Pray For Demons

Каждому из нас приходится принимать решения, и каждый из нас хоть раз принимал, ну, вы понимаете. Ошибочные. Выбирал именно тот путь, который приводил не то что к провалу — к полному краху. Эта история всё ещё о Тайлере Джозефе, и уж он-то в принятии ошибочных решений — специалист с большим стажем. Тайлер Джозеф, человек-в-очередной-раз-облажался, человек-катастрофа, человек, который даже с собой покончить не сумел. Трижды не смог, если быть занудным, докапываться до мелочей и быть тем Дьяволом, что прячется в деталях — то есть, мной. Речь не обо мне, ладно? Речь о Тайлере, который точно знает: какое бы именно решение он сейчас ни принял, он облажается. Патовая ситуация. Безвыходное положение. Замкнутый круг. Помните? Круг замкнулся, а я зациклился. Но это всё ещё про Тайлера, который беспомощно переводит взгляд с реального Джоша на воображаемого. Тайлера распирают эмоции, раздирают на клочки, ещё немного — и буря внутри разорвёт старые шрамы, а эмоции вместе с кровью выплеснутся на пол. Воображаемый Джош обнимает его крепче — всё ещё со спины; прижимает к своей груди. Жарко. Воображаемый Джош такой же горячий, как и реальный, это чувствуется даже сквозь ткань футболки. Жарко, душно; воздуха не хватает, Тайлеру кажется, что он сейчас захлебнётся. Задохнётся. Не справится — с происходящим, с самим собой, со всеми теми чувствами, что вынужден испытывать. — Тайлер, — Джош зовёт его, тихо, хрипло, привлекая внимание, заставляя сосредоточиться, не позволяя утонуть в самом себе, будто того, что его воображаемая копия удерживает его в своих руках — на поверхности — недостаточно. — Тайлер. Посмотри на меня. Тайлер, вообще-то, смотрит. Прямо сейчас, впивается взглядом в его лицо, словно сотнями рыболовных крючков; скулы, колечко в носу — в левом крыле — маленькое, серебряное, дырка на месте старого пирсинга, прямо под нижней губой, посередине, скулы такие острые, что можно порезаться, тоннели в ушах, чёрные, круглые, с красными трезубцами, ожерелье на шее — крупные бусины разных форм и размеров вперемешку с острыми колючками, лицо, которое хочется сжать ладонями, стиснуть, вцепиться, удержаться, смеющиеся глаза и... Тайлер сглатывает; вздрагивает и сглатывает. — Я здесь, — выдыхает Джош почти ему в губы; горячее дыхание на пересохшие, сомкнутые, Тайлер машинально размыкает свои, облизывает кончиком языка, будто Джош вот-вот его поцелует. — Мы оба здесь. Ты не один. Ты с этим не один. И мы справимся, мы со всем разберёмся. Джош не знает. Джош понятия не имеет, с чем ему придётся разбираться; таков уж Клэнси — тёмная сторона Тайлера, порождение подавленной агрессии, чувства вины и детских страхов, восставший из боли, горечи и отчаянной тоски, дитя одиночества. Неизвестная переменная, спутывающая всё на своём пути. Джош не знает — или делает вид, что не знает. Конечно, он не стал бы врать Тайлеру, но... Нет. Тайлер зажмуривается и считает про себя до трёх. Так они точно никуда не придут, если Тайлер перестанет доверять не только себе, но и Джошу, обоим Джошам — ему конец, и дело даже не в Клэнси. До трёх, а когда это не помогает — до пяти. Дело всегда в Тайлере — не стоит изменять сложившимся традициям. — Когда дойдёшь до двадцати одного, легче не станет, — воображаемый Джош смеётся ему на ухо; горячее воображаемое дыхание обжигает мочку. — Но мы всё ещё будем здесь. Мы останемся, даже когда ты дойдёшь до двадцати пяти. Иногда он говорит загадками, иногда они оба говорят загадками; иногда Тайлер не понимает ничего из сказанного, а иногда, когда понимает — делает это неправильно. Как с оплаченным стаканчиком кофе. — А потом? — голос предаёт, Тайлер осекается; Тайлер выдыхает это сдавленным шёпотом. Ему страшно. Ему нужно идти. Он не уверен, что ему нужно идти — потому что Клэнси прямо сейчас заботится о Мэдди так, как Тайлер бы не сумел. Что будет после двадцати пяти? Это важный вопрос, обратите на него внимание. Воображаемые губы касаются тонкой кожи за ухом, воображаемый Джош фыркает, тряпочный Иисус на правой воображаемой ладони плотнее вжимается в живот Тайлера. — И потом тоже, — Джош всё-таки его целует; очень коротко, мягко, в уголок губ. — Обещаю. Ох уж эти дьявольские обещания, вы же помните, что всё дело в деталях? Тайлер помнит — хоть и всё время упускает это из виду. Тайлер кивает, принимая слова Джоша на слепую веру — потому что иначе он просто не сумеет. Не сможет. Не хочет, если уж говорить откровенно. Не-всё. — А теперь скажи ему, — воображаемый Джош просит, перед тем, как потереться губами о его шею, вжаться маленьким серебряным колечком, конечно, воображаемым. — И мне тоже, пожалуйста. И уточни, если Боже надо будет заткнуть уши. Придуривается, как всегда это делает. Воображаемый Джош, который слишком много о себе воображает, и каждое — или почти каждое — действие его направлено на то, чтобы заставить Тайлера улыбнуться. Или выбесить его. Или — и то, и другое, одновременно, в случае, если повезёт. Уголки губ Тайлера невольно вздрагивают. Только на секунду — ситуация не располагает к тому, чтобы над ней шутить, просто воображаемый Джош себе ещё такого не вообразил — и всё же Тайлер улыбается. Слабой, вымученной улыбкой, бесконечно усталой. И всё-таки — да. Потому что иначе просто невозможно. — Клэнси сбежал, — говорит Тайлер. — И мне нужно его остановить. Или не нужно, потому что он справляется куда лучше Тайлера с ролью старшего брата. Не нужно, потому что это бессмысленно — они только смертельно перепугают Мэдди, которая будет переводить взгляд с одного Тайлера на, по её мнению, другого. Она умная девочка, она точно решит застрелить одного из них сразу после ответа на вопрос, на который сможет ответить только настоящий Тайлер. Всё дело в том, что Тайлер даже не уверен, что в отличие от Клэнси он ответит правильно. Как надо. Лицо Джоша выглядит каменной маской, непроницаемой, и эта его железобетонная уверенность так и остаётся в его голосе, когда он спрашивает: — Где он? Совершенно очевидно, что Джош не планирует отпускать туда Тайлера, уж точно, не планирует отпускать его туда одного. Глаза Джоша всё ещё смеются, но взгляд — упрямый, колючий и жёсткий. Джош словно готов взять на себя любую вину, любой грех. Джош словно готов убить за него, за Тайлера, убить для него — без словно. Джош смотрит так, что готов пойти на это без раздумий, без каких-либо сомнений и разговоров про всякое. Тайлеру страшно. Тайлер даже не уверен, за кого он боится больше: за Мэдди, за Джоша, за Клэнси или за себя. За Боже он не боится — та ещё тряпка, что с ним будет? — С Мэдди, — едва слышно произносит Тайлер. — В доме родителей. Прямо сейчас. Он не говорит: дома. За несколько дней здесь Тайлер начал считать квартиру шестьдесят шесть Б своим домом; комнату Джоша — их комнатой. Он всё ещё чувствует себя здесь немного не в своей тарелке, но теперь при слове «дом» он представляет себе высокое многоквартирное здание, человеческий муравейник в районе, в котором он не ориентируется, и квартиру на шестом этаже. — Ты туда не пойдёшь, — отрезает Джош; всё тем же тоном, не допускающим сомнений, уничтожающим малейшие возражения. — Ты не будешь встречаться с Клэнси. Один раз он тебя уже чуть не убил. Второго не будет. С тех пор Тайлер вырос, но иногда ему кажется, что умнее с годами вовсе не стал. Как будто желание самоубиться — это что-то хроническое. — Я должен, — говорит Тайлер, его голос вздрагивает, выдавая истину: он не уверен в собственных словах. А должен ли, если Мэдди лучше плакать в руках Клэнси? Должен ли, если Тайлера не было рядом, когда ему следовало бы? Должен ли, если просто поверил глупой отмазке, которую передала мама, — мол, она хочет позаниматься, придёт в следующий раз, — и даже не позвонил ей? — Ты. Никуда. Не. Идёшь, — чеканит Джош, выбивает каждое слово в отдельности, каждое из них звучит оглушительным выстрелом. Кажется, Джош впервые повышает голос, всего-то на полтона, и тем не менее — Тайлер никогда не видел его таким. Не рассерженным, не разозлённым, нет. Взволнованным. Испуганным. Впрочем, Джош тут же улыбается уголками губ. Тайлер тянет руку, коротко касаясь подушечкой пальца правого уголка, и Джош тут же, пользуясь случаем, целует его палец. — Это ужин в твою честь, ещё один, и тем не менее, как ты обьяснишь своё отсутствие Келли? — фыркает в ухо Тайлеру воображаемый Джош. — А ты не ухмыляйся, это твоя квартира, куда ты отсюда свалишь? Единственные, чьё отсутствие останется незамеченным — ну, почти — это мы с Боже. Тайлер замирает. Застывает, глядя в лицо Джоша. Он даже не кивает — но точно понимает его без слов; и точно так же обнимает его со спины, когда Тайлер разворачивается на сто восемьдесят градусов. Как ни крутись — уткнёшься в Джоша; чертовски удобно. Тайлер всё-таки неплохо устроился, но у него паршивое предчувствие. Он вглядывается в воображаемое лицо; почти точную копию того, в которое вглядывался секунды назад. Только маленькое серебряное колечко в другом месте. Тайлер проводит по нему подушечкой пальца — воображаемый Джош ловит его палец губами — всего на пару мгновений, снова заставляя Тайлера улыбнуться. — Ты не можешь пойти туда один, — качает головой Тайлер. В глубине души он уже знает, что воображаемый Джош ответит ему. Всё-таки он слишком много о себе воображает. — А я и не один, — воображаемый Джош фыркает, поднимая вверх руку, приветственно машет кукольным Иисусом, натянутым на его воображаемую ладонь. — С твоей лёгкой руки Боже всегда со мной, хоть и тряпочный. Этого Тайлер не видит, но точно знает: Джош там, за его спиной, одними губами произносит одно-единственное слово. «Спасибо». У Тайлера дурное предчувствие и ужасное ощущение того, что всё, что происходит — слишком правильно. Так, как и должно произойти. — Не волнуйся, — воображаемые пальцы левой руки легко проходятся по щеке Тайлера, оставляя воображаемые ожоги. — Я сверну ему шею, если он обидит твою сестру. Воображаемый Джош ухмыляется так, как только он один умеет: придуривается, одновременно говоря абсолютно серьёзно. Делает пару шагов назад, пятится, ухмыляясь, продолжая смотреть на Тайлера, взмахивает рукой с Иисусом — тот машет тряпочными ручками — мол, не скучайте без меня, я пошёл; и успевает развернуться. И, конечно, застывает на месте. Потому что Тайлер окликает его. — Джош, — слишком громко, так, что на кухне это точно слышно; ну и плевать. Тайлер зовёт его, призывает — и он не может не призваться, потому что это Тайлер вообразил его себе, хоть иногда и кажется, что воображаемый Джош придумался сам собой. И, конечно, он поворачивается. Ну что за сцена прощания, а? Но Тайлер зовёт его «Джош», даже в своей голове больше не уточняя, что он воображаемый, а здесь его так зову я, исключительно для вашего удобства, чтобы вы не запутались. Не благодарите. Но Тайлер зовёт его — а Джош призывается, и Тайлер снова оказывается зажат между обоими Джошами. Воображаемые губы коротко касаются его губ, и Тайлер лижет маленькое серебряное колечко, тоже, конечно, воображаемое, прежде, чем спросить. — Ты любишь меня? Вопрос без всякого подвоха. Тайлер знает ответ, даже не в глубине души, и даже не на её поверхности. Тайлер чувствует это всей своей сутью — то, как сильно Джош любит его. Воображаемый и реальный — они оба любят. Воображаемый Джош целует его до того, как ответить, а потом целует ещё какое-то время вместо ответа. И лишь после этого, позже, обнимая ладонями его лицо, сжимая его, кивает. — Да, — воображаемый Джош выдыхает это так просто. Чего ещё проще — здесь либо любишь, либо нет; здесь нет никаких полутонов. И Джош любит. Джош — реальный Джош — обнимает Тайлера крепче, стискивает его сильнее, плотнее прижимает к себе. — Тогда люби, — шепчет Тайлер Джошу в горячие воображаемые губы. — Люби меня целиком. И они целуются ещё какую-то вечность. Может быть, две или три; в Аду время течёт немного иначе, помните? Но даже там его иногда не хватает. И воображаемый Джош улыбается и кивает. — Я одолжу твою машину, — говорит воображаемый Джош, и это, чёрт возьми, даже не вопрос. Тайлер этого не видит — только чувствует — как Джош молча кивает. Ключи от машины на крючке в прихожей, так всегда было, воображаемому Джошу и об этом не нужно спрашивать — и он не спрашивает. Он не просит Джоша приглядеть за Тайлером — это и так понятно, что он приглядит, присмотрит и позаботится. Воображаемый Джош больше вообще ничего не говорит, только разворачивается и уходит. Джош уходит — Джош продолжает прижимать его к себе так крепко, словно боится, что Тайлер может куда-то деться или точно так же уйти. Джош шепчет ему на ухо, повторяет снова и снова одну и ту же фразу, что любит его, а подступающие слёзы жгут Тайлеру глаза. Он слышит, как хлопает входная дверь, и как Джей на кухне интересуется: — Барбатос? Это же тот герцог и граф Ада, управляющий тридцатью легионами демонов? Из кухни пахнет рисовыми лепешками и смехом Барри, который напоминает Тайлеру поджаренные кофейные зерна. — Да, — говорит Барри. — Именно он. *** Дверь в дом Джозефов не то чтобы заперта — не то чтобы воображаемый Джош не знал, как проникнуть внутрь, и, уж тем более, не то чтобы ему вообще нужен был ключ. В этом плане у него перед Клэнси преимущество: таким мелочам Клэнси ещё не научился. Воображаемый Джош, вооруженный лишь тряпочным Иисусом в правой руке и упаковкой батареек в заднем кармане джинсов, точно знает, где именно в этом доме нужно искать Клэнси. И это — не комната Мэдди наверху. И даже не комната Тайлера, рядом с ней. И — вот это как раз самое обидное — это даже не кухня, где можно было бы чего-то перехватить. Дверь в подвал в доме Джозефов с секретом — открыть можно только снаружи, изнутри нельзя. Клэнси должен был бы знать об этом, просто потому что об этом знает Тайлер. Клэнси умнее, продуманнее и злее, но, как и сам Тайлер, он тоже что-то упускает из виду. Воображаемый Джош толкает тяжелую дверь, забирает фонарь с крючка слева от лестницы и вставляет в него новые батарейки. Луч света выхватывает куски пыльного пространства, когда он спускается по лестнице, половицы скрипят под его ногами. Он насвистывает себе под нос одну из мелодий, придуманных Тайлером. — There's an infestation in my mind's imagination, — мурлыкает воображаемый Джош и сам себе подпевает нарочито высоким голосом, заставляя тряпочный рот кукольного Иисуса шевелиться. — I hope that they choke on smoke 'cause I'm smoking them out the basement. Клэнси, конечно, там, сидит в темноте: даже не вздрагивает, когда луч света впивается в его лицо. Клэнси сидит: прямо на полу перед раскрытой банкой чёрной краски, опустив в неё свои ладони. Скажите: привет, Клэнси. Красная шапка надвинута до самых бровей, шея перемазана чёрным. Он не смотрит на воображаемого Джоша, но от него исходят эти волны: агрессии, ярости и ненависти. Почти всё так, как и описывал Тайлер. А ещё Тайлер сказал — любить его целиком. Дьявол в деталях, и эта самая деталь поворачивает голову — неторопливо и медленно. — Она спит наверху, — Клэнси первым нарушает молчание. — Нарыдалась и спит. Можешь сам посмотреть, если не веришь мне. Наплакалась в чёрную шею Клэнси и так и не спросила, почему она чёрная. Спит; обессиленная, выжатая досуха, в своей постели — перед тем, как оставить её, Клэнси подоткнул ей одеяло. Воображаемый Джош не верит: Клэнси это всё-таки совсем не Тайлер. Воображаемый Джош переводит взгляд на кукольного Иисуса с таким видом, словно советуется с ним. — Ну, и что скажешь, Боже? — интересуется он. Нет, ну вы посмотрите: и правда советуется. Боже, конечно, молчит: в этой истории он всё-таки просто тряпка. А что до Клэнси — он, конечно, совсем не Тайлер. Клэнси не улыбается, Клэнси закатывает глаза к потолку и, наконец, поднимает руки: ладони чёрные, пальцы чёрные, руки Клэнси теперь заляпаны краской до локтей.. — Приехал увезти меня обратно в клетку? — криво усмехается он. Can you save my heavy dirty soul? И тогда воображаемый Джош поднимает на него свой воображаемый взгляд. Любить, вот о чём попросил Тайлер. Любить его целиком. Без остатка, который осадком выбрался наружу — из души Тайлера. Боже, к слову, так и молчит. Какая же тряпка. — Будешь моей Харли Квин? — спрашивает воображаемый Джош, пока Клэнси неспешно поднимается на ноги. Клэнси не похож на Тайлера, разве что издали, если стащит с себя шапку и замотает шею длинным шарфом, и точно так же спрячет руки. Впрочем, по взгляду их и тогда можно будет различить. Но теряются они почти одинаково — разве что Клэнси почти сразу начинает беситься. — Кем, блин? Но, как говорит Ник Томас, это ничего. С этим можно смириться. Воображаемый Джош вздыхает, пожимая плечами с самым невозмутимым видом, подумаешь, мол, самую малость перепутал временные рамки. — Ладно, с этим придётся подождать ещё лет пять, — воображаемая левая ладонь хлопает по плечу Клэнси; воображаемый Джош успел подобраться к нему слишком близко. — Но, возможно, я познакомлю тебя с этой вселенной через комиксы. Просто скажи «Да». Клэнси — совсем не Тайлер, и комиксы он ненавидит. Считает, что это ерунда для тех, кому лень читать. Но, возможно, ему просто не попадались подходящие. — Нет, — фыркает Клэнси, дёргая плечом и стряхивая воображаемую ладонь; они смотрят друг другу в глаза — Клэнси и Джош, та самая игра, в которой кто-то должен отвести взгляд первым. Этого, конечно, не происходит целую вечность, и после неё Клэнси продолжает. — Но ты можешь быть моей этой... Харви. Харли, вообще-то, это даже вы знаете, но воображаемый Джош его не поправляет. Он не такой зануда, в отличие от меня. Воображаемый Джош расплывается в ухмылке и дёргает плечом, пародируя жест Клэнси целую вечность назад. — Можно и так, — кивает воображаемый Джош. — Значит, идём? Воображаемая ладонь зависает в воздухе, протянутая, с натянутым на неё тряпочным Иисусом. Нет, ну а вы как хотели: без него? Это как-то не по-христиански. Клэнси не шевелится. — Твою проверку я прошёл, — выдаёт Клэнси. — Моя очередь. Бананы. Воображаемый Джош тоже застывает с протянутой рукой, разве что брови взлетают. — Я всезнайка, — уточняет он. — Я знаю правильный ответ, ты же в курсе? Клэнси продолжает буравить его взглядом, и Джош — воображаемый, конечно — думает, что это будет чертовски весело. — Дело не в том, что ты знаешь, что правильно, — Клэнси фыркает. — А в том, что ты выберешь. Это вообще-то разные вещи. Любить. Тайлер попросил его любить — и Джош любит. Всем своим существом. — Тогда я скажу: убери свой банан от моего лица, — кончик языка касается маленького серебряного колечка в нижней губе, воображаемого, конечно. Уголок губ Клэнси едва заметно дёргается, мол, это действительно может сработать. И тогда чёрная ладонь сжимает воображаемую; а тряпочный Иисус оказывается сжат в крепких объятьях. Если бы мог, запищал бы, но он не может. Я же говорю: тряпка. — Но эту гадость мы выкинем по дороге, — сообщает Клэнси, когда они выходят из подвала; воображаемый Джош оставил её нараспашку, как собственную душу, а прямо сейчас пытается засунуть в рот тряпочному Иисусу карманный фонарик, всё ещё включённый. Эта гадость: Клэнси наблюдает за тем, как фонарик исчезает в сшитых тряпках, и какое-то время луч света ещё пробивается через тряпочное пузо, теперь испачканное в чёрной краске. — Ом-ном-ном, — говорит кукольный Иисус, и луч света гаснет. Клэнси снова закатывает глаза, но послушно идёт за воображаемым Джошем через холл, к парадной двери, наружу, на улицу. Закрывают дверь, запирая воображаемыми ключами — Джош запирает, конечно, и, кончено, воображаемый. Клэнси смотрит на это с нескрываемым любопытством, но ничего не спрашивает, во всяком случае, пока. — Ни за что, — возмущается воображаемый Джош, щёлкая кнопкой сигнализации на брелке ключей от машины. — Боже в обиду не дам. Над кем я ещё буду стебаться всю дорогу? Клэнси распахивает дверь, он вроде бы ещё размышляет секунду, не потребовать ли у Джоша, чтобы за руль сел он, но потом передумывает. Возможно, у него появляется идея получше. А может, и нет — и он просто смиряется. — Не выкинуть, а сдать в переработку, — раздаётся голос с заднего сиденья. — Ну, вы понимаете. Вторая жизнь. Перерождение. Новый цикл, в конце концов. Привет, Клэнси. Привет, Джош. Они — воображаемый Джош и Клэнси — синхронно оборачиваются на Роя. Он выглядит немного сонным, сидящий в позе лотоса на заднем сиденье в одних спортивных штанах, и смотрит на них так, будто всегда здесь сидел; может, его здесь никогда не было, да и сейчас нет. Это же Рой. — Мы помешали тебе медитировать? — интересуется воображаемый Джош. Клэнси отмечает: почти никакого сарказма. То самое почти, придающее настоящий вкус блюду. — А тебя что, подвезти? — спрашивает Клэнси. Скажем вместо них Рою: здравствуйте, мистер Кот! Рой смотрит сначала на Джоша, потом на Клэнси, а потом пожимает плечами: он не здесь. Ему всё равно, где, и всё равно, куда, так что почему бы и... — Валяйте, — кивает Рой, так, словно это они ему делают одолжение. — А вы вообще куда? Клэнси вопросительно смотрит на воображаемого Джоша — это они ещё не обсуждали. Точно не в клетку обратно. Но куда? Воображаемый Джош молча переглядывается с кукольным Иисусом, но тот снова молчит — что взять с тряпки? — Искать твою зазнобу, конечно, — хмыкает воображаемый Джош. Рой коротко качает головой, едва уловимая улыбка кажется слегка печальной. — Ещё рано, — отвечает Рой. — Главное, чтобы не поздно, — влезает Клэнси. И воображаемый Джош заводит мотор. Теперь кукольный Иисус на его правой руке вгрызается в руль. Минуту спустя воображаемый Джош с помощью Иисуса перекладывает чёрную ладонь на своё воображаемое бедро; Клэнси с почти возмущённым смешком шлёпает его по бедру, но... но он не убирает руку. На воображаемой штанине остаётся чёрный отпечаток ладони, как автограф: Клэнси был здесь. Рой наблюдает за ними, склонив голову слегка набок, глядя на них, как ягуар глядит на птичек; всем своим существом по-прежнему находясь где-то одной ногой совсем в другом месте. И они едут. Келли Джозеф только качает головой вечером, когда обнаруживает открытое ведро с краской в подвале и не находит фонарь на крючке возле двери; в этом вся Келли — она вырастила троих детей, её такими мелочами не напугаешь.