаться за него; держаться, что есть сил. Несколько секунд они молчат — Джош тоже не задаёт лишних вопросов, только поглаживает спину и поясницу Тайлера, будто пытаясь разгладить все его сомнения и изгнать все его страхи. Мол, это лишнее, со мной ты в безопасности. — Мне снился конец света, — наконец, произносит Тайлер. Джош не выглядит удивлённым, его глаза остаются смеющимися, его пальцы ни на секунду не отрываются от кожи Тайлера. Горячие и ловкие, пока они просто гладят, но так легко представить, на что ещё они способны. Тайлер шумно сглатывает. — И как оно было? — тихо спрашивает Джош. Простое уточнение. Больше деталей: именно в них прячется Дьявол. Тайлера не покидает ощущение, что Джош уже знает про этот сон, видел его, даже если не спал. Был рядом всё это время. Чисто логически это невозможно, но ткань реальности рвётся, когда Дьявол берётся за полотно мироздания. Воображаемый Джош сказал бы, что он на это полотно подрочил, а потом вытер бы об него свой член. Кстати, где... — Готовит завтрак, — неопределённо дёргает плечом Джош, отвечая на вопрос, который не был задан вслух, но самым явным образом повис в воздухе. — По крайней мере, кофе и тосты ему можно доверить. Я тяну ещё на яичницу, но до омлета уже не дотягиваю. Тайлер смеётся, уголки губ растягиваются сами собой. Кажется странным, что воображаемый Джош может готовить хуже реального. Кажется странным, что у Джоша вообще не очень с готовкой. Тайлер не задаёт вопросов и здесь: иногда лучшее, что ты можешь сделать — просто принять человека со всеми его странностями. Ну, или Дьявола. — Не волнуйся, омлет тебе всегда могу приготовить я, — с уверенностью говорит Тайлер; уж по крайней мере на омлет его точно хватит, а для всего остального есть Гугл и Реддит. — Если мир ещё будет существовать. Я всё думаю про этот сон. Апокалипсис. Как ни странно, это было даже... весело. Но техника там вышла из строя, знаешь, так что... Джош понимающе кивает, ещё секунда, и он точно скажет, что знает — Тайлер замирает в ожидании этого, и Джош замирает тоже. Они просто смотрят друг на друга, продолжая улыбаться, и подушечка большого пальца Джоша скользит по щеке Тайлера. — Так что Апокалипсис отменяется, если я хочу омлет, я понял, — Джош улыбается. И снова целует его. И всё хорошо — в его, Джоша, руках, под его губами. Мир приходит в норму, если когда-либо из неё выходил. Отсрочка конца света только ради омлета — пастор в их церкви подавился бы овсяной лепёшкой, услышав это. Они целуются ещё какое-то время; достаточно долгое по меркам кого угодно, и всё равно недостаточное для самого Тайлера. Они целуются, пока их не прерывает грохот с кухни: падающая груда кастрюль или рухнувший подвесной кухонный шкафчик. Несмотря на музыкальный слух Тайлера, он вряд ли уловит разницу. Шумно. Воображаемый Джош невообразимо громит кухню; Тайлер готов поклясться, что ему просто скучно там в компании одного Иисуса. Тайлер точно знает, каково это, когда из собеседников только Господь. Одиноко, не с кем даже поговорить; Господь не отвечает, он нем, слеп и глух, да и вообще — не существует. В сравнении с ним воображаемый Джош — куда реальнее. — Пойдём, проведаем его, пока он не устроил филиал Апокалипсиса на твоей кухне, — Тайлер улыбается уголками губ. — Соскучился по нему? — Джош тоже улыбается, когда произносит это, но Тайлер улавливает это, не может не уловить. Крохотные нотки ревности в его голосе. Невообразимо: ревновать к самому себе, но Джош делает это. Это одновременно смущает, ставит Тайлера в самое неловкое положение и заставляет его чувствовать самым любимым — двумя самыми восхитительными людьми в его жизни. Ну, как людьми: Дьяволом и воображаемой копией Дьявола. Тайлер кивает. — Соскучился, — признаёт он, помня, что врать Джошу бесполезно, но тут же добавляет то, что враньём, в общем-то, тоже не является. — И ещё мне надо отлить. Там, на кухне, от тостера пахнет чем-то горелым, груда кастрюль с крышками и без крышек валяется на полу, а воображаемый Джош с миксером в одной руке и сковородкой в другой — выглядит так, как будто игрушечный Иисус пытается заглотить сковороду начиная с ручки — ногой пытается открыть нижний шкафчик, создав как можно больше грохота. Определённо, ему смертельно скучно. — Imagine me, — самым, что ни на есть, фальшивым голосом поёт воображаемый Джош, дирижируя себе миксером, — and you. I do. Нижний шкафчик всё-таки поддаётся, там полки заставлены стеклянными банками. На вид — приправы и крупа. Что именно пытается приготовить воображаемый Джош — непонятно; плита не включена, и на столе нет ни яиц, ни масла, ни чего бы то ни было, что следует взбить миксером. Во всяком случае, на этом кулинарные познания Тайлера заканчиваются. — I think about you day and night, it's only right, — воображаемый Джош продолжает петь свою воображаемую песню, Тайлер косится на то, как плечи реального Джоша подрагивают от беззвучного смеха. Это и правда смешно. И одновременно — нет. И одновременно это — единственно верное. — To think about the, — воображаемый Джош сбивается, когда Тайлер обнимает его со спины, запинается, хмыкает, и продолжает, но уже тише; теперь делать вид, что он не замечает Тайлера и свою собственную реальную копию, уже куда сложнее. — ..the boys you love and hold them tight. Тайлер смеётся, сцепляя руки замком на его спине. Они зажимают его с двух сторон, оба Джоша, так, словно Тайлер — котлета в бургере. Воображаемый Джош вжимается в него спиной, реальный Джош — грудью. Его обдаёт жаром сразу с двух сторон, словно Тайлер — кусок хлеба в тостере. — Я в курсе, что мы очень счастливы вместе, но у нас есть что-то кроме кофе? — Джош смеётся Тайлеру прямо в ухо, но спрашивает, кажется, именно себя. — У Тайлера все мысли только про еду. Джош умалчивает о главном. — И ещё про секс, не думай, что я не читаю, — а вот воображаемый Джош не умалчивает, даже не думает об этом, но, по крайней мере, он опускает сковородку на плиту, и больше не пытается вывалить банки с сыпучим содержимым на пол. — Яйца есть. И мука. — А молоко есть? — Тайлер предпочитает игнорировать слова про секс. Секс, которого пока ещё не было — между ним и Джошем. Которого у Тайлера вообще ещё не было. Воображаемый Джош поворачивает голову к холодильнику, буравя его взглядом, будто пытаясь просветить его так, узреть его содержимое через плотные металлические стенки. Или просто выпендриваясь. С ним всегда так: не знаешь, чего от него ждать, и почему он делает то, что делает. Тайлер всё равно любит то, что он делает, даже если это иногда приводит его в ужас. Тайлер не говорит ничего, но коротко целует воображаемую шею — чуть ниже линии роста волос. — Есть, — наконец, говорит воображаемый Джош. — Треть пачки и ещё целая. Хочешь молока? Тайлер делает глубокий вдох. — Хочу позвонить маме и уточнить у неё, как делать омлет. Воображаемый Джош заводит руку назад, за голову, чтобы коротко погладить затылок Тайлера. Тайлер всё думает, что случится, если оба Джоша коснуться друг друга — это может закончиться концом света, и ровно с той же вероятностью может пройти вообще без последствий. Джош целует его в голое плечо. — Позвони, — говорит Джош. — Мы здесь пока приберемся. Телефон остался в штанах Тайлера, штаны всё ещё валяются где-то на полу в комнате Джоша. Должны там быть. Джош ведь сказал: в квартире никого, кроме них троих, так что можно не париться и ходить прямо в трусах. Рой и так вчера особо не парился: на нём и трусов-то не было, одно полотенце. Тайлер идёт по коридору, невольно улыбаясь, слыша, как Джош и воображаемый Джош поют вместе. — Imagine me and me, and you, I do... Даже когда он сидит на кровати, набирая нужный номер, его лицо всё ещё расплывается в этой глупой, счастливой улыбке. Happy together. Если Келли Джозеф и удивляется звонку от сына с просьбой рассказать ему, как приготовить омлет, то виду она не подаёт. Просто пересказывает Тайлеру, как делает омлет сама. И даже не смеётся, когда Тайлер спрашивает, чем именно взбивать яйца с молоком. Просто мягко уточняет: не миксером. Тайлер запоминает: воображаемому Джошу придётся взять в руки вилку или венчик. Полстакана молока, четыре яйца и соль, можно добавить мелко нарезанную ветчину или бекон, взбить, вылить на сковородку, прикрыть крышкой, жарить на среднем огне до готовности. — На двух человек должно хватить, — уточняет мама. — Нас трое, — не думая, ляпает Тайлер, тут же прикусывает себе язык, но становится уже поздно. В трубке воцаряется молчание. Тайлер судорожно думает, что выпалить следом: это один из тех ребят, с которыми Джош снимает квартиру. Это не то, что ты думаешь. Я не сумасшедший. Оправдания. Ложь, готовая сорваться с языка. Слова колючками застревают в горле, Тайлеру кажется, что выговорить он способен лишь выхаркав, выкашляв их — с кровью. Хотя ничего такого он ещё даже не сказал. — Тогда шесть, — спокойно поясняет мама. — Шесть яиц и чуть больше молока. Шесть яиц — звучит так, словно мама знает. Звучит так, словно у Тайлера паранойя. Тайлер проводит ладонью по вспотевшему лбу, он представляет себя между двух огней — двух Джошей — снова. — Спасибо, — на то, чтобы это выдавить, Тайлера хватает: он произносит это с почти что облегчением. Перед тем, как отключиться, мама желает им всем приятного аппетита. Ох, если бы Келли Джозеф только знала... С полминуты Тайлер лежит в постели Джоша, откинувшись на спину и разглядывая потолок. Мелкие трещинки — не чета тем, которые он видел во сне. Тайлер просто убеждает себя, что всё в порядке: никакого Апокалипсиса не случилось, маме достаточно и того, что она уже знает. К моменту, когда Тайлер возвращается на кухню — уже в штанах, просто на всякий случай — ему почти плевать на возможный конец света. Когда он застаёт двух Джошей за уборкой на кухне — тряпичный Иисус на сей раз делает попытку перекусить рукоятку швабры пополам — Тайлер и вовсе забывает про Апокалипсис. Всё, что имеет значение, находится здесь, на этой кухне. Воображаемый Джош с воображаемой шваброй сметает воображаемую грязь с пола, реальный Джош расставляет кастрюли по полкам в нижнем шкафчике. — Я достал миску, чтобы взбить туда молоко и яйца, — Джош кивает на стол, где и в самом деле стоит миска: ярко-красная, пластиковая, достаточно удобная, чтобы всё получилось. И в этой миске уже лежит чертов венчик с такой же красной ручкой. Тайлер скептически смотрит на это, а потом просто фыркает. — Эй, я всё ещё оправдываю звание всезнайки! — Джош улыбается, и его глаза смеются. — Конечно, я знаю, как готовят омлет. — Просто на практике он всегда готовил дерьмо, — воображаемый Джош хихикает. — Даже если планировал что-то другое. — Ну, сегодня мы будем готовить омлет, — говорит Тайлер. И они готовят. Тайлер поручает Джошу порезать бекон на мелкие кусочки, а воображаемому Джошу — взбить молоко с яйцами и щепоткой соли. Тайлер капает на сковородку немного масла и включает плиту. Воображаемый Джош намурлыкивает себе под нос всё ту же песню, и Джош периодически подпевает ему, и Тайлер сам не замечает, в какой момент начинает петь тоже. Всё, о чём он думает: он хотел бы, чтобы так проходило каждое его утро. С готовкой втроём на троих. Или на пятерых, пусть даже на шестерых, пусть даже со всеми вчерашними странностями — или впридачу с новыми. Лишь бы только они оба были рядом, и лишь бы можно было как будто случайно коснуться то одного, то другого — локтем в процессе готовки, или прижаться плечом, чтобы посмотреть, что получается, или хотя бы просто взглянуть лишний раз. Чтобы слышать это нестройное намурлыкивание дурацкой старой песни, чтобы смеяться в голос от очередной идиотской шутки воображаемого Джоша, который вообразил, что у него есть чувство юмора. Джош давится омлетом и долго кашляет, вместо него смеются его глаза. — Допьём кофе и пойдём искать тебе рубашку, — предлагает Джош. — У меня точно была как минимум одна. — Мы с Боже тоже пойдём, — кивает воображаемый Джош, орудуя вилкой — подцепляя кусочек бекона из тарелки реального Джоша. — Во всяком случае, я должен высказать окончательное решение насчёт образа. А Боже должен моим мнением утереться. Тайлер не говорит ничего, только переводит счастливый взгляд с одного Джоша на другого. Конечно, рубашка оказывается ему великовата. Рукава слишком длинные, да и в плечах не очень сидит. Тайлер долго разглядывает своё отражение в большом зеркале — впрочем, смотрит он, скорее, на двух Джошей за его плечами. Оба Джоша, оба — Дьяволы во плоти, и только один — воображаемый. С колечком в нижней губе. — Даже Иисус считает, что ты выглядишь секси, — в конечном итоге, говорит воображаемый Джош, и тут же добавляет высоким голосом, заставляя тряпочный кукольный рот широко раскрываться, имитируя шевеление губ. — Тайлер секси! Воображаемый Джош почти выкрикивает это во всё своё воображаемое горло. Тайлер краснеет, не зная, куда себя деть от смущения, а Джош обнимает его со спины. — Соседи скоро начнут спрашивать, как там мой попугай, — хмыкает Джош. Это, конечно, чушь собачья: вряд ли кто-то способен услышать эти воображаемые крики. Тайлер знает, почему Джош говорит это — чтобы заставить его улыбнуться. И не смущаться так сильно. Чуточку можно. — Тайлер-р-р секси! — повторяет воображаемый Джош снова и снова, на разные лады. Тайлер думает, что вряд ли когда-нибудь сможет к этому привыкнуть, но вполне способен с этим смириться. — И ты, конечно, скажешь им, что твой попугай — тоже секси, — бормочет Тайлер. Воображаемый Джош переглядывается с тряпочным Иисусом — он смотрит с таким видом, будто в самом деле может переглядеть глазки-пуговки. Тайлер не выдерживает и снова начинает смеяться, пока воображаемый Джош не изрекает со всей воображаемой значительностью в голосе: — Прости, Боже, но быть секси, пусть даже попугаем — это не твоё. Тайлеру кажется, что он в жизни столько не смеялся, как за последние сутки. Тем страшнее ему становится перед поездкой — так заведено в движении маятника. Чем дальше раскачиваешься, тем сильнее откат. По всему выходит, что встреча с родителями Джоша грозит обернуться катастрофой. Тайлер Джозеф и так считает себя катастрофой: в этом смысле ему не привыкать. Воображаемый Джош ни на секунду не замолкает и в машине: просит сделать радио громче, затем тише, отпускает дурацкую шуточку по поводу манеры вождения мужика за рулём спортивного Ягуара, предлагает Джошу купить байк, просит остановиться, чтобы купить ему энергетик. Джош игнорирует оба предложения, но его воображаемая копия и ухом не ведёт, продолжая трепаться. Воображаемый Джош то и дело тормошит Тайлера, чтобы узнать его мнение про то и про это — не позволяя ему упасть в себя, занырнуть в собственные мысли. Тайлер ему благодарен, правда, без этого было бы точно гораздо хуже, но ему всё равно чертовски страшно и нервно. Тайлер думает, что проще было бы решиться на встречу с акулами: от них хотя бы точно знаешь, чего ждать. — Мою маму зовут Лора, — говорит Джош, когда они уже подъезжают к школе. — Она работает в хосписе. Отца — Билл, и он делает вид, что главный в семье, но на самом деле всем заправляет мама. Мой брат — Джордан — чем-то похож на этого, — Джош кивает на зеркало заднего вида, имея в виду, очевидно, того самого воображаемого себя, — много выпендривается, но в глубине души нет никого добрее. Это такая, семейная черта Данов. Эшли тебе понравится, она самая милая в нашей семье, и, определённо, самая красивая. Эбби ты увидишь на сцене — и познакомишься с ней после пьесы. Тайлер сглатывает, он судорожно пытается запомнить всё это, каждое имя, каждую деталь, каждое слово из того, что говорит Джош. В его голове, конечно, моментально всё перемешивается — и вот он уже считает самым и самым красивым... чёрт, всё-таки Джордж или Джордан? Джош крепко берёт Тайлера за руку ещё на парковке, и воображаемый Джош проделывает то же самое. Тайлеру почти плевать, как это выглядит со стороны. Ему кажется, что он бессмертен — и что одновременно его ведут на смертную казнь. Повешение или сожжение — так в Салеме расправлялись с ведьмами. Тайлер делает глубокий вдох — и давится воздухом, когда Джош вытягивает шею и машет поднятой вверх левой рукой. Тайлер думает, что, по крайней мере, сегодня его предплечья закрыты длинными рукавами рубашки. — Эй, мам, — кричит Джош. — Мы здесь! Тайлер ощущает: смутное чувство дежавю, как будто всё это уже происходило раз или два, или чуточку больше — но теперь закончилось. Круг замкнулся, цикл завершился — чтобы начаться заново. Тайлер сжимает пальцы Джоша крепче. Мама Джоша начинает распекать его даже до того, как здоровается — но в её ворчании звучит только тёплая нежность. Но всё это вы уже знаете.