Pray For Demons

Каждый из нас должен знать, что всё не напрасно. Сколько бы всё ни рушилось, сколько бы ошибок мы ни совершали, сколько бы сил ни тратили — это всё не напрасно. Поверьте хотя бы мне, уж я-то точно знаю. Тайлер Джозеф — а эта история именно про него, как не ходили бы слухи о том, что Дьявол рассказывает про всех подряд — теперь тоже знает. Ему понадобилось много времени, чтобы понять это, и понадобится ещё столько же, чтобы в этом убедиться и поверить окончательно — но начало положено. Сегодня, здесь, на берегу океана, возле костра. — А я думал, что с Дьяволом обычно подписывают контракт, — подшучивает Тайлер, выбирая подходящую палку — не слишком тонкую, не слишком толстую, не слишком острую, с горячим горящим концом, такую, которая оставит след от ожога, ощутимее и виднее, чем пальцы Джоша на его плече. Даже не глядя на него, Тайлер знает, что его глаза смеются, а маленькое серебряное колечко в левом крыле носа поблескивает от пляшущего света пламени. Джош легко сжимает пальцы на его плече и смеётся — весь, целиком, как солнце, которое вроде как уже зашло, но у Тайлера есть его личное, которое согревает его по ночам. Да и вообще — всегда. Память об этом Тайлер собирается увековечить, оставить ожогом на коже — на своей и на коже Джоша. — Контракты уже не модно, — хмыкает Джош. — Зато факелы, как и костры, в Аду всегда в почёте. Тайлер тоже смеётся; он тянется, чтобы быстро поцеловать Джоша в губы, коротко чмокнуть, и тут же всё-таки углядеть идеальную палку. Одну на двоих. Он достает её из вороха таких же, несколько секунд вертит в руках, а потом переводит взгляд на Джоша. — Ты уверен? — тихо спрашивает Тайлер. Ему нужно снова это услышать: эту железобетонную уверенность в голосе Джоша. Из этого бы тона бронежилеты делать: отскочит любая пуля. — Абсолютно, — выдыхает Джош. На нём одни плавательные шорты, белые с голубым; Джош приподнимается, чтобы Тайлеру было удобнее «заклеймить» его. Место — на животе, немного сбоку — они выбрали заранее. Ориентировались на относительно «чистое», — без шрамов, — пространство на коже на животе Тайлера. — Готов? — уточняет Тайлер. — На счёт «шесть». Конечно, такой всезнайка, как Джош, и так знает все уловки Тайлера, но очень уж сложно удержаться, не начав сразу с шести. — Шесть! — с самым довольным видом провозглашает Тайлер, тыкая тлеющим концом в живот Джоша. Тот вздрагивает от неожиданности, но только снова смеётся. — Дьявол, Тайлер, — тянет Джош. — Хватит поминать себя просто так, — ворчит Тайлер, передавая ему палку. Ещё несколько секунд над огнём, — над самым краем языков пламени, — и кончик палки прижимается уже к коже на животе Тайлера. Джош не спрашивает, готов ли Тайлер; вот же всезнайка. Он был готов к этому ещё, кажется, целую вечность назад, но он рад, что они сделали это именно сегодня. А позже — они просто лежат на одном покрывале, разглядывая звёздное небо. Треск дров и сверчки, и ещё — шум волн. И ещё — размеренное дыхание Джоша. Успокаивающее, убаюкивающее. Завораживающее. Зачаровывающее. Если бы, конечно, Тайлера можно было бы ещё зачаровать, спроси его, и он скажет, что продал душу, когда впервые набрал номер Дьявольской службы срочной психологической помощи. Можно было бы спросить у Джоша, что он думает по этому поводу, но Тайлер не спрашивает, как и обещал. — Знаешь, я ещё хочу татуировку, — признаётся Тайлер, прижимаясь щекой к плечу Джоша. Большая Медведица, папа в детстве учил, как её найти. Те несколько звёзд, что образуют ковш. — Какую? — Джош поворачивает голову, и Тайлера словно обдаёт волной горячего воздуха — Джош умеет согревать одним своим взглядом. — Правильно было бы спросить: сколько, — Тайлер смеётся, вытягивая вперёд правую руку. — Хочу несколько линий, вместо резинки, которую однажды дал мне Рой. Хочу твоё имя на своей коже, дважды. Хочу чёртову восьмёрку, как знак бесконечности. — Я тоже хочу на себе твоё имя, — Джош задумчиво кивает. — Надо будет сделать. Ты набьешь мне, а я — тебе. С Джошем всегда так просто. Джош весь: поддержу любое, даже самое идиотское на первый взгляд, начинание. Джош весь: никакого плана «Б». Джош обнимает Тайлера одной рукой и целует его в висок, жмется горячими губами; и они кажутся жарче конца тлеющей палки. — Как думаешь, — Тайлер понижает голос до шёпота. — Мы их когда-нибудь ещё увидим? Роя, воображаемого Джоша и Клэнси, которые свалили, не попрощавшись, чёрт знает куда. Тайлер больше не видит ничего из эфира Клэнси, как и Джош понятия не имеет, что с воображаемым Джошем, тем, который из фантазий Тайлера. Некоторые говорят, они свалили к Дьяволу, но это враньё, уж я-то знаю, в Аду их нет. — А ты хочешь? — Джош улыбается уголками губ, его глаза смеются. Теперь это его работа — приглядывать за Тайлером и следить, чтобы он не навоображал себе кого-то ещё. Быть рядом, заботиться и поддерживать. И, конечно, любить. Любить Тайлера целиком, без остатка, всей своей душой, всей своей сутью. Иногда Тайлер скучает по ним. По забавным рассказам Роя, по тому, как воображаемый Джош выёбывался, а ещё — по Клэнси. Это трудно — скучать по кому-то, кого плохо знаешь. Это сложно. Это очень легко: или скучаешь, или нет. — Я хочу быть с тобой, — признаётся Тайлер. — Я просто хочу быть с тобой всегда. Долго. До самого библейского конца, ладно? Глаза Джоша смеются, и Джош касается его виска губами снова. — Ладно. Там, на другом конце страны, вымазанные чёрной краской пальцы крутят ручку радиостанции, пытаясь найти что-то более подходящее под настроение. Среди ночи передают одну любовную лирику, и каждая песня заставляет Клэнси поморщится. Джош — тот Джош, которого Тайлер когда-то назвал воображаемым — только смеётся, глядя на это. — Нет, ну, блин, библейский конец, серьёзно? — возмущается Клэнси. — Мне тоже не нравится, — Джош воображает самый невозмутимый вид. — Библейский конец, ха, — Клэнси всё никак не унимается. — Звучит, как что-то обрезанное. Они всё ещё в тачке Джоша, где-то в нигде, едут; одно шоссе за другим. С особой целью или без особой цели — зазнобу Роя они всё ещё не нашли, и, хотя сам Рой не устаёт повторять, что ещё рано, они не сдаются. Ведь всё не напрасно, знаете? — Мне нравится сам концепт, — делится Рой с заднего сиденья. — Быть вместе целую вечность, да и после вечности. Связанные. Цикл за циклом, искать друг друга, снова и снова. В каждой версии реальности — немного иначе, и всё равно… Возможно, в этом весь смысл. Найти даже в Дьяволе что-то божественное. Клэнси закатывает глаза; он так часто это делает, что скоро его глаза начнут подниматься к крыше машины на автомате каждые двадцать минут. Время в Аду течёт немного иначе, так что, технически, возможно, даже чаще. — Ты ж мой просветлённый, — ворчит Клэнси. — Ну ты ещё помолись за меня. И Рой улыбается, глядя на Клэнси со своего заднего сиденья. — Аминь, — говорит Рой. — Аминь, — говорит Тайлер перед их первым выступлением, на котором они сыграют всего одну песню. — Аминь, — говорит Джош, перед тем, как снять штаны пять лет спустя перед вручением премии Грэмми. — Аминь, — повторит Крис Джозеф за своей женой, как повторял все эти годы. — Аминь, — Барри салютует своей кружкой, наблюдая за выступлением группы Twenty One Pilots со второго этажа. — Аминь, — вторит Джимми, не отрываясь от своей тетрадки, листая новые заполненные столбиками цифр страницы. — Аминь, — говорит Келли Джозеф каждый раз перед приемом пищи. — Аминь, — завизжит однажды Мэдди, перед тем, как увидеть две полоски на тесте и порадоваться, что Бен тогда её всё-таки бросил. — Аминь, — говорит толстяк, глядя на дисплей весов. — Аминь, — скажет Кристина, когда Оливия обнимет её прямо на работе. — Аминь, — скажет таксист по имени Стив, когда всучит кому-то очередной презерватив. — Аминь, — выдохнет Джей много лет спустя, когда будет выступать с Тайлером на одной сцене. — Аминь, — скажет Эбби, когда поступит в театральный. — Аминь, — говорит Пабло, когда после шестой поломки, наконец, устанавливает новую морозилку. — Аминь, — говорит Марк, заканчивая смену. — Аминь, — говорит бабуля Элизабет, опустошая фляжку. — Аминь, — скажет Билл, когда шарик для гольфа, наконец, упадёт в нужную ямку. — Аминь, — скажет Зак, когда его девушка скажет «Да». — Аминь, — говорит Эшли на собственной свадьбе. — Аминь, — бубнит Чарли, получая, наконец, новёхонький бейджик, на котором чётко читается его имя. — Аминь, — скажет Лора Дан, познакомившись, наконец, с мамой Тайлера. — Аминь, — скажут Крис и Ник, когда Тайлер однажды позовёт их сняться в своём клипе. — Аминь, — говорит Джордан перед тем, как показать в прицел камеры два разведенных пальца, средний и указательный. — Аминь, — всхлипывает Оливия, обвивая руками шею Кристины. — Аминь, — кивает дедуля Эрл, когда бабуля Элизабет передаёт ему фляжку. — Аминь, — говорит миссис Стражински, захлопывая блокнот. — Аминь, — высоким голосом произносит тряпочный Иисус. — Аминь, — со смехом повторяет воображаемый Джош, уворачиваясь от кулака Клэнси, направленного в его плечо. — Да идите вы все к Дьяволу, — смеётся Клэнси. А что до меня, то есть лишь одно слово, которым я могу закончить эту молитву за демонов. Аминь.

25.03.24 — (6?) — 25.06.24

Послесловие от автора. Если вы читаете это, значит, у меня получилось. Я дописал этот текст, а вы его дочитали. Охренеть, правда? Мне стоит сказать пару слов благодарностей: этого текста не было бы без тебя, без тебя, и, разумеется, без тебя. И ещё без мистера Кота, давайте дружно скажем: «Здравствуй, Рой!» Все эти три месяца я не верил, что я допишу этот текст, но вот он я, и вот они вы, и мы пересеклись здесь в разных временных линиях, но это всё ещё значит, что у меня получилось. Джош нот Дан, и я тоже не сдался, знаете, и вам не следует. Это всё не напрасно, верьте мне, уж я-то знаю. И не прощаюсь. До новых глав-глав. С любовью, самая злобная трехголовая псина в этом чатике. И, да, подписывайтесь на меня в телеграме — @tipogaf Там красивое, допы в виде коллажей к главам, анонсы, спойлеры ко всякому новому и всё самое важное. Каждый из нас хоть раз испытывал это чувство — когда ты находишь то, что очень долго искал. Или — того, кого очень и очень долго искал. Растерянность. Лёгкое недоверие — не может этого быть. Бесконечные вопросы: мне что, это снится, или это наконец-то происходит в действительности? Ступор. То состояние, когда ты в состоянии лишь стоять и беспомощно смотреть, наблюдая, не понимая, на каком ты свете и в какой ты реальности. Рой — во всех реальностях сразу, как и положено огромному коту, ягуару, который на своей шкуре носит множество отметин. Тёмное на светлом; узор души — причудливые розетки на шерсти и вытатуированные буквы под кожу. В центре каждой розетки — пятно, а в центре каждого пятна — своя, отдельная реальность. Клэнси легко пихает его в плечо, напоминая, что одной ногой — подушечками на правой задней лапе — он всё ещё в этой. Реальности, в смысле. — Иди уже! — он сопровождает свой жест ворчанием с плохо спрятанной ухмылкой. И Рой идёт; руки в карманах штанов и глаза чуть прищурены. Идти недолго — всего метров тридцать. Самое время для секретной сцены после всех титров, послесловий и благодарностей, вот что я вам скажу. Он смеётся, сидя на корточках возле своей собаки, чешет пса за ушами и взрывается новым приступом хохота, когда тот кладёт лапу ему на колено. Черная лапа, кудрявая шерсть, слегка кучерявая, такая же, как волосы у его хозяина; говорят, что псы похожи на своих владельцев. Это вечер. Самое время для неспешной прогулки, правда? Чудесная погода, не правда ли? Классный пёс. У тебя не волосы, а чёртов ебаный шёлк, и ты заебал мне сниться, знаешь? Рой идёт, не зная толком, что сказать и как начать разговор, но иногда, когда ты находишь именно то, что нужно, — именно того, кого искал всю жизнь, — этого не требуется. Мысли Роя роятся в его голове, гудят, словно пчёлы в улье, и, словно привлечённый именно этим звуком, пёс рядом с ним неожиданно лает. Спрыгивает с его колена, снова лает, а затем бежит к Рою, и он, — он, тот, с волосами, чёрными, как ебаная чёрная дыра, мягкими, словно шёлк, — не успевает перехватить поводок. Тот кожаной змеёй скользит по земле за собакой. Пыль поднимается с пересохшей земли, пёс бежит так быстро, пёс делает то, что всегда делают псы — бежит к коту. Рой останавливается, распахивая руки, словно грёбаный Иисус — почти как тряпочный на руке того Джоша, которого Тайлер когда-то звал воображаемым, и которого Клэнси теперь зовёт невыносимым. Они наблюдают за этим со стороны, Джош и Клэнси, за тем, как Рой встаёт с раскинутыми в стороны руками, и за тем, как пёс прыгает, вставая передними лапами на его плечи — а затем лижет горячим языком его лицо. Рой зажмуривается, Рой смеётся, Рой слышит, — ощущает всем своим телом, — как он бежит. — Всё-всё-всё, слезай, давай, — поводок, пристёгнутый к ошейнику, тянет пса назад, и тот послушно спрыгивает на землю. — Извини, он обычно так не делает, я не успел его удержать, и... Пес гавкает с самым недоумённым видом, мол, а что такого-то? Волосы длинные, чёрные, вьются, мягкие, как шёлк. И улыбка — слегка виноватая, слегка обеспокоенная, и всё равно улыбка — это, чёрт возьми, правда было смешно. Рой берёт его ладонь, крепко вцепившуюся в поводок, в обе свои. — Всё хорошо, — говорит Рой. И круг замыкается. А звёзды светят. И он улыбается. И говорит: — Люк. В смысле, я — Люк, а это, — он кивает на пса, — Гибсон. Ещё немного, и Гибсон, как в дурацкой романтической комедии, обовьет поводок вокруг них обоих. Опять-таки, а может быть, и нет, может быть, этого не потребуется, потому что Люк уже не может оторвать взгляда от Роя, а Рой от него и вовсе — никогда не мог. — Рой, — Рой улыбается словно из другой реальности, из всех тех, где он ещё не нашёл, но не сдаётся. Чтобы вы понимали, он всё ещё держит руку Люка в обеих своих, так, словно пытается согреть или сказать этим прикосновением что-то очень и очень важное. — А я мог видеть тебя раньше, Рой? — Люк улыбается, и эти чёртовы ямочки на его щеках делают то, что должны: появляются. — Гибсон, кажется, точно видел. Рой просто не может не улыбаться в ответ. — Не думаю, что я был раньше... здесь. Пальцы цепляются за пальцы, а Гибсон садится рядом с Роем, всем своим видом показывая, что точно никуда не собирается идти. Во всяком случае, пока Люк не позовёт его на свидание. Или хотя бы выпить кофе, что, впрочем, если бы вы спросили такого зануду, как я — одно и то же. — Ну, сейчас ты совершенно точно здесь, — Люк улыбается просто очаровательно, у него пальцы истерзаны гитарными струнами и волосы струятся по плечам, и он весь — невероятный. И Рой просто никак не может отпустить его руку. А что до Люка — он совершенно не собирается её убирать. — Да, — Рой медленно кивает. — Я здесь. И раз уж на то пошло, то ты не знаешь, где здесь поблизости в этот час можно раздобыть стакан чая матча? Люк смеётся так, что каждое пятнышко в центре розетки на шкуре ягуара трясётся. И круг замыкается. Потому что он — знает.