the bitter sound of tanpura

      33-23-33              Теплый ветер колышет тонкие бежевые занавески и нежно щекочет кожу. Юнги сидит в позе лотоса, сложив руки на коленях, и пытается всеми правдами и неправдами не замечать его, не думать о нем. О тихом звуке его шагов. О запахе цветов, следующим за ним невидимым шлейфом. О мягкой шелковой коже. Об изгибах тела, проступающих сквозь полупрозрачный розовый сатин. О пухлых губах, чуть изгибающихся в таинственной призрачной улыбке. О темных глазах, в омуте которых скрыто что-то пугающее и прекрасное. Не думать о том, как томно он вздыхает, оказываясь рядом.       Твою мать! Это просто невозможно! Юнги поднимается с ковра и уходит на кухню, чтобы налить ледяной родниковой воды в граненый, искрящийся в лучах закатного солнца бокал. Босые ноги ступают по кафелю совершенно бесшумно, но он все равно слышит его, выходит из соседней комнаты и идет следом. Когда Юнги берет в руку бокал, он уже оказывается у него за спиной вплотную, берет глиняный кувшин и наливает воду. Тяжелый вздох прямо на ухо обжигает и заставляет все внутренности зашевелиться. Сделав глоток, Юнги уходит обратно в главную комнату, не удостоив Чимина даже коротким взглядом.       Закрывает тяжелую дубовую дверь на хлипкую щеколду. Зря они заменили древний засов на эту современную железку, она смотрится плохо.       Почему Чимин? Юнги прошел к рабочему столу у окна и выхода на террасу, сел в кресло, скрипнувшее ножками по кафелю, и снова уставился на распечатку списка своих персонажей с краткими описаниями. Он думал, может, оно сложилось из букв каждого имени? Прошелся взглядом, выпил еще воды. Нет, буквы «ч» там не было. Тогда оно пришло ему во сне? Нет, он такого не помнил. И сам парень имени ему не называл, как и Юнги своего, но они оба знали, как их зовут, и обращались друг к другу только мысленно. Просто луч солнца коснулся моего лица, и я услышал — Гималайская салангана выкрикнула его имя, пролетая надо мной.       Достав пачку Лаки Страйк из нагрудного кармана рубашки, Юнги закурил. Два щелчка раритетной Зиппо, всполох огня чуть не обжог ему ладонь. Едкий дым поднялся к потолку большим облаком, с шумом вырвавшись из его легких, а потом заструился тонкой нитью от медленно тлеющей сигареты, зажатой между пальцами, уже державшими лист бумаги. Другая распечатка – список дат основных событий. Так ему всегда было проще работать, когда факты перед глазами. Чимин поставил чистую пепельницу слева от ноутбука.       Юнги нашел его руку на ощупь, смотря на «17 декабря 1998 года — М.К. появляется в баре» и прикидывая в голове, каким образом она это сделает. Нежная кожа под широким рукавом курты — индийской рубашки – с охотой откликнулась на прикосновение и покрылась мурашками. Чимин всегда носил традиционную одежду явно чуждой ему страны, но Юнги не спрашивал, как он здесь оказался, только думал о том, что если бы встретил его, уединившись, скажем, на Чеджу, парень приходил бы к нему, одетый в ханбок, и тот шел бы ему гораздо больше.       Последние слова в документе без названия были написаны три дня назад и требовали продолжения, пока Юнги перечитывал последние два абзаца три раза. Это тупик, и ему неприятно это признавать. Пришлось стереть половину страницы и начать главу заново.       Он приехал сюда месяц назад, искренне полагая, что тишина и вид гималайских вершин вдали, видневшихся из окон главной комнаты, помогут ему забыться и уйти в работу с головой. Он даже выключил и спрятал в чемодане телефон, ограничившись только простеньким модемом, который использовал исключительно для чтения и написания электронных писем раз в неделю, чтобы семья и друзья, оставшиеся в Корее, не решили, что он умер или пропал без вести.       Вдохновения в такой долине, как эта, было хоть отбавляй: пели птицы, в деревьях шумел ветер, а ночные прогулки к озеру, в глади которого отражалась, расплываясь, луна, это вообще что-то волшебное. Но работа шла хорошо только первую неделю. За это время он успел написать шестую и седьмую главы, а потом вплотную подошел к главному событию завязки, поворотному моменту, и встрял. Ноги утопали в зыбучих песках.       На кухне глухо хлопнула дверца холодильника, и тот протяжно загудел. Пустышка. Юнги в очередной раз представил в голове своего главного героя и понял, что ему не хватает чего-то чертовски важного, без чего его имя на страницах — пустой звук, картонный образ, даже не раскрашенный цветными карандашами, просто вырезанный кусок из упаковочной коробки.       Затушив бычок о прозрачное дно пепельницы, Юнги закурил снова и не смог вспомнить, как она здесь оказалась, потому что обычно он ставил ее справа на небольшую стопку бумаги как пресс-папье. Пара слов, пара предложений, и он затянулся сигаретой, раздумывая, чего не хватает главному герою, чтобы стать героем и перестать быть безвольным наблюдателем за собственной жизнью.       Уже вечерело, и закатное солнце, заглядывая в окно по касательной, наполнило комнату теплым оранжевым светом. На белой, но сейчас бежевой, стене Юнги увидел, как тень дыма, струящегося от сигареты вверх, изогнулась и обвила тень двух искаженных фигур. На свободном краю стола уже стояла тарелка с сэндвичем: тончайшие ломтики буженины, сыра Чеддер, лист салата, слайсы огурца и помидора, хлеб изнутри смазан соусом ранч; а по краям аккуратно выложены ломтики манго и полукруглые пятнистые кусочки питахайи. Слава богу не индийская. Чимин ловко взял скользкую дольку манго, поднес ее к приоткрытым губам Юнги и провел по ним. По верхней, по нижней, чуть надавил на нее. Все еще смотря только на застывшие на экране ноутбука слова, Юнги укусил манго, прожевал и облизнулся. Очень сладкое.       Чимин обошел кресло, оперся локтями о стол и, поймав его взгляд, обхватил губами откушенную дольку, как леденец на палочке. Сок смочил их, и они заблестели, медленно принимая в себя фрукт. Чимин ушел ровно в семь, попрощавшись легким прикосновением к едва заметно порозовевшей щеке Юнги, оставив на коже сладкий след.       Докурив сигарету, он сходил в ванную и умыл лицо холодной водой, но, к сожалению, она не смогла отрезвить его. Подступала ночь, и птичьи трели начали стихать.                     32-11-21-61-53-12-14              Чересчур тихая и спокойная ночь напоминала ему плато в собственном сознании, когда сюжет перестает двигаться, персонажи замолкают и время превращается в застывший янтарь. И сам он — тот несчастный, неудачливый жук, застрявший в нем и ставший ничем более, кроме сувенира для кого-то. Три доллара — и можно поставить на полку над камином, чтобы пару раз в год смотреть на него и вспоминать поездку, не принесшую счастья, потому что темнота не уходит из сердца, как бы ярко солнце не светило тебе в глаза.       Время за полночь, и Юнги шел по цветочному полю к озеру в свой ставший привычным моцион, слушая тишину и ловя полами свободной ситцевой рубашки прохладный ветер. Спускаясь с гор, он становился колким и неприятным, но в эту ночь дул с леса и приносил чудесные запахи и нежное тепло. Почти как тепло его тела, когда сатиновая курта соскальзывает с плеч и рука невольно тянется к выступающим ключицам.       Одинокая, запоздавшая салангана пролетела над озером, снова выкрикнула его имя, и скрылась вдали, оставив их наедине. Под лунным светом на берегу озера, у самого края воды, Чимин выглядел еще красивее, чем обычно. Играл на танпуре, ласково держа ее на колене, обнимая за гриф. Протяжные, тяжелые, горькие звуки обвились вокруг сердца, заполнили собой весь разум, и в нем осталась только мелодия танпуры и светящийся холодным лунным светом образ Чимина. Юнги шел к нему, едва дыша, и чувствовал, как в первый раз, как он тянет его к себе, зовет, не говоря ни слова.       Если бы он запел, я бы перестал существовать.       Оказавшись в Индии по какой-то совершенно роковой случайности, первые два месяца Юнги провел в городах, изучая жизнь, пропахшую грязью и такими дикими букетами специй, что понадобилось время для его носа, чтобы привыкнуть и не чихать каждые пять минут при походах на рынки. Бродить среди тысяч людей в одиночку и не понимать ни слова было в крайней степени странно, и мысль о том, чтобы найти уединение где-нибудь поближе к горам, начала донимать его почти сразу. Может быть, она появилась, когда, проходя по пыльной улице на окраине одного из городов, он увидел чумазого ребенка, стоявшего на обочине дороги, смотревшего на него большими пустыми глазами и сосущего грязный палец. Но найти красивое место, не обремененное туристами, было непросто, и безграничная сила интернета здесь оказалась абсолютно бесполезной. В итоге ему пришлось привлечь все свои скудные навыки общения, переступить через себя три раза, сменить язык, и только тогда через пятеро рук Юнги нашел семейную пару, сдающую милый в своей отстраненности от всего мира коттедж на берегу озера в предгорье Гималаев. Но прежде чем ему удалось это провернуть, он сходил на концерт традиционной индийской музыки. Специально для иностранных туристов там на входе выдавали буклеты на английском с описанием каждого инструмента с их краткой историей. Юнги прилежно изучил его, пока ожидал начала, и потом, уже выходя из тесного душного зала, перечитал еще раз параграф об одном, который задел за душу больше остальных. Его звук с того дня он запомнил навсегда, танпура засела в его сердце до конца дней, также сильно он смог влюбиться только в парня, оказавшегося на пороге его дома однажды ярким солнечным утром.       Закончилась вторая неделя пребывания в уединенном доме у озера, это было воскресенье, и к нему должна была прийти дочка хозяев, чтобы принести продукты и убраться, но открыв дверь на тихий, неуверенный стук, Юнги увидел парня, которого, казалось, здесь быть не должно было. Не только у него на пороге, не только в этой долине - в этой стране. Но корзинка с продуктами: мясо, еще горячие лепешки, свежие фрукты и овощи — говорила об очевидном, с этой же плетеной чьими-то умелыми руками корзинкой приходила девушка в оранжевом сари. А теперь стоял он и смотрел на Юнги своими блестящими глазами, протягивая маленькую записку, написанную на английском. Не без ошибок, но смысл был понятен. «Мистер Мин, приносим извинения за неудобства, но наша дочь заболела, пока она не сможет приходить. Раджани». Прочитав записку, Юнги вздохнул и отошел назад, пропуская парня в дом. Думал ли он в тот момент, смотря, как тот проходит внутрь, вышагивая грациозно, истинный танцор, неизвестно, но если и думал, то решил, что этот незнакомец работает у четы, хозяев дома. Хотя эти ласковые руки совсем не подходили для тяжелой работы. Он мог бы работать в саду и ухаживать за цветами, но как будто нет, он создан только для того, чтобы срывать налитые красками бутоны и класть их за ухо, делая свое лицо настолько красивым, что слишком долго на него смотреть было бы запрещено.       Сначала Юнги было в высшей степени без разницы, кто он и откуда: книга, встрявшая на самом начале, волновала гораздо больше. Он не представлял в тот день, насколько они с Чимином поменяются местами в его сознании. Слова постепенно стирались так, чтобы он не заметил этого, а запах цветов оставался в доме все дольше раз за разом. В отличие от девушки в сари, парень в курте приходил четыре раза в неделю, и Юнги боялся возразить, потому что тот был неотразим. Не было необходимости даже видеть его, чтобы это почувствовать.       Но иногда он позволял себе такую дерзость, как бесстыдное любование его красотой. Чимин перестал играть, поднял грустный взгляд и улыбнулся. Слабая, тусклая улыбка. Юнги подошел совсем близко и теперь смотрел в его большие, умоляющие глаза сверху вниз. Как там называются эти украшения индианок? Тика?       Чимин аккуратно положил танпуру на траву, погладив на прощание ее струны, и отвернулся. Провел руками по волосам, вздрогнул и вновь повернулся лицом к Юнги. Крупное круглое кольцо в крыле носа соединялось тонкой цепочкой с утонченным украшением – лалатикой, обвивавшей серебряными нитями его короткие темные волосы, расходясь веером по вискам, они собирались вместе на прямом проборе. Несмело протянув руку, Юнги коснулся маленького нежно-голубого камня, свисавшего на его лоб от середины украшения. Кажется таким настоящим. Он хотел убрать руку и сделать шаг назад, потому что стоять так близко кажется ему неприличным, но порывистым спешным движением Чимин подается вперед и прижимается к его ладони своей щекой.       Они смотрят друг другу в глаза уже непозволительно долго, и у Юнги замирает сердце. Он гладит его щеку, проводит пальцами по скуле, линии подбородка и горячим пухлым губам. Они приоткрываются им навстречу, с них срывается тяжелый неровный выдох, и Чимин целует его руку, закрыв глаза. От кончиков пальцев до запястья. Потом осторожно берет ее в свои и кладет на свою шею. Юнги трудно понять, чего именно он хочет, но в любом случае уверен, что не сможет. Ему тяжело дышать, когда рука, заботливо направляемая Чимином, проходится по ключицам и спускается ниже под легкий сатин. Пора возвращаться. Поглаживая его грудь, с усилием проходясь по ореолу соска, Юнги усмехается и другой рукой поднимает лицо Чимина, чтобы тот посмотрел на него. В глазах – пугающих омутах – засверкали слезы.       Вот чего ему не хватает! – понял Юнги, услышал это в шепоте прозрачной бусины, скатившейся по бледной в лунном свете щеке. Его герою не хватает слез. Причины, по которой он пролил их однажды, и причины, по которой сделает это снова, когда история подойдет к концу.       Чимин дрожит, похоже, он скоро исчезнет. Юнги наклоняется, чтобы поцеловать его мокрую щеку, и убрав руки в карманы брюк, уходит обратно, надеясь, что теперь наконец-то выбрался из зыбучих песков. Что мертвое плато закончилось оазисом. Там пели птицы и цвели цветы. Белые невинные георгины.                     62-41-33              Два долгих дня не было ни запаха цветов, ни горьких звуков танпуры. Температура воздуха постепенно повышалась, не зная границ. От жары невозможно было спастись даже в самой дальней комнате без окон, так что Юнги и не пытался. Работал за столом под испепеляющими лучами солнца и совсем этого не замечал, потому что история, которая, казалось бы, вот наконец-то сдвинулась с места, спустя три страницы снова застряла. Только в этот раз проблемой стал не сюжетный тупик, а Чимин.       Он просто не выходил из головы. Весь его образ, невинный, таинственный, соблазнительный, отпечатался в сознании, на внутренней стороне век, и даже закрывая глаза, Юнги видел его как наяву. Несмотря на то, что пытался считать все это сном. Ну не могло такое происходить на самом деле, он еще больше уверился в этом, когда наступила пятница, которую он совершенно не ощущал.       Когда живешь вдали от всего человечества, бодрствуешь бессистемно, погружаешься в другой мир дольше, чем на час, время теряет любые границы, становится пластичным и бесформенным. Чимин выплыл, словно тень, из этого другого мира вместе с Юнги в десять часов утра, по крайней мере, так говорили часы на стене в главной комнате, когда встретились взглядами на пороге дома. Это было бы ложью, если бы Юнги сказал, что не рад видеть его, но на его лице не отражалось ничего, кроме удрученной задумчивости.       Что мне с тобой делать? Чимин проплыл мимо него, словно мираж, и скрылся в кухне. Зашуршали продукты, зажужжал холодильник. Воспоминание о танпуре щекотало нервы, и чтобы прогнать его из своей головы, Юнги вернулся в комнату и включил музыку. Колонок здесь не было, технический прогресс обошел стороной это место, зацепив лишь базовыми вещами вроде того же холодильника или электрического водонагревателя, зато от времен семидесятилетней давности осталась память в форме музыкального проигрывателя и чьей-то коллекции пластинок в потертых выцветших картонках. Юнги не любил джаз, но ему пришлось полюбить, с ним не было выбора, как и с Чимином.       Протяжные звуки саксофона разлились по комнате, не могли сравниться с танпуром по своему волшебству, но неплохо, в целом, чувствуя запахи еды вперемешку с тлеющей ароматической палочкой, Юнги мог бы впасть в транс даже под них. Только он не хотел, в какой-то момент уход от реальности с концами и навсегда напугал его, и он вышел на террасу под горячее безжалостное солнце. Мечты о дожде еще никогда не казались настолько желанными и несбыточными. Ветра почти не было, а те легкие порывы обдавали жаром, будто все вокруг сгорало дотла. Смотря на мерцающую воду озера вдали, Юнги подумал о том, чтобы утопиться в нем, уйти на дно и найти там благословенный холод. Книга еще не закончена. И до этого оставалось очень-очень далеко, особенно если Чимин продолжит делать то, что делает.       Пластинка закончилась, и он сменил ее, вот только что это была за музыка, Юнги так и не смог понять. Она не подходила к общей коллекции, как будто взялась из воздуха, воплощенная чьим-то воспаленным сознанием. И звучала совершенно невообразимо, прекрасно и ужасающе одновременно. Юнги подошел к проигрывателю и увидел полностью черную папку из-под этой пластинки: ни названия, ни автора. Пустота, но она казалась новой, как только что из магазина, едва успели снять пленку. А потом он обернулся, и его сердце дрогнуло.       Чимин танцевал под эту странную музыку, и танец получался таким же. Плавные движения, грация и красота, чистое искусство, смешанное с похотью напополам. Как возможно человеку так двигаться, Юнги не понимал, и раньше никогда не видел ничего подобного, поэтому смотрел, не отводя взгляда, почти не моргая и не дыша. Волна чувств поднималась в его груди, пока наконец не захлестнула с головой, перекрывая дыхание разуму, и он взял руку, протянутую ему, и подчинился чужим движениям.       В последний раз ему пришлось танцевать восемь лет назад на школьном мероприятии, тогда он был полным бревном в паре с девочкой, с детства занимавшейся балетом, и сейчас казалось, что ничего не изменилось, пока горячее дыхание Чимина не обожгло кожу на шее. Юнги не узнавал свое тело, или даже оно стало чужим, Чимин что-то сделал с ним. И теперь они танцевали в унисон, созданные друг для друга, и пугающая до мурашек песня не заканчивалась.       В какой-то момент руки оказались на обнаженной талии и начали жить своей жизнью, пока Юнги не видел в этом мире больше ничего, кроме его приоткрытых губ. Он пытался устоять, удержаться на краю и не срываться вниз, но не смог. Это изначально было абсолютно невозможно. Когда в очередной раз потусторонняя скрипка закричала, разрывая сердце пополам, он впился в его губы, как умирающий от жажды, бродивший по пустыне много лет, наконец-то нашел свой драгоценный источник. Чимин вел в танце, но в остальном был готов отдаться полностью, готов на все что угодно, и прижимая его к себе, Юнги чувствовал это.       Нежные поцелуи становились все более требовательными и несдержанными, он держал его тело в своих руках, не позволяя отстраниться ни на миллиметр, а Чимин в них извивался, сгорая от желания. Его пальцы проходились по спине Юнги почти невесомо и вызывали судорожную дрожь. Сошел ли он с ума сейчас, когда Чимин впился зубами ему в шею, сжав рукой пах, или это лишь закономерное следствие того решения впустить его в дом, когда он увидел его на пороге с той корзинкой, полной продуктов и запятнанной чьей-то кровью?       Маленькие капли красной краски. зТоматный сок. Вишневый сироп. На губах так сладко, невыносимое удовольствие, и Чимин облизывается, а струйка крови стекает по его подбородку и капает на нежно-розовый сатин. Юнги прижимает его к себе еще сильнее и закрывает глаза, пропадая.              52-24-15-24              С таким жалким модемом даже электронная почта грузилась со скрипом больше минуты, что уж говорить о поисковых запросах и просмотре десятков страниц с фотографиями и нагруженными ссылками и баннерной рекламой.       «Когда ты собираешься возвращаться? Твои родители звонили мне и попросили помочь. Они волнуются, что с тобой может что-то случиться и они не смогут помочь тебе. И я просил тебя дать мне твои точные координаты еще месяц назад, не вынуждай нас нанимать частного детектива, чтобы найти тебя».       Теперь звуки танпуры раздавались совсем близко, их больше не нужно было искать, блуждая по цветочному полю. Теперь Чимин появлялся здесь каждый день, и Юнги не приходилось открывать ему дверь.       «Сын, тебе не кажется, что отказ от телефона — это уже слишком? Хочу, чтобы ты позвонил, иначе нам придется приехать. Не вынуждай, твоя мать очень волнуется».       Он играл на террасе, и спускавшийся с гор холодный, пронзающий насквозь ветер, разносил мелодию по всей долине. Слушая ее, Юнги плакал, не замечая этого, зато укус на шее зудел так, что невозможно было сомневаться в его реальности. В отличие от всего другого.       «Ты дал неправильный номер людей, у которых снял дом. Проверь и пришли еще раз. Как продвигается книга? Заканчивай ее и возвращайся хотя бы к Рождеству, все ждут тебя, мы собираемся лететь в Сингапур, твое место тоже забронировано, отказы не принимаются. Кстати, сделай хотя бы пару фото на память. И привези нам сувениры».       Как жук в янтаре. Застывшие крылья переливаются синим в отсветах закатного солнца.       «Джун, скажи, что если я сошел с ума и вижу то, чего нет?», написал это и, отправив не подумав, Юнги беззвучно рассмеялся. Как это нелепо. Друг поднимет панику, скорее всего, он это понимал, но почему-то его это совсем не волновало, как будто он все-таки не отправил эту глупую шутку. А бьется ли его сердце, если все происходящее действительно похоже на долгий, непрерывный сон, из которого невозможно выбраться?       Юнги вышел на террасу под темнеющее небо. Чимин сидел там спиной к нему, слезами к ледяным вершинам гор, играл на танпуре, как на струнах собственной души. Она страдала, молила о свободе и любви, рассыпалась на части. Юнги встал на колени и обвил руками его плечи, прижимаясь щекой к щеке. Две последние ноты - и музыка стихла, вокруг них остался только ветер. Птиц не было уже второй день, салангана больше не выкрикивала его имя. Губы Чимина, вздрагивая, открывались, но слов с них не слетало, и Юнги, ласково повернув заплаканное лицо, поцеловал его. Так нежно и трепетно, как никогда и никого раньше не целовал.       Румянец залил щеки, и Чимин вздохнул, когда Юнги коснулся губами его шеи, запуская руки под вздымающуюся на ветру рубашку. Вжимался спиной в его грудь, словно пытался спрятаться в нем от огромного враждебного мира. Он запустил руку в его длинные волосы и подался бедрами вперед, когда горячая ладонь накрыла пах.       Я прождал тысячу лет тебя, мой отшельник, мой единственный человек. Соскользнув с коленей, танпура глухо упала на пол, издав жалобный звон.       Юнги слышал, как учащается его дыхание, как неровно срывается с распаленных губ, и совсем терял контроль над собой, лаская его. И когда пальцы сомкнулись на возбужденном члене, Чимин тихо застонал и вздрогнул.       Его тело плавилось, пусть солнца уже не было, сгорало от удовольствия, как свеча. Юнги держал его, боясь, что он снова исчезнет, просто растворится в воздухе и оставит его одного. И каждое прикосновение, каждое движение руки было просьбой не уходить. Дрожа и двигаясь навстречу, Чимин просил о том же. Скажи мне — и я останусь. Останься со мной, останься навсегда. Навсегда.       И он не исчез. Ни в эту ночь, ни в следующую, ни спустя неделю, когда Юнги понял, что попал в ловушку, и разум говорил ему бежать, а сердце — сдаться. Они лежали в постели под тонкой полоской лунного света, в углу клубилась тень молчащей танпуры, горные ветры врывались в открытое настежь окно и приносили только тишину. Дома Юнги каждую ночь слушал веселые трели цикад, а здесь осталось только испуганное дыхание, но чей это был страх?       Чимин вдруг выбрался из объятий и посмотрел на него, приподнявшись. Взял его лицо в свои руки — оно оказалось холодным — и посмотрел большими сверкающими в темноте глазами, как будто что-то случилось. Что-то ужасно непоправимое. Юнги нахмурился, взял его руку и поцеловал ладонь. В груди ему стало очень больно, все сжалось и сломалось. Жизнь сложилась как карточный домик, но рухнула так оглушительно, словно высотка в центре Сеула, подорванная по фундаменту. Кажется, что дом остался так далеко, его не разглядеть, и может быть, не удастся больше никогда.       Чимин покрывает его лицо поцелуями и все мотает головой в отрицании, смотрит и просит: нет, пожалуйста, не надо. Юнги улыбается и успокаивает его, поглаживая по волосам, притягивает для поцелуя и запирает в своих крепких объятиях. Даже если бы хотел вернуться, не смог бы, потому что сердце больше не бьется без него, и он не понимает, как оно могло раньше.       Стала ли жизнь сном теперь или она всегда была такой?                     32-11-21-61-53-12-14              На следующее утро солнце не взошло, и днем позже тоже. Небо заволокли непроницаемые темно-серые тучи, тишина нагнетала бурю, которая все никак не случалась. Тени засели по углам, светилось только прекрасное тело Чимина, к которому Юнги прикасался каждый раз, когда оказывался рядом.       Пройти мимо и задеть плечом. Остановиться рядом, положить руку на плечо. Приобнять со спины, пока он готовит, и поцеловать в шею. Провести по ладони кончиками пальцев, когда он подает ему пепельницу.       По-другому существовать для Юнги оказалось невозможно, особенно когда тьма сгущалась над домом. Каждое прикосновение как легкий поцелуй спокойствия; душа ликовала от любви, трепетала от нежности и содрогалась от страха. Откуда же он взялся? Просто появился на берегу озера среди цветов, бутоны которых сегодня уже начали опадать, с черной танпурой на коленях? Такая красота может быть создана только богами, люди здесь бессильны. Юнги был всего лишь человеком, простым, незамысловатым, открытая книга, страницы которой — пусты. Во всяком случае, они были раньше.       А что теперь? Теперь он смотрел в его волшебные грустные глаза, внутри у него занимался пожар, а в спальне, спрятанный в куче всегда ненужных вещей, в чемодане, запертом в платяном шкафу, звонил телефон. Требовательно, надрывно, он исходился трелью и вибрацией, умоляя ради всего святого взять трубку. Юнги не помнил, чтобы он включал телефон с тех пор, как приехал в этот дом, и поначалу подумал, что просто показалось. Раз, другой. Но потом он продолжал и продолжал трезвонить, его не было слышно, только когда Чимин играл на танпуре, и эти минуты становились даром небес.       Лежа на диване, Юнги слушал и наблюдал за ним, на душе было спокойно и хорошо, пока в глубокие томные звуки не вклинился далекий раздражающий звон, и его просто невозможно было игнорировать. Чимин как будто ничего не замечал, а Юнги не решался проверить. Эта трель почему-то пугала его, словно он знал, что, когда возьмет трубку, услышит плохие новости, хуже которых ничего не может быть, и все же с ним нужно было что-то сделать. Каким бы образом телефон не включился, его надо снова выключить, иначе…       Пять процентов горели красным, и он из последних сил звал к себе своего хозяина. Юнги увидел на экране имя «Джун» и удрученно вздохнул. Потому что он просил его не звонить, но разве друг когда-либо слушался его, если ему что-то приспичит? Однажды тот заставил его проснуться в три часа ночи после двух суток без сна и жесточайшего джетлага после перелета через полмира, а ради чего? В том-то и дело, что Юнги уже и не помнил, потому что это была какая-то совершенно смехотворная мелочь.       Впрочем, он мог бы просто дождаться, когда заряд батареи закончится и телефон выключится сам, превратившись в бесполезный камень, но как будто уже поздно. Держа его в руках, Юнги чувствовал, будто друг прекрасно знает это, знает, что он слышит звонок, видит, кто звонит, и намеренно не берет трубку. Чувствовал это осуждение. Поэтому с тяжелым вздохом все-таки нажал на зеленую кнопку.       Треск и тишина в динамике напугали его. Что-то щелкнуло, скрипнуло и зашипело. Как телевизор без сигнала, сплошные помехи, превращающиеся в белый шум, вводят в транс не хуже танпуры, переставшей издавать свои полные боли низкие звуки. Юнги вжимал телефон в ухо, силясь расслышать хоть слово, пока Чимин не забрал его у него. Сбросив звонок, он выключил телефон и положил его обратно, ровно так же, как тот лежал раньше. Между синим худи и черными джинсами. Застегнул чемодан, поставил в шкаф и закрыл его.       В его взгляде блестела тревога. Он взял Юнги за руку и сильно сжал ее, до хруста и тянущей боли. Страшно прекрасный, Юнги не мог отвести восхищенного взгляда, словно впервые увидел его красоту. Его глаза стали чернее беззвездной, безлунной ночи, тьма клубилась в глубине, но губы дрожали от страха. А потом по бледному лицу скользнули слезы. Не бойся, все хорошо. Юнги обнял его, прижал к себе с любовью и провел рукой по волосам.       Нет, ты просто не знаешь…                     62-41-33              Он сидел за рабочим столом и курил уже вторую сигарету подряд, прожигая насквозь свои легкие губительным дымом и смолами, вся эта гадость была ему так по вкусу раньше, а сейчас как будто потеряла все свои серые краски. Стала ничем. А сигареты все не кончались и не кончались.       Дата изменения безымянного документа оставалась прежней уже несколько дней, но его волновало не это, нет, кое-что совсем другое. Они слушали дыхание друг друга и завывание ветра снаружи, он залетал в комнату, вышвыривая занавески то внутрь, то наружу. Однажды сорвет их с петель и унесет с собой. В этом можно не сомневаться. Чимин сидит рядом на полу, положив голову на его колени, Юнги ласково поглаживает его волосы. Он не заметил, как они потемнели, смотря в экран, на котором в сизом дыме маленькие черные буквы на бежевом фоне сливались одни с другими.       «Апсары — полубогини в индуистской мифологии, духи облаков или воды, сравнимые с древнегреческими нимфами… небесные танцовщицы… соблазняли аскетов или святых отшельников, путем аскезы способных стать равными богам…»       Чимин провел рукой по внутренней стороне его бедра и, подняв взгляд, увидел на лице Юнги испуганное напряжение. Бесшумно поднявшись с пола, он ловко забрался ему на колени и закрыл экран своим гибким, манящим телом. Мин Юнги — всего лишь человек, но он не глуп, он дитя своего времени, и Чимин мог даже не надеяться, что все получится, как могло бы получиться пару сотен лет назад. Наказанием безгрешного было ждать так долго, и невыполнимым предназначением, найти его именно теперь.       Поэтому ему было страшно, что, узнав правду, Юнги уйдет, бросит его здесь на всю оставшуюся вечность страдать от одиночества, и это стало бы самой жестокой карой, какую только можно представить, ведь они принадлежат друг другу с начала времен, с первого вздоха и до последнего. Юнги погладил его по щеке и вздохнул.       Мог ли он снова взять в руки оружие? Мог ли он уйти? Это не реально, такого же не может быть на самом деле. Но это — больше, чем реальность. Он смотрит на него и видит все того же Чимина, забравшего его сердце себе без разрешения, которое он бы все равно получил. Юнги знает, кто он, что он, и все равно… А куда ему деться теперь? Как будто раньше жизнь сверкала красками. Его эмоций не хватало даже на половину хоть какой-нибудь книги, ни одна не доходила до конца, какие бы надежды ни питали его друзья, семья или редактор. А теперь внутри все горит, и он знает, что такое счастье. Тихое и громкое одновременно, успокаивающее и распаляющее. Ему страшно и больно в груди, будто ребра ломаются внутрь, тело истекает кровью, но он целует его нежные губы, чувствует вкус слез, и весь мир смыкается на них двоих. Ничего не может быть прекраснее и желаннее для меня, чем ты, Чимин. И тот поддается каждому прикосновению так отчаянно и самозабвенно. Юнги чувствует это: он его единственный и последний шанс на жизнь, именно он — то, чего Чимин ждал сотни лет, скитаясь по молчаливым равнинам и предгорьям, изнемогая от тоски и одиночества. Юнги стало жаль, что ему пришлось ждать так долго, и каждым горячим поцелуем он обещал ему любовь, какую мир еще не видел, готовый заплатить за нее всем, что у него есть. Чимину было страшно поверить в это, но он верил и не мог не, когда руки Юнги так нежно ласкали его тело. И если это конец их долгого пути, они ему рады, даже если завтра не смогут проснуться, последним, что они увидят, будут их глаза, полные любви.       Мир всегда стремится к гармонии. Поэтому они нашли друг друга.       Пожалуйста, люби.       Другое невозможно.                     62-16-21-33-31-55              Спустя два дня небо наконец разразилось грозой. Такой силы, что выбора не осталось — пришлось закрыть окна на замки, чтобы все вещи не разметало ветром по полу. Его порывы яростно бились в стены, стекла и крышу, завывали, ревели. Дождь заливал долину всей водой, что так долго копил, и раскаты грома заставляли вздрагивать. Они расходились эхом по округе и предостерегали каждого, кто их слышал. Все эти два дня Юнги писал почти без остановки и продолжал теперь. Его герой наконец-то стал тем, кем должен был, и его история изменилась, превратившись из глупого приключения в душераздирающую трагедию. Самому писателю хотелось плакать от нее, и это было ровно то, что нужно.       Пальцы порхали над клавиатурой, выстукивая победный марш творца, пока Чимин ласкал танпуру, выражая проникающими в самую глубину души звуками все свои чувства. Юнги снова впадал в транс и ловил каждое мгновение, наслаждаясь им как в последний раз. Познав такую божественную синергию, он отказывался от любой другой альтернативы, и как приятно, что Чимина не нужно было просить сыграть, он все чувствовал и понимал, угадывая каждую мимолетную мысль. Поэтому два дня пролетели как одна райская вечность.       Пока с очередным разрядом молнии и раскатом грома, последовавшим за ним с опозданием в две с половиной секунды, свет не погас. То, что почувствовал Юнги, смотря на свое отражение в черном погасшем экране, не передать словами. Ужас, отчаяние, внутренние крики. Потому что его старый друг, ноутбук, державшийся еще со школьных лет, работал только от зарядного шнура, а последнее сохранение… когда оно было? Бог его знает, он печатал с такой скоростью… не меньше пяти страниц ушло в небытие, он и не вспомнит каждое слово, подходившее как никакое другое.       Закрыв лицо руками и сокрушенно застонав, Юнги не заметил, как стихла музыка и остался только доводящий до дрожи гром. Чимин взял его за руки и силой выдернул из кресла. Он вывел его на террасу под проливной дождь и заставил смотреть только на него. И пропавшие безвозвратно слова утратили всю свою значимость.       Юнги улыбнулся, а потом вдруг рассмеялся. Дождь заливал ему глаза, но, господи, как это все нелепо. Все эти волнения, безраздельно занимавшие его сердце каждый день жизни до встречи с Чимином, какими они стали мелочными и бессмысленными! Небо сверкнуло, и все тело Чимина засветилось потусторонним светом. Он улыбался робко, совсем немного, будто боялся почувствовать себя по-настоящему счастливым. Взял Юнги за руку, переплетая их пальцы, и повел его за собой.       Свет небесных вспышек заливал долину. Цветы скинули на землю свои засохшие отцветшие бутоны, а озеро вздымалось, бурлило, блестело каплями дождя, ударявшимися о неспокойную воду, поднимая пар над глубокой синевой. Отпустив руку, Чимин подошел к самому краю озера и снял всю одежду. Без нее оказался еще прекраснее, и Юнги неровно выдохнул, не в силах отвести взгляд.       Обернувшись, Чимин усмехнулся, жестом поманив его к себе, и вошел в холодную воду. Она была его родным домом, тем, из чего он появился здесь много-много лет назад, и звал его с собой сейчас.       Завороженно наблюдая за ним, поначалу Юнги окаменел без возможности не то что пошевелиться, вдохнуть, но когда сверкнула молния прямо над ними, вздрогнул и сделал шаг вперед. Тело едва слушалось, ветер бил в лицо, словно останавливая, прогоняя прочь. Дойдя до края воды, он ступил в нее босыми ногами и содрогнулся от холода. Но потом еще шаг и еще один, и чем дальше он входил в неспокойное озеро, тем быстрее привыкал, и когда дошел до Чимина, оказавшись уже по плечи в воде, она показалась ему горячим источником. Обнимая своего Апсара, Юнги горел, сгорал изнутри.       Тот звонко рассмеялся под раскаты грома, когда он подхватил его и закружил, пуская волны вокруг них. И прижимался к нему так крепко, будто боялся утонуть. Отпусти Юнги его — и он пропадет, исчезнет в этих водах, вернувшись туда, откуда пришел в этот мир с одной единственной целью — найти своего человека. Поэтому Юнги держал его крепко и нежно.       Согласишься ли ты уйти со мной?       Чимин целовал его, обдавая жаром своего божественного тела, распаляя страсть в его душе до предела. Они были готовы на все, не согласные на меньшее. Небо раскололось пополам и обрушилось на них.       Проклятый богами должен был погибать в одиночестве еще много долгих сотен лет. Но мир всегда стремится к гармонии. Одна душа всегда находит другую. Это так же неизбежно, как солнце, поднимающееся из-за горизонта каждое утро, как луна, восходящая каждую ночь. И как звезды не гаснут миллионы лет, сияя на небосводе, любовь всегда приходит к тем, кто ее ждет.