Pray For Demons

Все мы чего-то боимся. Нас преследует это: страх высоты, различные фобии. Боязнь толпы и боязнь одиночества. Мы боимся смерти — своей или своих близких. Боимся, что нас не поймут — или что нас не оценят. Мы боимся совершать ошибки, боимся двигаться дальше или оставаться на месте. Говорят, человек без страха есть человек без надежды, но даже имея запасной план, просто на всякий случай, мы тоже боимся, что придётся к нему прибегнуть. У Джоша Дана нет никакого плана Б, он упрямо движется к своей цели. Боится ли он потерять Тайлера? Ещё как. Возможно, именно по этой причине он не выпускает его руку весь вечер, опасаясь, что Тайлера оттеснит от него толпой или он просто сбежит, напуганный очередной репликой кого-то из членов многочисленной семьи Дан. Тайлер Джозеф — а эта история, на секундочку, именно о нём — тоже боится. Тайлер считает, что страх — это самая сильная эмоция. Сегодня, впрочем, он боится сущей глупости. Тайлер тянется к Джошу и шепчет, касаясь губами обжигающего краешка уха: — Который сейчас час? В актовом зале в школе Эбби нет часов. Нет даже окон, которые могли бы намекнуть Тайлеру о времени суток. А свой телефон Тайлер отдал ещё до начала воображаемому Джошу, и тот, погрузившись в игру из серии "три в ряд" разрядил аккумулятор в хлам. Тайлер боится опоздать на работу — хуже того, он даже не может позвонить, чтобы предупредить, что может задержаться. Вроде бы, это мелочи: Тайлер не очень-то держится за свою должность, да и место работы так себе. Вышвырнут — и отлично, будет больше времени на Джоша. И меньше денег, но с этим можно будет что-то придумать. Тайлер найдёт что-то подобное на следующий же день, может, и условия будут получше, и зарплата повыше. И всё равно он нервничает, и задаёт этот вопрос Джошу уже не в первый раз за вечер. И, если уж говорить совсем честно, даже не во второй. Который час? Когда закончится пьеса? Ты уверен, что мы успеем? На все эти вопросы Джош отвечает одинаково: своей дьявольской улыбкой, касанием кончика носа — обжигающего — щеки Тайлера, и ещё просьбой перестать волноваться о мелочах и сосредоточиться на пьесе. Младшей сестре Джоша, Эбби, всего четырнадцать: от школьной постановки Тайлер не ждёт многого. Дешёвые картонные декорации, костюмы, сляпанные на скорую руку. Скрипящие на сцене половицы и занавес, от которого даже на месте Тайлера — один из самых задних рядов — чувствуется запах пыли. — Смотри, — громким, театральным шёпотом произносит, оборачиваясь, воображаемый Джош; он примостился прямо на полу в проходе, между Тайлером и бабулей Элизабет. — Знаешь, как сложно было убедить их поставить именно эту пьесу? Тайлер открывает рот, чтобы спросить, и тут же закрывает его, покосившись на бабулю Джоша. Вряд ли та оценит шёпот Тайлера, несмотря на возраст со слухом у неё, похоже, всё в порядке. Так что Тайлер просто кивает в сторону сцены, мол, что, их уговорить? Воображаемый Джош отрицательно качает головой, а затем прикладывается к воображаемой фляжке: по виду точно такой же, из какой пил он сам и к которой прикладывался сегодня каждый присутствующий здесь член семьи Дан, включая Эбби, к которой бабуля Элизабет зашла за кулисы до начала спектакля. По глоточку лимонной шипучки для храбрости. — Нет, четырнадцатилеток уговорить было проще простого: достаточно сказать, что им это ещё рано, не по возрасту, они не поймут, и у них загораются глаза, чтобы доказать, что они куда умнее и взрослее, чем ты думаешь, — воображаемый Джош пожимает плечами и делает ещё глоток воображаемого пойла. — Я про руководство школы. Они хотели поставить что-то с более хорошим концом. Не шучу, именно это сказала директриса, когда впервые услышала идею о "Всех моих сыновьях". Тут бы даже Боже охренел, но они хотели поставить Ромео и Джульетту! Тайлер видит это краем глаза: как бабуля Элизабет меняет положение, придвигаясь чуть ближе к Тайлеру — и к воображаемому Джошу. Её колено проходится в считанных миллиметрах от спины воображаемого Джоша. Почти соприкасается. И на секунду, на долю секунды, и вправду — соприкасается. Воображаемый Джош весь подбирается, поворачиваясь уже к бабуле Элизабет и виновато пожимает плечами, мол, извини, я так больше не буду. Та, конечно, не удостаивает его и взгляда, но — Тайлер видит это, подмечает уголком глаза — берёт из его воображаемой руки воображаемую фляжку, когда он ей её протягивает. Волоски на руках Тайлера под слишком длинными рукавами рубашки встают дыбом; на сцене персонажи пьесы обсуждают дерево. Дерево — тоже чья-то роль: костюм из зелёного картона и коричневой ткани. Так себе роль: большую часть пьесы просто молча стоять. — Смотри, — шепчет Джош, — самый, что ни на есть, реальный, со всем своим дьявольским жаром и обаянием, — Тайлеру в самое ухо. — Это всё для тебя. Тайлер смотрит краем глаза, не поворачивая головы, как бабуля Элизабет прикладывается к фляжке, делая большой глоток, а потом возвращает её. В этот раз воображаемый Джош даже не оборачивается, просто вытягивает вверх правую руку, и бабуля Элизабет вкладывает фляжку прямо в раскрытую тряпочную пасть кукольного Иисуса. Мол, благослови, Боже. И, совершенно очевидно, что Боже благословляет: потому что воображаемый Джош тут же снова прикладывается к фляжке, и всё его внимание приковано к сцене. К Эбби, которая играет Энн, и прогуливается за руку с Крисом. Тайлер тоже смотрит, думая, что у него образовалась некоторая аллергия на имя Крис. И ещё — что с самого начала, когда он только прочёл эту пьесу, как будто в другой жизни, больше всего вопросов у него было именно к Энн. Вроде такого: как можно быть настолько слепой? Как можно закрывать глаза на очевидное? Остальные персонажи в пьесе закрывают глаза на происходящее тоже, но их мотивацию Тайлер хотя бы понимал. И совершенно не понимал Энн — кого из двоих она любит, и любит ли вообще кого-нибудь, кроме своих собственных принципов? Которые тоже проглотит, когда ей это будет выгодно. Джош поглаживает его пальцы своими, пока Тайлер таращится на Эбби — может, до звезды Бродвея ей и далеко, но она правда неплохо играет. И правда старается. Воображаемый Джош слегка сдвигается, откидываясь спиной на ноги Тайлера. Такая большая воображаемая грелка, получше любого электрического одеяла, что рекламируют по телику между сериалами и передачами, в которые так любит залипнуть Джей. Тайлер любит двоих. Любит их обоих. Одного Джоша в двух лицах — Тайлер думает, что для триединства ему не хватает только святого духа. Хоть чего-то святого, чтобы из Дьявола стать Богом. Священник из местной церкви, из тех, что обручил бы, не задумываясь, Энн и Криса сразу после прочтения письма Ларри, сказал бы, что это работает немного не так. Воображаемый Джош поднимает правую руку, легко помахивая тряпочным Иисусом — ради этого он даже переложил фляжку, свою или бабули Элизабет, только Дьявол и разберёт, в левую руку — демонстрируя, вот, мол, что-то святое у них всё-таки есть. Бабуля, не поведя и бровью, легко шлепает ладонью по воображаемой руке, чуть ниже запястья; со стороны это выглядит так, словно она пытается дать кукольному Иисусу по заднице. Тайлер думает, что со стороны — для всех остальных — это выглядит так, словно бабуля Элизабет отмахивается от невидимых мошек. Местный священник, если бы увидел это — он здесь, но смотрит исключительно на сцену, поглощённый пьесой — непременно бы перекрестился. Воображаемый Джош опускает руку, и, хотя Тайлер не видит его лица, он точно знает, что он ухмыляется самой широкой из всех своих ухмылок. Тайлер поворачивает голову к бабуле Элизабет, и та, поймав его взгляд, улыбается и с самым невозмутимым видом пожимает плечами, мол, а что такого, старческие причуды. Тайлер готов поклясться, что знает, у кого воображаемый Джош скопировал этот жест — и унаследовал это выражение лица. На сцене появляется Ларри — он появляется несколько раз за постановку, каждый раз — в чьих-то воспоминаниях, и каждый раз при смерти, или мёртвый, или кончает с собой. Тайлер думает, что это немножечко странное прочтение пьесы, но Джош — оба Джоша — сказали, что это всё для него. Тайлер погружается в свои мысли, прикидывая, насколько это вообще возможно, насколько это вообще реально; его пальцы крепко вцепляются в пальцы Джоша. — Не переживай так, — в какой-то момент выдыхает Джош прямо ему на ухо, всё тем же горячим, обжигающим шёпотом ему на ухо. — Мы успеем. Просто доверься мне. У нас ещё полно времени. Оно течёт иначе в Аду, помнишь? Конечно, Тайлер помнит, хотя всё время упускает это из виду. Он поворачивает голову, проезжаясь кончиком носа по горячей щеке Джоша, так, чтобы заглянуть в его смеющиеся глаза. — Ад? — едва слышным шёпотом — всё-таки идёт спектакль — переспрашивает Тайлер. — Мы в школе. Джош растягивает губы в улыбке, он почти касается этой своей улыбкой губ Тайлера. И отвечает почти так же: почти ему в рот, в слегка разомкнутые, приоткрытые губы, будто так лучше слышно. — Ты же помнишь свою среднюю школу? — насмешливо уточняет Джош. Кажется, ещё секунда, и он укусит Тайлера за губу, словно маленькая, кусачая, ухмыляющаяся акула. — Я надеялся, что в системе образования с тех пор хоть что-то изменилось, — шепчет Тайлер. Ему нестерпимо хочется поцеловать Джоша прямо сейчас, ощутить его горячую ладонь у себя на затылке, зажмуриться, толкаясь языком прямо в пекло — во влажный рот. Прочувствовать, как Джош улыбается в поцелуй, и растаять от его нежности, расплавиться, выкипеть и испариться, а потом сконденсировать мельчайшими каплями воды в его розовых волосах. Круговорот Тайлера в природе. Цикл. — Школа осталась всё тем же Адом, — Джош смеётся так тихо, так тепло, щекоча дыханием губы Тайлера. — Хуже банков и юридических фирм, хуже больниц и хосписов, хуже всей государственной бюрократической системы. Хуже всего. С тем же успехом Джош мог говорить что угодно — это не вышло бы сексуальнее. Тайлер плывёт от одного его голоса, ему хочется закрыть глаза и отдаться, здесь, сейчас, наплевав на бабулю Элизабет, сидящую рядом с ними, наплевав на всё, просто подставиться под горячие руки Джоша. Короткий поцелуй с привкусом сожаления; глаза Джоша смеются, когда он выдыхает: — Смотри. Тайлер с удовольствием смотрел бы только на него — и так и не смог бы насмотреться. Он переводит взгляд на сцену и находит взглядом Эбби, сестру Джоша. У неё сосредоточенное лицо, озабоченный взгляд и яростный монолог. Актёр, играющий дерево, зевает во весь рот прямо посреди речи Энни-Эбби. — Вот это дупло, Боже, — восхищённо шепчет воображаемый Джош. Бабуля Элизабет издаёт какой-то звук, который с равным успехом можно принять за шиканье и сдавленный смешок. Тайлер сжимает пальцами пальцы Джоша. Он помнит свою среднюю школу: если бы не успехи в баскетболе, ходить ему в аутсайдерах, но он не годился даже для этого. Тайлер помнит равномерный стук мяча по полу спортивного зала, и то, как ощущался каждый удар по мячу в ладони. Занятия баскетболом — вот и всё, что он обычно припоминает из школы, остальное память услужливо предпочитает запрятать на самые дальние полки. Сейчас она прячет туда и Ника вместе с Крисом — то двухголовое чудище, по мнению его матери. КрисиНик, химера, двухголовая гидра, влипающая в неприятности — так считала его мама, и до сих пор, наверное, считает. Она никогда не говорила об этом вслух, но она не могла не провести параллель между тем, как Крис с Ником перестали появляться в доме Джозефов — почти сразу после последней попытки Тайлера. Слишком далеко до появления Джоша — а может, и нет. Может, мама спихнет разрыв отношений с Крисом и Ником именно на него. Воображаемый Джош оборачивается с таким видом, будто Тайлер размышляет не про себя, а вслух, и сбивает своим внутренним монологом ему весь настрой, мешая наслаждаться пьесой, пойлом в фляжке и зубастым дуплом с брекетами. — Вот именно, что последняя, — воображаемый Джош произносит это будто бы максимально бесстрастно, почти равнодушно, тем самым подчёркивая: чёрта с два ты тут поспоришь, Тайлер Джозеф. — Больше не будет. Я тебя туда не пущу. Говорит — даже не стараясь понизить голос до шёпота. Говорит, а бабуля Элизабет на него даже не шикает — то ли не слышит, то ли понимает, насколько это может быть важно, когда воображаемый Джош теряет всю свою придурь. Говорит — припечатывает, смотрит на Тайлера так, что горло перехватывает, и отворачивается, не дожидаясь ответа. Да и что тут ответишь? «Ладно, уговорил»? Несколько секунд Тайлер таращится на него, на его вихрастый затылок, непослушные пряди — такие же розовые, как у реального Джоша. Прямая спина и глаза, которые, в отличие от реальных глаз реального Джоша, не смеются. В этом весь воображаемый Джош: он либо придуривается, либо бьёт откровенностью под дых так, что кислород в лёгких заканчивается. Иногда он делает это одновременно — и никогда не разберёшь, шутит он или говорит совершенно серьёзно. Спина у воображаемого Джоша — прямая, напряжённая, Тайлер её даже не видит, Тайлер просто это чувствует. Тайлер косится на бабулю Элизабет, та сидит с прикрытыми глазами, будто решила прикорнуть на несколько минут, подремать, пока на сцену не вернётся Энни-Эбби. Там, на сцене, какой-то хаос: пилоты, все двадцать один человек — плюс Ларри — призраки в белых простынях с нашивками лётчиков, бродят по пятам за Джо Келлером из одного угла сцены в другой. — Моя задумка, — хвастается воображаемый Джош, не оборачиваясь. — Точнее, высказал-то он, но придумал именно я. Эбби была в восторге, когда пересказывала, какими должны быть костюмы лётчиков, миссис Виллегас. Своей художественной руководительнице. Тайлер думает, что сделал бы то, что делает прямо сейчас, даже если бы глаза бабули Элизабет были открыты, и даже если бы она смотрела прямо на него. Легко об этом рассуждать, когда с виду она дремлет, но сейчас Тайлер подаётся вперёд, вытягивая руку, будто хочет почесать себе коленку, но вместо этого кладёт ладонь на плечо воображаемого Джоша — обжигает даже сквозь ткань футболки. Пальцы сжимаются, как сжимали бы слишком плотный от напряжения воздух; воображаемый Джош поворачивает голову и прижимается губами к костяшкам пальцев Тайлера, и подступающие слёзы жгут глаза. Тайлер делает вид, что увлечен происходящим на сцене, его правая рука всё ещё сжимает воображаемое плечо, пока мир расплывается перед глазами. На коже горит отпечаток губ, там, на костяшках пальцев; как печать, как выжженное клеймо, — слово «последняя», — как обещание. Бабуля Элизабет негромко кашляет, Тайлер смаргивает, убирая руку, и вытирает уголки глаз, пожимая плечами, всем своим видом демонстрируя, мол, очень проникновенные слова говорит Эбби-Энни. И дерево тоже неплохо смотрится: стоит, интригует, будет в следующую минуту показывать дупло с брекетами или нет. Воображаемый Джош, не глядя, передаёт фляжку бабуле, но та не подносит её ко рту, чтобы сделать глоток. Вместо этого она протягивает её Тайлеру. И её глаза смеются. Тайлер принимает фляжку, он тоже улыбается: немного неловко, немного вымученно. Всё та же фляжка с лимонной шипучкой или что-то другое? По весу эта ощущается доверху заполненной. Тайлер не задаёт вопросов: вместо этого он делает глоток под одобрительным взглядом бабули Элизабет. Горло обжигает, как если бы длинный воображаемый язык дотянулся бы до глотки. Тайлер кашляет: всё та же лимонная шипучка — только в разы крепче, щедро смешанная с джином или водкой. Тайлер, в свою очередь, предлагает сделать глоток и Джошу — и наблюдает, как тот отпивает. Губы касаются горлышка фляжки, плотно обхватывают — крышечка на цепочке негромко стукает о металлическую стенку. Тайлер пялится, как кадык Джоша дёргается, и как он чуть заметно морщится, передавая фляжку дальше по ряду — та идёт по рукам Лоры, матери Джоша, и Билла, его отца, переходит к Джордану и Эшли. Тайлер запомнил, как запомнил и имя Эбби, которая играет в пьесе роль Энни и сотрясает потрепанным письмом на сцене. Тайлер готов поклясться: роль письма исполняет сочинение, написанное Эбби от руки. Школьный Ад ничуть не изменился с тех пор, как Тайлер был подростком. Когда фляжка возвращается обратно через руки Тайлера, она кажется такой же полной, как и до этого. Тайлер делает два глотка, и в темноте пытается разглядеть уровень жидкости через горлышко — ничерта не видно, и он сдаётся, смирившись с такой реальностью, какая она есть. Он хлопает до боли в ладонях, когда спектакль, наконец, заканчивается, и актёры — включая дерево с его дуплом с брекетами и всех лётчиков в белых простынях с армейскими нашивками и вырезанными дырками для глаз, и Джо Келлера, на футболке которого свежее красное пятно, — Тайлер готов поклясться, что это кетчуп, — и Эбби, которая выглядит в своём старомодном платье восхитительно — выходят на сцену. Джош кладёт ладонь на его плечо, будто Тайлер может уйти без него, и повторяет, что они успеют — ещё до того, как тот открывает рот, чтобы спросить. — Сейчас начнётся моя самая любимая часть, — бабуля Элизабет подмигивает Тайлеру. — Танцы! Самое время найти Эрла. Включают верхний свет, и люди начинают убирать стулья: волонтёры, приятели, какие-то школьники, которых, как думает Тайлер, явно загнали сюда силой, родители и родственники малолетних актёров, друзья семей. Тайлер понимает, что всё это время зал был набит битком. Воображаемый Джош тоже поднимается на ноги, и, подхватив под локоть бабулю Элизабет, ведёт её куда-то в сторону буфета — самодельных палаток с закусками и безалкогольным пуншем. — Эрл — это дедушка, — поясняет Джош, с улыбкой глядя им вслед. — Налёг на сладкое несмотря на то, что ему вредно. А бабушка считает, что сегодня можно. Она говорит так на каждый праздник, а сегодня их сразу два. Тайлер подхватывает свой стул, Джош — свой и стул бабули Элизабет, и они вместе тащат их к ближайшей стене — к растущему ряду других стульев. — Она его видит, — говорит Тайлер. Он обещал не спрашивать, но это ведь вовсе даже и не вопрос. Это утверждение. Бабуля Элизабет видит воображаемого Джоша — это факт. То самый факт, который Джош подтверждает лёгким кивком головы. — Ага, — добавляет он. — Из всей семьи — только она. Перекусим чего-нибудь? Только она. Ни Лора, которая работает в хосписе, ни Билл, которому Тайлер только и успел, что пожать руку и улыбнуться, ни Джордан, ни Эшли, ни даже Эбби, которая теперь, когда спектакль закончился, снова стала просто Эбби, не видят. — Если успеем, — говорит Тайлер, и его уголки губ приподнимаются сами собой. Тайлер не спрашивает, почему. Тайлер помнит: он обещал не задавать вопросов. Тайлер берёт Джоша за руку и они идут к буфету — есть не особенно хочется на нервах от знакомства с семейством Дан, но будет здорово перехватить что-то до рабочей смены. Если, конечно, он на неё успеет — внутренние часы Тайлера говорят, что он безбожно опоздал, но в актовом зале и холле нет никаких часов. Тайлер пытается выхватить взглядом чужие запястья, но ни на одном нет часов. Чертовщина какая-то, вот что думает Тайлер, невольно улыбаясь собственным мыслям. — Это как с пьесой, — вдруг говорит Джош. — С этой, и с любой другой. С книгой и с фильмом. С чем угодно. Каждый видит что-то своё. Каждому западает в душу какая-то деталь. Вроде дупла дерева. Или остановившихся часов. Тайлер поворачивает к нему голову. — Значит, ей в душу запал он? Или ты? — Я её первый внук, — Джош смеётся. — Она любит всех своих внуков, но я — её первый, и она будет любить меня любым. Даже воображаемым. У матери были — и есть — на меня планы. У отца — нереализованные амбиции. А бабуля — яркий пример той чистой, безусловной любви, которую только бабушки могут испытывать к своим внукам. Тайлер хочет спросить: ладно, но что насчёт Роя? И как же Барри? И, в конце концов, Джимми? Они только делали вид, что не видят его? Что там происходило, вчера, во время ужина, и что происходило после? Джош расплачивается за три пирожных с заварным кремом и шоколадной посыпкой, надпись на картонке рядом с пирожными гласит: «Все деньги будут потрачены на поддержание и развитие театрального кружка!» Тайлер кусает своё пирожное молча, не решаясь ничего спросить. Он, в конце концов, пообещал не спрашивать. — Помнишь татуировку Роя? — Джош придирчиво разглядывает оба пирожных в своих руках: каждое на отдельной крошечной салфетке. — Ту, которая «Я не здесь»? Ну, в каком-то смысле, головой он правда не здесь. Потому и видит. С Джимми почти так же. Он и людей-то не замечает, одни цифры. В моём случае — одни шестёрки. А Барри — охранник, ему по должности, знаешь, положено, замечать всякое, скрытое от посторонних глаз. Команда Дьявола, помнишь? Джош улыбается, и, наконец, выбирает одно из пирожных, — правое, — откусывая сразу добрую треть. На вкус так себе: мама Тайлера точно готовит получше, но Тайлер не жалуется. Тайлер помнит: команда Дьявола, время в Аду течёт иначе, но когда сталкивается с этим в лоб, всё время упускает из виду. Верит, но каждый раз будто верит не до конца. Недостаточно, чтобы погрузиться в это с головой. Тайлер кивает, продолжая жевать. — Ты привыкнешь, — обещает Джош. — Готовьтесь, она идёт сюда! — откуда-то из-за спины Тайлера выныривает воображаемый Джош, и реальный Джош тут же впихивает ему в левую, незанятую тряпочным Иисусом, руку второе пирожное. Воображаемый Джош вгрызается в него и сообщает уже с набитым тестом и заварным кремом ртом, поясняя: — Эбби. Она идёт сюда. И ей нужен ты. Их взгляды — Тайлера и воображаемого Джоша — встречаются. Тайлеру требуется лишняя секунда, чтобы сообразить: речь идёт именно о нём. Это он, Тайлер, нужен Эбби. И когда он осознаёт это, он начинает жалеть, что почти доел своё пирожное. Тайлер уже хочет спросить — почему именно он? С чего вдруг Эбби хочет разыскать его? Зачем он ей понадобился, уж не собирается ли она в самом деле просто познакомиться с парнем Джоша, с тем, о ком Джош, по словам Лоры, прожужжал семье все уши. Нет. Просто не может быть. Здесь должно быть что-то ещё. — Ешь быстрее, — советует воображаемый Джош, кивая на остаток пирожного на крошечной салфетке в руке Тайлера. — И купи Эбби ещё одно, когда она придёт. Уже пришла. Последнее воображаемый Джош произносит с ухмылкой во всё своё воображаемое лицо, пока Тайлер послушно запихивает в рот остатки пирожного. Тест на доверие: если они говорят, мы успеем, значит, они успеют. Если они говорят: ешь, значит, надо доесть. Тайлер оборачивается и видит Эбби, целенаправленно и быстро пересекающую холл, и направляющуюся к ним. Если верить воображаемому Джошу, — а Тайлер верит, — она идёт именно к нему. Джош устраивает ладонь на плече Тайлера, снова; это поддерживающий, успокаивающий жест. Короткое прикосновение, поглаживание большим пальцем по основанию шеи. Тайлер делает глубокий вдох и выдавливает из себя приветственную улыбку. — Как тебе? — выпаливает Эбби, ещё в момент, когда между ними всё ещё остаётся несколько метров и пару человек. Джош смеётся, и его пальцы на плече Тайлера слегка сжимаются, мол, расслабься. — Тайлер, это Эбби, — имя своей сестры Джош произносит с теплотой и нежностью. — Эбби, это Тайлер, с которым вообще-то неплохо бы поздороваться. Журит сестру Джош так мягко, что позволяет Эбби от него почти отмахнуться. Почти. — Да-да, — торопливо кивает она. — Привет, Тайлер. Так как тебе? Мне нужно твоё мнение — из всех присутствующих здесь ты самый объективный. Тайлер смаргивает, переводит вопросительный взгляд с Эбби на Джоша, затем снова на Эбби. Джош выглядит так, словно сейчас снова расхохочется; Эбби выглядит, как подросток: драные джинсы и слишком большая футболка, как будто бы стянутая из шкафа Джоша. Тайлер готов поспорить: его счастливая, которую он отдал младшей сестре, чтобы вся его удача была в этот вечер с ней. Вечер, чёрт, Тайлер точно опоздает, уже опоздал, да и к черту, к Дьяволу это всё. — Объективное мнение у парня твоего брата, который изо всех сил пытается понравиться его семье? — Джош делает вид, что задумывается. — В смысле, твоей семье. Нашей семье. Тебе. Ты уверена, что у него адекватное, объективное, непредвзятое мнение, которое он выдаст тебе, как на духу? — Нет, — отрезает Эбби, кидая на Джоша короткий и острый, как лезвие перочинного ножика, взгляд. — Но это лучше, чем ничего, и уж точно лучше, чем все ваши мнения, вместе взятые. Тайлер думает, что Эбби ему нравится: в отличие от Энни, в роль которой она вжилась на сцене, Эбби говорит, что думает, прямо в лицо. Типичный подросток с типичным переходным возрастом. Тайлер пожимает плечами, когда она снова впивается в него требовательным взглядом. — Я думаю, что это самое потрясающее исполнение этой пьесы, которое я только видел, — вот что говорит Тайлер. — Ты правда очень здорово играла. Тайлер говорит — и даже не врёт, ни разу не кривит душой. Воображаемый Джош давится остатками пирожного где-то позади него, от чего тряпочный Иисус кашляет, хлопая Тайлера по плечу. Эбби смиряет Тайлера скептическим взглядом. — Это что, первая постановка «Всех моих сыновей», которую ты видел? — брови Эбби взлетают к её длинной чёлке. Глаза Джоша смеются, когда он слышит это; Тайлер готов поспорить, что он и так знает ответ, знал его заранее, давным-давно, знает точно так же, как то, что случится завтра утром. — Ага, — кивает Тайлер. — Я только читал до этого. Эбби вздыхает, пока Джош хрипло смеётся, и, не в силах удержаться, треплет сестру по волосам. — Я так и знала, — цокает языком Эбби. — Но мне правда понравилось, — по крайней мере, Тайлер говорит от чистого сердца, настолько искренне, насколько он вообще может быть. Эбби задирает голову, снова вглядываясь в его лицо. Проникновенный взгляд, требовательный, отчаянный — подросток с душой в колючках. — Честно? — спрашивает она. И Тайлер снова кивает. — Честно. — Ладно, — соглашается Эбби. — Угостишь пирожным? У меня при себе денег нет. Тайлер думает, что угостил бы её, даже если бы у неё были при себе деньги. Тайлер покупает пирожные: четыре с клубничной начинкой и сахарной пудрой. Слоеное тесто, чуточку лучше, чем те, что с шоколадной посыпкой. Брови Эбби снова дергаются вверх, когда она слышит про количество десертов, тыкает Джоша указательным пальцем в живот и насмешливо фыркает. — Только не доводи моего брата до диабета, — говорит она перед тем, как уйти, прихватив своё пирожное. Она даже не говорит: «Увидимся», не желает им приятно провести остаток вечера, она не говорит ничего. Просто уходит — тем же решительным шагом, которым пришла. — Очаровательная, — говорит Тайлер, отдавая лишнее пирожное воображаемому Джошу; оно исчезает в пасти тряпочного Иисуса, стоит Тайлеру моргнуть. — Ты ей тоже понравился, — Джош улыбается. — Всем им. Я же говорил, что знаю, что иначе просто не могло быть. Тайлер, конечно, говорит здесь то, что должен сказать: называет Джоша всезнайкой. А потом Джош ведёт его обратно в актовый зал, убедив, что время ещё есть — как минимум, они могут остаться на пару песен. Тайлер думает, что в последний раз танцевал медляк на выпускном в школе, это было неловко для обоих, нелепо, глупо и закончилось оттоптанными ногами. Тайлер не спорит, когда Джош тянет его за руку — если уж доверять, так доверять во всём, сквозь все сомнения и страхи. И они танцуют; всего пару песен, Тайлер, вообще-то, следит. Джош прижимает его к себе, и слева от них бабуля Элизабет танцует с дедулей Эрлом, а отец Джоша танцует с матерью Джоша, и воображаемый Джош тоже кружится — держа тряпочного Иисуса за тряпочные руки. Тайлер замечает Джордана с незнакомой девушкой, и Эшли тоже с незнакомой девушкой, и Эбби, самозабвенно рассказывающую что-то мальчишке, который с упоением её слушает. Пару песен, но Тайлеру кажется, что это длится вечность — в хорошем смысле. Первая песня на повторе звучит снова и снова, по кругу, Тайлер никогда не слышал её раньше — Джош шутливо замечает ему на ухо, что эта песня даже ещё не вышла. Вечность на одну песню и вечность на вторую — такую же медленную. Даже вечность заканчивается, эта — поцелуем в уголок губ, и от этой нежности у Тайлера подкашиваются колени. Они выходят из школы, по-прежнему держась за руки, и Тайлер с удивлением думает, что ещё даже не стемнело. Солнце не зашло, судя по нему, сейчас часов пять или шесть, и, может, они и вправду ещё успеют. Если быть точнее, Тайлер успеет на свою работу в забегаловке. — Время в Аду течёт иначе, помнишь? Тайлер помнит: Джош об этом уже говорил, он повторял это не далее, чем сегодня. Тайлер открывает заднюю дверь машины, помогая воображаемому Джошу забраться на сиденье: его руки заняты целым подносом с крошечными пирожными всех видов. Тайлер не спрашивает, платил ли он за них, Тайлер даже не интересуется, собирается ли он слопать все свои воображаемые сладости в одно воображаемое лицо. Тайлер просто закрывает за ним дверь тачки и залезает в машину сам. — Мне надо будет уехать завтра, — Джош признаётся в этом уже в пути, позже, после того, как они отьезжают с дороги и выезжают на шоссе. — На несколько дней. Тайлер крутит ручку радиостанции, пытаясь поймать что-то подходящее. Что-то под настроение. Что-то, отлично гармонирующее с нынешним состоянием, с его внутренним миром в данную конкретную секунду. Слова Джоша вводят его в ступор, будто рычажок заклинило, и теперь он отказывается двигаться, в какую сторону его ни крути. — What if I fell to the floor, couldn't take this anymore? — вопрошает голос по радио. Слова Джоша пугают до ужаса, так, что Тайлеру тоже хочется упасть — и он непременно упал бы, не будь он пристёгнут. — Мг-мн! — бухтит с набитым ртом с заднего сиденья воображаемый Джош. Расшифровать его возглас легко, для этого Тайлеру не надо переспрашивать, не надо даже оборачиваться, чтобы уточнить по выражению лица, что он имел в виду. Оставь. С равным успехом это может значить: «оставь, хорошая песня» или «оставь эти мысли». В этом весь воображаемый Джош, в этом весь реальный Джош: они имеют в виду всегда оба варианта, всё сразу. Тайлер кивает так, будто это ничего не значит; несколько дней, с равным счётом это может быть два дня или неделя, это может быть месяц. Тайлер заранее готовится к худшему, он знает по опыту, чем заканчиваются все эти меня-не-будет-несколько-дней. Тайлер кивает так, словно эта песня нравится ему тоже. — Come, break me down, — голос по радио надрывается. — Bury me, bury me. Тайлер сглатывает. Тайлер не спрашивает, куда именно Джош собирается. В глубине души он догадывается: несколько концертов с House of Heroes, группой, в которой Джош барабанит. В глубине души Тайлер не хочет этого слышать, поэтому Тайлер не спрашивает. Пальцы так и застыли на рычажке, песня продолжает звучать, Джош продолжает говорить, что-то о том, что будет звонить, и будет писать, и Тайлер захочет, чтобы Джош вернулся только для того, чтобы закончить этот бесконечный поток сообщений. Джош ещё не уехал, а сердце Тайлера уже разрывается — несколько дней срок вообще ни о чём, но Тайлер думает, что он не выдержит. — Ты вернёшься? — Тайлер обрывает его на середине фразы. Джош тормозит на светофоре и поворачивает голову к Тайлеру, а затем отрицательно мотает головой. Медленно, чётко, будто покадрово. — Чтобы вернуться, надо сначала уйти, — и снова она, эта железобетонная уверенность в его голосе, это упрямство, это чертово знание, этот риф, о который разбиваются волны, это что-то незыблемое, это что-то непотопляемое, неубиваемое, что-то вечное — как Ад. — Я не ухожу, Тайлер. Я никуда от тебя не ухожу. Слышишь? Они стоят на светофоре, красный сигнал, адский сигнал, время замедляется, время замирает. Секунды скользят, секунды застывают. Тайлер смаргивает. Джош смотрит прямо на него, прямо ему в глаза. Песня продолжает звучать. — You're killing me, killing me, — голос там, по радио, кричит. — All I wanted was you. Песня обрывается, замирает, весь мир замирает. Птица за окном застывает в полёте. Пешеходы замирают на переходе. Выкинутый из окна соседней машины сигаретный окурок зависает в воздухе, не долетая до земли. Будто кто-то нажал на паузу, будто весь мир застыл на одном огромном фотоснимке. Шевелятся только губы Джоша. — Тайлер. Слышишь меня? Тайлер слышит. Тайлер цепляется за эти слова, как утопающий цепляется за верёвку. Тайлер отчаянно смотрит перед собой, и видит только лицо Джоша — колечко в левом крыле носа, колечко в губе. Тайлер чувствует прикосновение обжигающих пальцев к своему подбородку; Джош заставляет его повернуть голову, заставляет посмотреть на него, пока светофор горит красным, пока весь мир застыл в ожидании. — Тайлер, — повторяет Джош. — Веришь мне? Тайлер чувствует себя, словно стоит перед алтарём. Тайлер ощущает себя, словно лежит на алтаре. Тайлер смотрит в глаза Джошу и видит на дне его зрачков себя. Его губы шевелятся. Тайлер говорит: — Да. И мир отмирает. И песня по радио продолжает звучать. I tried to be someone else But nothing seemed to change I know now, this is who I really am inside I've finally found myself Fighting for a chance I know now, this is who I really am Джош поглаживает кончиками пальцев щёку Тайлера, и Тайлер жмется к его ладони. Тайлер верит, потому что иначе невозможно. Иначе невыносимо. Тайлер верит и верует — не в Бога и не в Дьявола, но Джошу и в Джоша, кем бы он ни был. Светофор мигает красным, окурок врезается в асфальт снопом оранжевых искорок. Джош тянется, чтобы поцеловать Тайлера в переносицу. — Знаешь, Рой обожает эту песню, — воображаемый Джош, наконец, дожевывает и говорит уже нормально, разборчиво. — Однажды, через много лет, он будет делить сцену с Джаредом Лето и исполнит её вместе с ним. — А ягуар на сцене будет? — спрашивает кукольный Иисус, шевеля своим тряпочным ртом, говоря высоким голосом воображаемого Джоша. — Будет, — воображаемый Джош отвечает сам себе, уже нормальным голосом. — Но только один. Технически, это будет близнец ягуара. Тайлер не спрашивает, где будет Тайлер много лет спустя; он с трудом представляет своё даже ближайшее будущее. Он вообще не знает, как проживёт следующие несколько дней. Вместо этого он спрашивает: — А где в этот момент будешь ты? Воображаемый Джош смотрит на Тайлера как на последнего на этой земле идиота. — Там, где и должен быть, — воображаемый Джош пожимает плечами, косясь на тряпочного Иисуса, мол, ты посмотри только, Боже, какие глупости приходится объяснять. — С тобой. Джош целует Тайлера снова, в уголок губ, и потом ещё раз, в губы, перед тем, как автомобильный гудок сзади призовёт их поторопиться, и, наконец, тронуться с места.