Усталость

Три тихих удара в дверь. Стук был осторожным — его подчиненные знали характер командира.        Джек не шевельнулся. Он был занят. Волосы у Кеннеди не изменились. Джек минут пять баловал себя давно забытыми ощущениями — аккуратно, прядь за прядью, перебирал и рассматривал. Привыкал вновь. Мягкие, отливающие неярким осенним солнцем волосы. Чуть короче, чем тогда, в Раккун-сити… Оттянул пучок вверх — а, вот и его работа за сегодня. Криво срезанные лезвием, колючие на кончиках. А внизу, на шее, — секрет. Если поднять всю копну — можно обнаружить тончайшие, прозрачные завитки. Джек хмыкнул, представив маленького ангелочка с рождественской открытки — пухлые щеки, голубые чистые глаза и светлые кудряшки…        Снова стук. Джек выматерился сквозь зубы. Поднялся, открыл дверь. — Что? — он заметил, что говорил на тон ниже, чем обычно. Хотя Леон вряд ли проснется сейчас даже от выстрела над ухом. — Майор, извините… — собеседник автоматически подстроился под командира, даже слишком — это звучало шепотом. Да. Пусть ребенок поспит. — Извиняю. Короче, — Джеку отметил, что визитер едва ли не привстал на цыпочки, пытаясь заглянуть командиру через плечо. Распустились. Джек перекрыл собой дверной проем и показательно нахмурился. Его поняли. Затараторили. — Все тихо. Ни федералов, ни DSO, ни… — Джек махнул рукой. Он и сам понял, что его мальчик не притащил за собой кавалерию — где-то после десяти минут их… общения, назовем так. Но жизнь научила его перестраховываться. Проверять и перепроверять. И ситуации, и людей. Особенно — людей. — Отбой. Отдыхайте. И я отдохну. Он вернулся к койке, на которой спал Леон. Рассматривать, сравнивать, проверять. Просто наслаждаться.        Он налил себе на два пальца виски, того самого, к которому он приучил в свое время мальчишку. И тот же запах он учуял сегодня. Едва заметный — глоток, не более. Если бы не помощь плаги, Джек бы не заметил. Да, агент Кеннеди не изменил своим вкусам, по крайней мере в алкоголе. И не только.        Вот эта прядь темнее. Еще влажная. Пахнет шампунем и еще чем-то… чистотой. И физической, и душевной. Джек вздохнул пару раз и прикрыл глаза. Плага помимо прочего, наделила его острейшим зрением, слухом и обонянием. И майор Краузер обнаружил, что этот дар, как говорил Саддлер, — сомнительный. Ему стоило большого труда научиться игнорировать ненужное. Запахи тел, бьющие в нос тяжелым амбре. Он иной раз слышал оглушающим треском скрип чужих суставов, мать его. И видел каждую гадкую неровность на лицах напротив. Трахаться на первых порах было проблематично, не сморщив нос от отвращения. А вот Леон Кеннеди выглядел, пах и дышал сейчас так, как надо. Приятно.        Кеннеди он сдал с рук на руки двум медичкам. Подлатать, помыть, переодеть. Старая вобла приподняла бровь ниточкой, увидев, что Джек кинул на кушетку свои тряпки. Футболку и легкие портки. Просто каприз. Захотелось, чтоб Леон был в его вещах, пусть размер великоват. — У нас закончились новые комплекты белья для мальчиков, сэр? Заказать? — может себе позволить добавить в голос иронии. Эту щуку опасался даже Джек. В шутку, конечно, но в каждой шутке… Он знал ее еще с армии. Вся его команда по сути — перебежчики с той стороны. Он впервые попал в руки этой дамы в восемнадцать лет, когда ему расколотили рожу в казарме. И она уже тогда была невыносимой сушеной гадюкой. С золотыми руками и железными нервами. Сколько ей лет вообще? — Нет. Не закончились. Еще вопросы? — у мадам хватило ума не продолжать. Твою мать. Кто здесь командир в конце концов? На самом деле он ценил мадам. Ее все так и звали — мадам. Мадам не смутить голым мужским телом. Как и рваными ранами мясом наружу, гнойниками, химическими ожогами, пулевыми, осколочными, обломками кости… мадам поистине видела все. И именно она первая латала его руку после ранения в Раккун-сити. Поджала губы, покачала головой. Джеку и так было все понятно.        Мадам щелкнула пальцами и рядом появилась ее напарница. Они занялись Кеннеди. Джек мог бы и сам, но решил открывать подарок медленно, с расстановкой. Лишь быстро окинул взглядом. Столько шрамов… Те детские, старые, — никуда не исчезли. Лишь поблекли по сравнению с новыми. Символично, да? Сегодня от ран останутся разве что тонкие белые полосы. Джек был аккуратен. Майор Краузер не любит портить свои вещи. Невзирая на желание самих вещей.        — Потерпи, милый, — он подумал, что ослышался. От мадам хер дождешься ласкового слова. А тут… Миленький и хорошенький, конечно. — Бедный мальчик… — да неужели? Джек по молодости получил от мадам «о, подранка привезли» — когда его приволокли с исполосованным лицом после пятичасовой эвакуации в вертолете. Мадам спасла ему глаз тогда.        Впрочем, «милый бедный мальчик» ее не слышал. Джек не пожалел препарата. Через полчаса Джек, чисто случайно задержавшийся в смотровой за чтением абсолютно не нужного ему журнала, услышал: — Готово, сэр. Забирайте. Майор Краузер получил свою добычу, повисшую на руках спящим хищником, что бросался на него считанные часы назад в огне саморазрушения. Отдал наскоро распоряжение по ревизии аптеки — чтобы не смотрела так, и удалился отдыхать наедине с Кеннеди.        Джек рассматривает безвольную ладонь. Теперь это рука мужчины, не юного мальчишки. Такая узкая по сравнению с его. Но это рука человека, видевшего многое. Мозоли от курка на пальце, тонкие шрамы, костяшки — не такие узловатые, забитые, как у него, но видно, что Леон долгие часы проводит наедине с боксерской грушей. И использует навыки в бою. Выше — снова шрамы, ожог на предплечье, а тут — понадобилось зашивать. Еще видны точки швов. А это — его метки, с Испании. Предплечье, бицепс — да, Леон вырос, стал шире в плечах, раздался в груди, хотя все такой же — стройный и легкий на ногу. И кожа — все такая же, нежная, белая. Густой шерстью он так и не обзавелся — лишь редкие прозрачные волоски, не более. Джек хмыкнул, вспомнив, как юный Леон краснел, когда Джек подшучивал на его гладким безволосым телом и бестактно нырял в боксеры — якобы проверить, не выросло ли чего погуще узкой дорожки едва заметных волосков. — Со вчерашнего дня ничего не изменилось, Леон! — заключал Джек и в притворном разочаровании качал головой. Возмущение Леона не знало пределов и выражалось в слабом «Джек, хватит… ну пожалуйста…» Миленький и хорошенький…        Лицо… Попытка разгладить сведенные к переносице брови потерпела поражение. Даже во сне он хмурится. Джек снова вспомнил — мягкое юное личико, открытый миру взгляд, несмотря ни на что. Интересно, свою простушку он трахал вот так? Сосредоточенно, нахмурившись, сжав губы? Отдавал супружеский долг как долг родине, да?        Губы не изменились. Нежные. Джек задержал пальцы, когда под давлением губы приоткрылись, а кожу согрело тихое дыхание. Приятно. Он убрал мешающую прядь, обвел ухо по краю. Когда-то он думал, что Леон носит длинные волосы потому, что скрывает какой-то изъян. Мерзкая бородавка. Оттопыренные уши. Но нет. Как-то он заставил раздеться догола, встать под яркий свет шокированного, но не смевшего возразить ему мальчика, и рассмотрел все-все. Леон стоял неподвижной статуей и таращился на него с пугливым подозрением — а не извращенец ли вы, сэр? Но молчал. Идеальный мальчик.        Он коснулся губами теплой шеи. Обострившееся восприятие дало ему еще минуту наслаждения. Мерное биение жизни в артерии под тонкой кожей. А потом ритм изменился, стал сбивчивым, тревожным. Джек всмотрелся в бледное лицо. Просыпаться явно рано. Кошмар, пробившийся сквозь действие наркотика? Рефлекторная реакция? Губы сжались в прямую линию, скулы с редкой щетиной обострились, дыхание — поверхностное, короткими быстрыми вздохами. А разбитые в этом бою пальцы заскребли о простынь. Будто Леон ищет что-то важное, не находит и ему — страшно. Джек решает проверить. Кладет ладонь рядом, дает коснуться себя — и да, конечно. Леон обхватывает во сне его руку, сжимает пальцы, подтягивает к себе ближе… сейчас Джек чувствует, как губы касаются его кожи. Дыхание успокаивается. И происходит маленькое чудо — маска, что носил Леон эти годы, исчезает. Извечно сведенные брови разглаживаются, ожесточение уходит с гладкого лица. И Джек видит того же милого юного мальчишку, что раньше — который тискал его руку во сне, подтягивал к себе и даже прихватывал зубами, прикусывал пальцы — как малыш, у которого уже прорезались зубы, грызет любимую пустышку.        Отрыжка детской психотравмы. Да. Взаимно, Кеннеди.        Джек Краузер нет-нет и подумывает — жаль, что он был осторожен и ни одна из его пассий не родила ребенка. А хотя… у майора Краузера избирательная память. Он смутно помнит круглое лицо с пухлыми губами и бегающие глаза, страх и надежда: — Знаешь, Джек, я по-моему беременна… Смешная сценка из сериала для домохозяек. Что ты сделаешь в восемнадцать лет, сидя на рюкзаке с уже собранным тряпьем? Считая дни — быстрее свалить из захолустья в армию? Пожмешь плечами да отвернешься. — Нет, не знаю. И знать не хочу. А потом тебе за сорок и ты не жалеешь, нет, просто упражняешься в ненужной математике. Например, считаешь, сколько лет было бы твоему сыну… а потом думаешь — плевать, получилась бы мразь, как ты, или гандон, как твой младший, трепетно любимый брат, которому ты вытирал сопли своей футболкой и учил играть в бейсбол. — Я не принимаю убийства людей, Джек. Даже в военной форме, ты… — ебучий пацифист. Лицемер. Ах, я не могу это принять, гляди-те-ка. А вот ты был готов принять чистоплюйство и оттопыренный мизинчик, однако это никому не нужно. Интересно, где он сейчас? Хотя нет. Неинтересно.        Интересно то, что Джек еще утром не знал, чем закончится встреча с Кеннеди. Теперь все ясно.        Идеальный мальчик. Можно учить, воспитывать и ебать. Три в одном. Не вариант — мечта. А еще можно заботиться и… любить.        У каждого свои психотравмы, Кеннеди.        Джек дождался, пока Кеннеди успокоится, слабо сжимая его ладонь, задышит глубоко и равномерно. С сожалением убрал руку, лишая себя влажной ласки приоткрытых губ. Разделся, улегся рядом и осторожно прижал к себе расслабленное тело. И Леон вновь не разочаровал — прилип к нему, как и раньше, уткнувшись носом в шею. Хороший мальчик. Оголившееся в слишком широком вырезе плечо тоже было приятным на ощупь. Джек медленно поглаживал стянутую очередным шрамом кожу. Пулевое? Он расспросит Кеннеди позже. И Леон ответит на все его вопросы, честно и откровенно, не бросаясь на него правительственной шавкой-самоубийцей. Как они все проглядели то, что Джек увидел сразу? Слепые, включая его дамочку.        Вспоминал ли майор Краузер о Леоне Кеннеди эти пять лет? Вряд ли. Через год, отмечая финал очередной вылазки с ныне покойным замом, он лишь пожал плечами в ответ на осторожный, исключительно на правах старого товарища, вопрос. Дерьмо случается.        С чего он вообще спросил? Разве майор Краузер хоть раз говорил о мальчишке? Рассказывал милые истории о совместной жизни, утирая край глаза от внезапной влаги? Откровенничал за рюмкой крепкого? Или называл хотя бы имя?        Леон Кеннеди… Леон…        Если переживать о каждом трупе, о каждом человеке, что остался за спиной — предал, ушел, погиб, — от тебя ничего не останется.        Да, миленький и хорошенький. И не более. Проехали.        Джек забыл о Леоне Кеннеди сразу же.        — Общий наркоз лучше, — мадам вгляделась в его измочаленную руку. — Надо чистить… — Нет, — майор Краузер совершенно не думал о Кеннеди, когда через семь часов после эвакуации из города, лежал на кушетке в медблоке, корчась от боли. И отказался от наркоза. Как общего, так и местного. — Но… — даже железная леди была поражена. Джек ударил в переборку здоровой рукой так, что пластик брызнул в стороны мелкой крошкой. — Тупая сука, — он зарычал от обжигающей боли, — еще одно слово… Мадам обменялась встревоженным взглядом с кем-то из команды, топтавшейся в дверях. Не тронулся ли командир умом? — Вы будете дергаться и мешать, — поправила быстрым жестом защитные очки. — Так зафиксируй и работай, — болела не только рука. Болело все. И это отлично отвлекало. Мадам не стала спорить и следующие два часа вычищала скальпелем и щипцами омертвевшие ткани, инородные тела и грязь из кровавой раны. Это было невыносимо больно, до красных кругов и черноты перед глазами. Майор Краузер не думал ни о чем. И ни о ком. Просто не мог, и это — хорошо.        — Шеф, — Джек открыл на третью попытку достучаться. — Парни спрашивают, что делать… Да, в периоды затишья, как сейчас, эту публику надо чем-то занимать. Иначе от безделья они передерутся, или перепьются, а потом — передерутся, или… что угодно. — Что делать… — Джек умел уничтожать взглядом. Жгучая круглосуточная боль от руки — в голову, в спину, в пятку, мать ее, добавляла красок. Ведь майор Краузер отказался от обезболивающего на период восстановления. Захотел — и отказался. Не то чтобы была хоть какая-то причина терзаться физической болью. Просто каприз, извращенное желание помучиться неделю-другую за закрытой дверью, наедине с собой. — Умойтесь, подмойтесь, поебитесь, — он захлопнул дверь перед побледневшим человеком. Что делать… действительно… уже ничего не сделаешь. Ни-че-го.        Взрыв, который видел Джек, уже выехав за границу округа — безжалостный вихрь, устремившийся в небо безмолвной серой воронкой, раскрывшейся в смертоносный уродливый цветок, догнал их оглушающим грохотом, горячим ветром, дрожью земли, — и окончательно дал ответ на все вопросы.        Ничего не сделать. Дерьмо случается.        Через полгода, после кучи мелких операций, терапии и пыток тренировками вопреки рекомендации спецов, — Джек Краузер был готов выйти в поле. Мадам молчала, лишь посматривала с упреком. Ей было жаль, если ее работа пойдет прахом. Его отчитывали врачи Вескера. — Слишком рано, майор. Не вздумайте перегружать руку. — Это же больно! — ну да. Было больно. До холодного пота и судорог от плеча до локтя. До стыдной дрожи в коленях и полуобморока у боксерской груши. Хорошо, его нашла мадам, а не кто-то из учеников. Джек созерцал капли пота, прижимаясь лбом к серому бетону, боролся с тошнотой и пытался сломать себе ебучую руку. Или выбить из сустава. Он тихо рычал сквозь зубы и понимал волка, что отгрызает себе лапу, попав в капкан. — Обезболивающее, сэр? — донесся сверху спокойный голос. Джек отлип от пола и увидел перед носом уродливые белые тапки мадам, стерильные, как она сама. — НЕТ, — он хотел назвать мадам хотя бы сучкой и послать подальше, но не смог. Иначе пришлось бы взвыть от боли и позориться дальше. — Помочь вам встать? — не унималась настырная баба. — НЕТ, — твою мать. Он поднялся с третьей попытки и привалился к стене. Мадам маячила перед ним белым накрахмаленным пятном. Он ее никогда не видел без белого халата, очков с толстыми стеклами и белой шапочки с красным крестом. — Когда я тебя увидела в ряду новобранцев, Джек… — еще не хватало. Наедине, очень редко, мадам имела наглость вспомнить, что они знакомы до черта времени. — Я подумала — этого отпинают в казарме первого, — Джек справился с волной боли. Хмыкнул. Было дело. Но какого хера? — Так оно и вышло, — неумолимо продолжила мадам, не обращая внимания на предупреждающий взгляд. — С ног до головы, Джек. С отекшими глазами, синей жопой и клочьями туалетной бумаги, которые ты напихал в сломанный нос… — у Джека возникло подозрение, что мадам смакует эту картину. — И? Ты к чему, Менгеле? — он наконец смог отойти от стены без опасения упасть в очередном приступе боли. — Но ты сидел королем и смотрел на всех сверху вниз. Улыбался разбитым ртом и даже попытался шлепнуть меня по заднице… — руку снова дернуло, но слабее. Отпускает. На сегодня. — Хотел проверить, есть ли у тебя там хоть что-то, — или был не в себе. — Я видела, что тебе больно. И физически, и морально, — да, армия не детский сад. Особенно ты нескладный увалень, а от твоего акцента воняет коровником из ебеней в Алабаме. Лейтенант, а потом — майор Краузер расправлялся беспощадно с каждым, кто пытался доебаться к новичкам без повода. А те, кто налетели на него в первый месяц службы, получили свое через полгода. Джек отлавливал их по одному и казнил в душевых и сортирах. С наслаждением. Их обоссавшимися от страха избитыми телами также занималась мадам. Он спокойно отсидел в изоляторе, получил пару затрещин от старшего без единой жалобы. И его заметили. Его карьера в армии началась с боли и несправедливости. Закончилась — примерно тем же. — Я видела тебя разным, Джек, — мадам примолкла, увидев его нахмуренные брови. Но превозмогла и продолжила: — Так плохо, как сейчас, тебе еще никогда не было. Я не о руке, а… — Что ты несешь, женщина? — сжатый кулак остановился в десяти сантиметрах от очков. Мадам — женщина-кремень. Не дрогнула, не отскочила. Покачала головой и уплыла в свои пахнущие дезинфицирующей жидкостью владения. А майор Краузер через час снова рассматривал пол — уже в каплях крови. Швы разошлись. А еще он пару раз ударил кулаком о бетон и ободрал костяшки. Лицо мадам, заставшей его в медблоке, где он пытался самостоятельно исправить ситуацию, было абсолютно спокойно. Железная баба, только несет чушь.        Он работает на базе у доктора Вескера — тренирует людей и нелюдей, решивших попробовать свои силы в игре на стороне нового бога. Он относится к инструктажу новобранцев крайне серьезно и не отвлекается на мелочи, типа воспоминаний и сожалений.        Вероятно, при взгляде на шеренгу новичков он чувствовал разочарование. Середнячки, посредственность, а этот — неплох, и этот тоже… Истинно талантливых — нет, не было.        Таких, как мальчишка, который схватывал каждый прием на лету, обладая минимальной подготовкой в полицейской академии. Послушный, старательный и отчаянно упорный. Тот мальчишка усердно повторял каждое движение, раз, второй, третий — пока не слышал короткое «стоп».        Эти тоже — стараются, потеют, красуются перед инструктором. Возможно, после тренировки майор Краузер щелкнет пальцами да подзовет кого-то из них на индивидуальное занятие в маленьком зале. Помоложе и посимпатичнее, желательно — с признаками минимального таланта.        А потом отошлет прочь, растерянного и обиженного.        Он разочарован. Не получает искомого.        Например, он ищет мальчишку, что похож на игривого котенка.        Светленького и голубоглазого. Он скачет перед тобой, выгибая спину, прижимает уши к голове в попытке сделать угрожающий вид, и наконец прыгает на тебя, выпустив маленькие коготки. А ты терпишь легчайшие уколы, валишь на спину и щекочешь беззащитный животик. Вот и вся тренировка. Котенок расстраивался. Посматривал на него из-под растрепанной челки с робким упреком: Ты не воспринимаешь меня серьезно? Развлекаешься?        Развлекаетесь, майор Краузер?        Он не находит желаемого в череде одинаковых лиц.        Майор Краузер строг в обучении.        Кто-то из наемников видел редкое — улыбку на лице инструктора Краузера. Мнил, что эта редкая кривая улыбка одобряет его потуги. В перерывах между «тупыми членососами» и «криворукими макаками». Возможно, это и так.        А возможно, инструктор Краузер вспоминал, разгуливая по ультрасовременному комплексу, тихую речку с маленьким песчаным пляжем. Человек устает от бетона, стали и пластика, верно? Неплохо оказаться сейчас там, в летнем зное и тишине. Посмотреть на бликующую солнцем воду. А еще обернуться, нахмуриться и накинуть белокожему светловолосому мальчику футболку на лицо, чтобы не обгорел. Заодно — рассмотреть впалый живот с едва заметным рельефом мышц, плоскую грудь с маленькими сосками, с удовлетворением увидеть след укуса на ключице или на шее — после очередной бурной ночи. Погладить тонкие бедра в приспущенных шортах.        Устроить шуточный спарринг на песке вместо этого максимально серьезного, интенсивного курса подготовки профессиональных убийц.        Дать напрыгаться, вспотеть, завалить на лопатки — и наказать. За ошибку, за нетерпение, за… да какая разница? Просто довести мальчишку, насыпав в шорты пару горстей мокрого песка. Услышать возмущенное фырчание, порадоваться белым ягодицам в золотистых песчинках и тому, что рано повзрослевший мальчик тоже — просто дурачится. Так, как не мог позволить себе в детстве.        Майор Краузер, как профессионал, мог сожалеть об утерянном потенциале. Огромный потенциал. А хотя — о чем жалеть? В его деле — бесполезный талант. Без алчности, жестокости и амбиций. Слишком чистый.        Майор Краузер прекращает искать призрака в толпе и просто делает свою работу.        Майор Краузер не думает лишнего, залезая на очередную женщину. Иначе хер не встанет. Лучше не вспоминать и не сравнивать.        Возможно, соглашаясь на предложение чертова Саддлера заиметь «дар» майор Краузер подумал, что если бы ту дождливую ночь у него уже была эта сила… Он бы не прикидывал свои возможности. Не думал, сколько горючки у вертолета. Сколько у него осталось боеприпасов и людей. Прочесал бы умирающий в предсмертной икоте городишко. И нашел бы. Живого или мертвого, того мальчишку. Чтобы в голову не била шальная, раздражающая мысль — а вдруг?.. Впрочем, это всего лишь фантазия, исчезнувшая в сознании коротким всплеском.        Майор Краузер не думал о Леоне Кеннеди. Забыл о нем. Дерьмо случается.        А потом узнал, что Леон Кеннеди — жив. Жив… И будет жить, пока это необходимо Джеку. А не до момента, пока в хорошенькой голове тихо щелкнет последний перегоревший контакт.        Леон хрипло выдохнул ему в шею. Что-то прошептал. По пересохшим губам прошелся кончик языка, а темные ресницы вздрогнули. Джек видел узкую полоску белка и синевы. Понятно. — Маленькими глотками, — впрочем, Леон его не слышит. Пьет, в тяжелом полусне, глотает инстинктивно, пытается ухватить больше, едва ли не давится. Джек убирает горлышко бутылки и слышит дремотное, слабенькое хныканье. Еще… Решает проверить вновь: — Достаточно, Леон, — громче и строже. Работает, как раньше. Его услышали. Леон успокаивается, укладывается мокрым подбородком ему на грудь. Вновь падает в глубокий сон. Отлично.        Жив…