Колокола над Прагой

Австро-Венгерская Империя,Королевство Богемия, Пражская Башня, Черная Кафедра, Январь, 1919 года.       – Таким образом, под девственницей или девственником мы понимаем человека, достигшего половой зрелости, но при этом не достигшего зрелого возраста, за который, опытным путем, мы принимаем возраст в тридцать пять лет, который не вступал в любые эротические контакты с первичными половыми органами, а также такой контакт не осуществлялся с его первичными половыми органами. В том числе им самим, если они осмыслялись соответствующим образом. Искаженные любого типа, даже при соблюдении остальных условий, не могут считаться девстенными в мистическом смысле и, следовательно, использоваться в ритуалах таким образом не могут, – общее занятие по инфернальному праву тянулась и тянулась. Интересно на ней было как будто бы всего паре человек.       Я к ним не то, чтобы относилась: герр Розенкройц прозрачно дал понять, что одарена я меньше, чем нужно для того, чтобы творить чудеса и общаться с демонами с позиции силы поэтому мой вариант – это разбираться в юриспруденции, понимать магические процессы, умея их использовать при минимальном вложении сил, и складно говорить.       То, что мой выбор был скуден – или юриспруденция или вон из Башни – я уже додумала сама. И этот вывод заставлял меня внимательно слушать даже тогда, когда я больше всего хотела заняться чем-нибудь более увлекательным. Например, печатями.       Злорадно утешало меня только то, что скучно на самом деле было не одной мне. Женская часть аудитории по большей части оставалась во внимании только потому что пару вел герр Розенкройц. То, что его присутствие оказывало на часть студентов поистине волшебное влияние я поняла, когда несколько занятий по инфернальной юриспруденции отвела фрау Розенкройц. Читала она, пожалуй, даже интереснее, не стесняясь шутить с залом и вставляя подсоленные комментарии, пользуясь тем, что мужчин среди студентов было заметно меньше, что создавало небольшую иллюзию девичника. Фрау Розенкройц вообще держалась на коротке со всеми, с кем начинала общаться. Создавалось ощущение, что о своем статусе преподавателя она вспоминает только в двух случаях: когда начинает вести занятие и когда рядом появляется ее муж. Тем не менее ее слушали ощутимо хуже. По крайней мере на занятиях, на которых она заменяла. На ее собственных выходило не слушать плохо – она вела практику печатей и отсидеться в большом ритуальном зале, занятым десятком человек шансов просто не было – место для круга находилось всем.       Я подняла руку.       – Да, фройляйн? – остановился герр Розенкройц и направивший взгляд на меня. Меня от этого опять слегка передернуло. Похоже, я все-таки испытывала перед ним больше пиетета, чем хотелось бы. К сожалению.       – Разве человеческие жертвоприношения не находятся в большинстве стран под строгим запретом? – поймав едва не позабытую от взгляда герра Розенкройца мысль спросила я. Для меня в свое время стало сюрпризом, что запрет этот появился только в шестнадцатом веке, вместе с Контрреформацией и я думала, что тема обойдет нас стороной полностью, но, похоже, нет.       – Действительно во всех европейских странах и, как следствие, в Америке, существует такой запрет, – кивнул герр Розенкройц, – но он касается только полноценного жертвоприношения, подразумевающего смерть человека. Использование в ритуалах, скажем, крови под этот запрет не подпадает. Кроме того, существующий запрет не означает ни неэффективность ритуалов, которые включают такие жертвоприношения, ни то, что их не проводят вовсе. И об ограничениях, которые существуют для них, вы должны быть осведомлены вне зависимости от законодательных веяний.       – То есть Искаженных не приносят в жертву в принципе? – не дождавшись разрешения говорить спросила еще одна девушка с демонологии. Кажется, ее звали Симона. Симона ден Кай? Кажется, так. Она держалась ото всех особняком и я, до недавнего времени практиковавшая такое же отчуждение, все думала просто ли она нелюдима или у этого есть причины, как это было у меня.       – Приносят, – покачал головой герр Розенкройц, переводя, наконец, взгляд на Симону, – В основном, это распространено в культах Древних или в случаях, когда маг приносит в жертву сам себя.       – Сам себе посвященный и висит так девять дней, – пробормотала я под нос. Герр Розенкройц постучал слегка костяшками пальцев по краю моего стола, призывая к порядку, и продолжил лекцию.       Так подходил к концу январь, приближая год моего с Карлом расставания. Нас, студентов пробного семестра, на Черной кафедре стало самую малость меньше: ажиотаж вокруг красивого как фейри декана спал, стало ясно, что преподаватель он довольно строгий, доходящий иногда до жесткости, едва не переходящей границу с жесткостью. За ней я видела какие-то компенсированные признаки ПТСР, которому я не удивлялась – Мюнхенская Гильдия была известна демоноборцами в своем составе. Именно они многие десятилетия исправляли последствия случайных и намеренных освобождений демонов из круга. И я, заметившая у себя седину после встречи с Витовтом, могла только представить, какие последствия имели будни Гильдии для ее действительных активных членов, каким, без сомнения, являлся герр Розенкройц. И как они могли влиять на душевное состояние ее членов.       А вот часть других студентов была явно к этому не готова. Как и к тому, что герр Розенкройц оказался неожиданно верным мужем. К последнему оказалась не готова и я: первый семестр и собранные за него сплетни, позволили мне сделать заключение, что в Башне не было ничего неожиданного в том, что состоящий в браке преподаватель будет проводить время со студенткой. То, что герр Розенкройц был более строг к себе в этом смысле, оказалось значительным исключением из правил. Причем более, чем приятным: я так и не смогла придумать, как отказать декану желаемого факультета и главе своего направления, чтобы при этом не создать даже минимального риска проблем – еще Троякий учил меня, что план действий на такой случай следовало готовить до того, как возникнет даже призрак необходимости в его реализации. Теперь же этот вопрос снимался и создавалась шаткая надежда в случае неподобающего поведения со стороны других преподавателей можно будет обратиться за помощью к декану и заполучить его на свою сторону.       Но, похоже, мое удовлетворение мыслью о высокой морали декана разделяли не все. Потому что часть студенток ушло, не добившись успеха именно в любовном вопросе – о причинах я знала не по своей воли, а потому что вечерами, когда в обеденном зале оставались одни студенты, рассаживающиеся по факультетам, то и дело за нашим столом возникали разговоры про нового герра декана, которые я внимательно слушала, ища намеки на его вину, и находя, при этом, только муки влюбленности и вожделения. И я даже понимала отчасти страдалиц: герр Розенкройц был действительно почти нечеловечески хорош собой – красивые и правильные черты лица, длинные белоснежные волосы, заплетенные в толстую косу, прекрасно сидящий костюм, идеально балансирующий между модными веяниями и подобающей его положению неакутальностью фасона – вел себя как джентльмен, имел высокий статус, очевидно – деньги, обладал хорошей речью и образованием, был могущественным магом. И это не считая того, что герр Розенкройц просто являлся живой легендой. Мужчине, располагающему таковыми достоинствами, надлежит иметь нужду в обзаведеньи женой – все на свете признают сие за истину, если верить великим.       Был нюанс: герр Розенкройц уже был женат. Но это никого не останавливало – ведь где жена, там и любовница, а то и парочка. Такое в Праге не было скандалом, как я поняла. Не останавливали вожделеющих даже возникшие было пересуды о том, что он не просто так прибыл так быстро после смерти герра Влаха. Распространение их в открытую остановил сам герр Розенкройц, между делом сообщив, что был в отпуске с супругой в Моравии. Но шепот продолжал ходить и только крепнуть, обретая новые аргументы. Причем довольно весомые на первый взгляд. Я уже и сама начинала думать о том, что мои подозрения в отношении Карла – ерунда. В отличие от подозрений моих новых друзей в отношении герра Розенкройца.       Улик – твердых, надежных, неоспоримых – не было ни в отношении одного, ни в отношении второго. Однако, теория о причастности Карла держалась, по сути, на моем знании о его способности обойтись с живым существом так, как обошлись с деканом Влахом и паре звериных следов, которые еще могли оказаться не принадлежащими ликантропу.  А вот вина герра Розенкройца опиралась на более надежный фундамент. Как минимум герр Розенкройц действительно прибыл очень быстро после гибели декана Влаха и совершенно точно физически присутствовал в Башне теперь. В конце концов, отпуск в Моравии мог быть частью плана убийства.       И все же подозревать герра Розенкройца мне хотелось меньше, чем Карла. Я надеялась, что новый декан окажется просто случайным участником событий, связанных со смертью декана Влаха и я… О, я почти грезила тем, чему я могу научиться у мага, у демонолога, с таким огромным опытом, который при этом, что было почти невероятно, еще и умел прекрасно объяснять и обладал огромным терпением. И этот восторг меня угнетал, сплетаясь в тугой узел с интересами расследования и внутренней потребностью хранить верность принципу “Без гнева и пристрастия”, которого от меня требовали еще… еще на родине. Было необходимо поскорее распутать этот узел и я почти с нетерпением ждала визита в Пражское Гнездо, хотя была к нему откровенно не готова. Весь мой гардероб был объективно не подходил под дресс-код, прописанный в приглашении и я ощущала себя Золушкой, уже неделю ходя к вдове Шварц каждый день, чтобы из того, что она мне отдавала вместе с ней сшить что-то приличное под те корсеты, которые у меня были. Задача была не самая простая, мягко говоря. При этом это не было единственным, что надлежало сделать к визиту, а остальные обязанности никто не отменял.       Я откровенно зашивалась.       Лавировать между постоянно распухающим, молитвами герра Розенкройца, расписанием, двумя работами и подготовкой к диспуту в Гнезде оказалось тяжелее, чем казалось сначала. Расследование на этом фоне отошло где-то на четвертый план и я даже постоянно забывала спрашивать остальных о его ходе. Новости мне приносил Вуд едва ли не на серебряном блюде, угадывая каким-то чудом ночи, в которые я занимала кабинет библиотеки, чтобы отставать от темпа обучения как можно меньше. Вуд, кроме этого, не чурался помогать мне там, где было возможно, с учебой, облегчая мне жизнь и сокращая мой разрыв с одногруппниками – в некоторых вопросах слишком хорошо было заметно, что я имею совсем другой уровень подготовки нежели они. И скрыть это становилось чем дальше, тем сложнее, хотя дополнительные занятия, назначенные герром Розенкройцем и помощь Майкла шли мне ощутимо на пользу.       – Тебе следует, как представиться случай, поговорить с ноксой Фаустиной о занятиях латынью, – сказал он как-то на рассвете, щурясь на бледный свет за окном, – твоя неплоха, но чувствуется, что ты больше читала Цицерона, чем училась свободно говорить на его языке. А тебе больше всех нас нужно уметь именно второе.       – Еще одно дополнительное занятие и латынь пригодиться мне разве что посмертно, – вздохнула я, уткнувшись лбом в стол.       – Не могу припомнить, чтобы у тебя была занята в расписании суббота, – удивился Майкл, – Воскресенье, очевидно, посвящено Церкви, но суббота у тебя, помнится, без занятий.       Я не хотела говорить об этом. Помолчав немного, я вздохнула: все-таки ничего стыдного я не делаю на самом деле. Можно и сказать.       – Я работаю по субботам, Майкл, – проговорила медленно я, наконец, – Утром у вдовы Шварц – она в этот день работать не может – а вечером играю в кабаке на Златой уличке.       Повисло недолгое молчание.       – Ты же понимаешь абсолютную невозможность того, чтобы дела продолжали обстоять подобным образом? – прервал его, наконец Майкл, сев по другую сторону стола: я слышала как под ним скрипнуло кресло, – Могу понять твое нежелание просить помощи с деньгами у нас, хотя могу заверить, даже для одного из нас это не будет обременительно, не говоря уже о том, случае, когда помощь тебе мы предоставим вместе, но… Ты магиса. И двой доход должен… – Майкл не договорил, но его мысль и без того была понятна, – Это вопрос не столько репутации – хотя отрицать то, что ты рушишь ее сейчас глупо – сколько неразумности того, как ты распоряжаешься своим временем и благополучием.       Мне захотелось съязвить. Сказать, что он очень интересно произносит фразу “ты могла бы работать меньше за большие деньги”, но вместо этого я сказала совсем другое, не меняя позы.       – Я даже пробный семестр еще не прошла, – дернула я плечом, – Куда меня возьмут магисой, если я не умею ни черта? Ты же не думаешь, что я ради смеха занимаюсь тем, чем занимаюсь вместо работы магисы?       Майкл хмыкнул:       – Этот вопрос решается совсем иначе.       – А как? – чуть повернула голову я, чтобы продолжать сидеть, положив голову на стол, но при этом видеть Майкла одним глазом. Было глупо отрицать – Майклу удалось меня заинтересовать. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Прага, Февраль, 1919 года.       Мысль Майкла звучала разумно и хорошо. Можно было только гадать, почему же она не пришла мне в голову раньше.       Даже в середине, если округлять немного, пробного семестра я, магиса, которая смогла приручить пятерых бесов, уже умела достаточно, чтобы как минимум проверять на одержимость людей, но – самое главноэе – дома. И это было не просто красивой формулировкой для резюме: я действительно это умела. Маститые маги за такое не брались – слишком мелко. Нишу, в итоге, занимала студентура. Кроме того, мантика тоже была делом вполне приемлимым, но – главное – крайне доходным и, опять-таки, внутри Башни понимаемым как доля студентов, как действительных, так и отошедших от обучения, и тех, кто находился в меланхолии – просто, востребовано и не стыдно сказать в обществе об этом.       Еще мантикой, конечно, частенько прикрывали что-то: магистру тайного ордена не зазорно было называть себя гадателем, а бандам было удобно отмывать через гадалок деньги, а салоны использовать в качестве штаб-квартир. Что повышало вероятность неудобных вопросов и столкновения с кем-нибудь для меня нежелательным.       Другим минусом этого варианта была необходимость найти себе кабинет, что подразумевало определенное время работы в убыток, а общим недостатком для обоих – сам поиск клиентов. Тут все-таки не мой родной мир с возможностью закинуть в группу по интересам объявление о своих услугах.       Как же это делается здесь?       Я пнула льдинку и тут же об этом пожалела – сапоги, которые были со мной еще до Вены, не выдержали и подметка отошла. Ногу обожгло снегом и ветром. Я тихо выругалась по-русски, но решила не останавливаться, оценивая масшаб проблемы, чтобы не морозить ноги еще больше. В конце концов, я почти пришла.       Едва рассвело, но я уже свернула к дому вдовы Шварц. Сегодня мы должны были закончить с платьем для приема в Гнезде. Пошли мы путем наименьшего сопротивления, решив взять подобающую для вдовы, но приличную для выхода в общество, темно-серую ткань, аккуратно украсить манжеты узкой оборкой из белой ткани, а воротничок-стойку скромной вышивкой убывающей и растущей луны по обе стороны от ряда пуговиц, идущего по груди. Полную луну должна была отражать купленная мной у старьевщика брошь, являвшейся ничем более, чем отполированным до блеска металлическим кругом на булавке. У него же я купила пояс в восточном стиле из стальных овальных пластин. Поверх должен была надета мантия Башни, заколотая у ворота эмблемой Черной Кафедры – мантии с вышитой эмблемой мы должны были получить только в ночь Филиппа и Якуба в случае прохождения пробного семестра.       Кое-как доковыляв до дверей вдовы Шварц, я открыла лавку своим ключом и вошла. Внутри, конечно, было тихо – было невероятно рано, церкви только начинали звонить к заутрене. Вдова Шварц в это время еще спала, пока я, по нашему уговору за ее помощь с платьем, занималась хозяйством вместо уехавшей к родне служанки.       Уже привычно растапливая плиту и ставя на нее чайник, я замерла в неприятном осознании: Майкл сказал то, что я не хотела допускать даже как мысль.       Что-то едва уловимо неправильное было в том, чтобы слушать каждый день о том, что мы, маги, соль земли и столпы мира, а потом идти делать работу служанки и помощницы в лавке, чтобы купить себе новую одежду. В прошлое студенчество мне уже доводилось браться за всякую подработку, чтобы не быть стесненной карманными деньгами, которые родители не только давали, но и контролировали. Но мне тогда никто не говорил о том, что я буду ровня аристократии, если смогу закончить обучение. Скорее уж шутили про “свободную кассу”.       Но тут дела обстояли иначе. При этом мне не было стыдно за то, какую работу я делала: она была простой, за нее платили не очень-то и много, но это была “честная” работа, как по моим меркам – я же никого не обманывала – так и по меркам этого мира: я не торговала собой и вела жизнь настолько праведную, что даже на исповеди толком нечего было говорить. Но Майкл подвел меня за руку к ощущению, которое сопровождало меня с самого Самайна.       Диссонанс.       В этом был ощутимый диссонанс, который я игнорировала, утешая себя своей финансовой независимостью и повторением, вместо молитвы, фразы “гордыней себя не накормить”. При том, его не было до того, как я поступила в Башню. Как интересно.       При этом Майкл был, конечно, прав: не принято, чтобы маги, пусть и студенты, работали кем-то, кроме магов. Мы обязаны зарабатывать своим талантом в меру своих навыков. Только им и никак иначе. Это негласное правило я тоже старалась игнорировать, но только сейчас я поняла, что мне стало сложнее прятать голову в песок. И почти сразу – почему.       Постепенно мои сокурсники находили себе какой-то приработок к стипендии.       И ни у кого он не был таким как у меня. По крайней мере из тех, кто об этом говорил. Ведь я тоже молчала и о вдове Шварц, и о кабаке. Об этом знал теперь только Майкл. Студентам Гвардейского Корпуса Башни, обучавшимся боевому применению магии и имевшим обязанность охранять вход на территорию Башни, я всегда говорила, что иду либо в церковь, либо на кладбище – теперь, когда я носила эмблему Черной Кафедры это вообще перестало вызывать вопросы вне зависимости от времени суток.       Даже когда речь шла о церкви: мало кого из магов так глубоко погружали в религию так глубоко, как студентов Черной Кафедры. Что говорить, если у всех, кроме Черной Кафедры и целителей, Закон Божий заканчивался перед пробным семестром. У целителей он шел еще весь пробный семестр, а вот Черная Кафедра имела после еще целый год. Полистав учебники вперед мне даже казалось, что нас готовят в богословы.       Эта прививаемая нам набожность тоже была мне пропуском за пределы Башни в слишком ранний час: до Собора святого Вита, Вацлава и Войтеха, куда я якобы ходила, еще требовалось дойти. Никто же не станет следить за мной, чтобы узнать, что вместо церковной службы я… я работаю служанкой у вдовы Шварц, которая ходила в Старонову синагогу в Йозефове.       Даже интересно, что вызвало бы больший скандал, дойди это до Башни.       Эта мысль вызвала смешок.       – Доброе утро, Кассандра, – нараспев произнесла вдова Шварц, заглянув в кухню. Она была, на мой взгляд, еще довольно молодой женщиной – вряд ли ей было больше сорока пяти лет. Крепкая, энергичная, она, овдовев, стала вести дела сама. И хватка у нее была такая, что я могла только позавидовать.       – Доброе утро, фрау Шварц, – поздоровалась я, спохватившись, что забыла начать делать завтрак за своими мыслями, – Хорошо ли спали?       – Замечательно я спала. А вот ты, похоже, сегодня засыпаешь на ходу, – без упрека кивнула она пустой стол. Обычно к этому времени завтрак уже был готов. Я смущенно улыбнулась:       – Черная Кафедра – это непросто.       Делиться, какие мысли меня действительно отвлекли от приготовления еды, я не собиралась ни с кем. Тем более с вдовой Шварц, которая была хорошей женщиной, но совершенно другого склада. И дело тут было даже не в разнице миров: на родине я тоже встречала таких женщин, смотревших на молодых девушек как на детей и считавших любую, чуть более свободолюбивую мысль, блажью юности, которая со временем сойдет на нет. Надо только потерпеть, глядя на говорящую с чуть снисходительной улыбкой матери. Обычно меня такие женщины раздражали, но вдова Шварц – нет.       Потому как я чувствовала: мне с ней не придется работать долго.       – Уж надо думать, – кивнула вдова Шварц, – я закончила с твоим платьем. Надо только примерить и посмотреть не нужно ли укоротить подол. Займемся после завтрака, – и добавила после короткой паузы, скрываясь в коридоре, – И на себя тоже сделай!       Оставалось только гадать, как она поняла, что я от голода с трудом соображаю.       – Что с твоими сапогами? – вдова Шварц сидела на низкой скамеечке у моих ног, тогда как я, затянутая в новое платье, стояла напротив на небольшом постаменте, который занимала каждая из клиенток вдовы Шварц. Сапоги, которые я подвязала шнуром, ей были отлично видны, конечно. Я же, в тепле мастерской, об этом благополучно забыла как только подвязала.       – Порвались утром, – не стала вдаваться в подробности я. Во-первых, то, как я их порвала, только укрепит в мысли, что я дитя, хоть и вдова. А во-вторых, я не хотела кормить тоску: порванные сапоги – это гарантированные срочные траты. И немалые.       Я к ним была не готова.       Вдова бесцеремонно оттянула голенище и с искренним возмущением воскликнула, подняв на меня взгляд:       – Да они у тебя еще и легкие! Кто ж в таких по зиме ходит!       – … Я? – без особой уверенности ответила я.       – Да уж понятно, что не Карл Великий, – проворчала вдова Шварц, не заметив, похоже, как я слегка вздрогнула, услышав имя и мучительное мгновение между ним и прозвищем, думавшая вовсе не о короле, – С платьем все превосходно. Будешь у носферату самой красивой, так что все только  о тебе и будут говорить. Давай-ка помогу снять, чтоб ты могла прошить подол как положено. А мне пока отойти надо. Придет кто – скажи, чтоб подождали.       Вернулась вдова Шварц только через час. Проверив мою работу и сложив вместе со мной платье в коробку как подобает, она отошла в угол мастерской и подозвала меня следом. Выглядела при этом вдова Шварц как-то странно: выражение ее лица было одновременно выдающим нетерпение и какую-то непонятную печаль.       – У меня внук родился, – сказала она, гладя небольшой сундук, стоявший на столе. Смотрела вдова Шварц при этом не на меня, а в окно, как будто бы пытаясь увидеть что-то, находившиеся очень далеко. Или кого-то.       – Я вас поздравляю, – после короткой заминки сказала я. Мне еще ни разу не приходилось поздравлять с рождением ребенка и чувствовала я себя крайне неловко от этого, – Благополучна ли мать этого дитя? – к своему стыду, я совсем не помнила, дочь у вдовы Шварц или сын.       – С ней все хорошо, спасибо, – Вдова чуть рассеянно улыбнулась, а потом повернулась ко мне и погладила мою щеку, – я уезжаю. Это первенец, надо помочь, научить всему, сама понимаешь. Держать дело здесь будет мой младший сын и его жена. И та совсем не хочет, чтобы здесь работала молодая чужачка. Пусть и вдова. Опасается за добродетель мужа.       Я кивнула. Это было понятно. Вот и решился вопрос с одной из моих работ…       – Мне было приятно… – начала было я говорить.       – Погоди. Я не закончила, – остановила меня вдова Шварц. Сделав паузу она продолжила говорить, – я хочу сделать тебе подарок на прощание, – она подняла крышку сундука и показала мне очень неплохую переносную швейную машинку. Купить такую я бы не смогла, разве что ужалась бы во всех расходах на несколько месяцев. И уж точно не после того, как порвались мои сапоги, – Когда я выходила замуж, моя мать мне подарила швейную корзину, сказав, что женщина умеющая шить, никогда не останется голодной. Это же я хочу сказать и тебе.       – Это очень дорогой подарок, – медленно сказала я. Принимать такой подарок мне казалось неправильным. Очень неправильным. Я не могу…       – Послушай, – вдова Шварц взяла меня за руки, – У меня одна дочь. И та перенять мою науку не смогла: Небо ее наградило другими талантами. Жены сыновей знают, как шить, но не чувствуют ни ткань, ни тел людей. А у тебя есть талант. Взгляд. И тебе нужно на что-то жить. Магия – это хорошо, это благословение, но ты же не целительница, которая везде будет нарасхват. А одеваться надо всем. И всегда. Уважь старуху, чтобы я могла уехать со спокойной душой, что не оставляю тебя голодать.       Я была обескуражена. Даже сердиться на слова о том, что магия меня не прокормит у меня как будто бы не хватало не то, что сил. Скорее осознания. Я слишком отвыкла от этой, свойственной моей матери манеры, за одну фразу сделать хорошо, попытаться подорвать мою веру в себя и рационально объяснить, почему то, чем я занята – ерунда, на которую нельзя полагаться.       К тому же, к сожалению, к вдове Шварц, я относилась так же хорошо, как к своей матери, несмотря ни на что и грубить ей сил тоже не находилось.       Как будто не своими руками я взяла крышку машинки и защелкнула ее, закрыв.       – Себастьян, – позвала я и бес сразу же появился за моей спиной и молча взял машинку за ручку на крышке так, как будто бы она ничего не весила.       – И еще вот, – вдова Шварц пододвинула ко мне еще одну коробку.       Новые сапоги самую малость жали, но не от того, что были малы, а потому что новая кожа была жесткой. То, что они были сшиты не на меня после сапог, которые шились точно по моей мерке, а потом были идеально разношены чувствовалось очень хорошо. Но сейчас мне это доставляло скорее удовольствие – во-первых, это были новые сапоги и каждый шаг напоминал мне об этом. А во-вторых, это напоминало мне о моем родном мире.       Сапоги принесла вдова Шварц. Оказывается, буквально накануне сосед-сапожник пожаловался на то, что какая-то дама отказалась от заказа и теперь у него есть сапоги, которые едва ли продашь или пожертвуешь – для первого они были слишком маленькими, но при этом сшитыми для взрослой женщины, а для второго – слишком роскошные, поскольку клиентка была дамой небедной.       По словам вдовы Шварц, сапожник был только рад избавиться от них, чтобы не занимали место, да еще и ради доброго дела: студенты, где бы они ни учились, всегда имели репутацию тех, кому милосердно помогать потому как были чаще всего либо бедны сами по себе, либо жили далеко от дома и, впервые оставшись без опеки семьи, нередко неразумно тратили свои средства. Так, по крайней мере, мне объяснила вдова Шварц. Я же ей не сказать, что поверила, но и спорить не стала: правда мне сейчас была куда менее ценна, чем новые сапоги и их источник меня волновал сейчас меньше всего: не сняли с тела и хорошо.        Старые сапоги вдова Шварц мне не отдала. Сказала. что отнесет к сапожнику, чтобы посмотрел, можно ли их еще починить. Я не стала шутить, что у меня создалось впечатление особого интереса вдовы Шварц к этому самому сапожнику и понесла она ему мои сапоги не совсем от чистого сердца, а чтоб увидеться с ним еще разочек. Меня это все-таки совсем не касалось. Но только этим я могла объяснить, что между делом я узнала, что сапожник этот ликантроп, поселился тут недавно и на все руки мастер. А еще не боиться выполнять долг милосердия и раз в неделю копает могилы для нищих на кладбище.       И от этого сочетания мне стало как-то не по себе.       Я знала одного рукастого ликантропа, питающего интерес к кладбищам. И этого ликантропа я сейчас, надо уже признать, что безо всяких оснований, подозревала в жестоком убийстве в стенах Башни. Но именно из-за этих подозрений, конечно, не озвученных вдове Шварц, я настояла на том, чтобы за сапогами зашла потом я – если это Карл, то нет лучше момента будет, чтобы его встретить. А если не он, то, по крайней мере, я успокоюсь и окончательно отброшу даже саму мысль о том, что в нашем деле замешан Карл. И найду в этом покой.       Я остановилась. Мысль, оформившаяся в моей голове, оказалась, пожалуй, неприятнее той, которую прорастил во мне Майкл своими словами.        За спиной стихли шаги беса, несшего коробку с платьем и швейную машинку. Сам же бес не проронил ни слова. Он вообще был самым молчаливым из всей пятерки, которая здесь, в Праге, начинала меня утомлять – слишком уж их было для жизни здесь много.       Для жизни здесь… Найду покой… Неужели подозрения, которые я испытывала насчет Карла были простой надеждой?       Надеждой на то, что Карл вовсе не был искренен, прогоняя меня год назад.       Что он хотел бы найти со мной встречи и при этом зачем-то убить мага в Башне.        Какая же я глупая, боги. Глупая и несчастная настолько, что цепляюсь за такого мужчину как Карла, как за кого-то, за кого действительно стоило бы цепляться, хотя он, нужно быть честной с собой, грубый простоватый работяга с ПТСР и хорошо оформившимися задатками психопата.       И все-таки я по нему скучала. И была бы рада новой встрече.       – Себастьян, – окликнула я беса, не поворачивая головы.       – Джек? – отозвался он.       – Как ты думаешь…  – я перешла на румынский. Говорила я при этом медленно, не то потеряв привычку к языку, не то того, что было неловко произносить то, что я собиралась произнести, – Домнуле стал бы меня искать и пытаться вернуть?       Последовала пауза. Вздох.       – Домнуле выразился вполне прозрачно, доамна, – в голосе беса звучала печаль. Спрашивать, была она вызвана тоской беса по Карлу, сочувствием ко мне или являлась простой вежливостью я не стала. Вместо этого я тряхнула головой, спрятала руки в карманы пальто и бросила уже по-немецки:       – Идем в Башню.       За нашими спинами разгорался ранний зимний закат.       Бес был прав. Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Пражское Гнездо Носферату, Февраль, 1919 года.       – Ты обдумала сказанное мной? – Майкл тихо подошел сзади и подал мне бокал с “Сагре”. Я стояла в тени у колонны и рассматривала зал, погруженный в полумрак и освещаемый алхимическими светильниками, которые оживляли узор звезд на высоком потолке с нарвюрными сводами, на какие опирались готические соборы. Теперь, когда диспут закончился, все слушатели разошлись по залу, образовав много маленьких компаний, говоривших на таком количестве языков, что мне казалось, что я нахожусь на развалинах Вавилонской Башни. Одеты же гости Гнезда были так разнообразно и вычурно, что у меня разбегались глаза и я не знала, на ком задержать взгляд, чтобы разглядеть наряд получше. Только ради этого стоило приходить сюда сегодня и попытаться сделать это снова.       Сам диспут на меня впечатления особо не произвел. Он оказался, на мой взгляд, более всего похож на конференцию на один доклад: сначала выступил Торигльс, посвятив свою речь влиянию войны и, вызванным ею, риском раскола Австро-Венгерской Империи на отношения между Гнездами внутри страны, потом от Гнезда вышли пятеро носферату и состоялась, как это называли в программах конференций, дискуссия. Отличием было то, что у каждого из нас в ней была своя роль: согласно ей мы вмешивались, когда затрагивался вопрос, близкий к нашей компетенции.       И все в этом были уникальны.        Почти все.       Мы с Майклом имели одну специализацию – роль носферату в истории религии. У остальных интересы и сильные стороны отличались куда значительнее, что и делало нас весьма неплохой командой – как я поняла, задача этого мероприятия была как раз в этом: показать, что мы состоятельны как исследователи, пусть и молодые, и как группа. Ожидаемо дискуссия закончилась ничем – ведь задачи выиграть никто не ставил – и все перешли к банкету и общению. Торгильса увлекли беседовать ноксумы в роскошных мантиях, выглядящие как какие-то очень влиятельные персоны. Остальные мои знакомые быстро были найдены своими друзьями и растворились в толпе. Я привычно спряталась в тени, чтобы было удобнее наблюдать и высматривать ноксу Фаустину, на которую я должна была сегодня произвести впечатление ради общего дела.       И вот с этим пока выходило полное фиаско. Нокса Фаустина, хоть и слушала нас с балкона, но вниз так и не спустилась никак в вечере участия не принимала. Надо думать, вероятность, что это как-то измениться была минимальна. Так что одна из целей, похоже, провалилась. Но оставалась другая.       Спрашивал Майкл, однако, ни об одной из них, конечно.       – Я же ничего не умею толком, Майк, – почти отмахнулась я, забирая бокал и еще раз осматривая зал: я все еще надеялась увидеть ноксу Фаустину, – Герр Розенкройц вон почти прямым текстом говорит, что я слабая магиса. Однако, говоря это, я не столько понимала, сколько ощущала, что мои слова не отражают реальность, что я говорю это все скорее по привычке к бессилию. Ощущение было не из приятных.       – Смотря чьей меркой мерить, – изогнул бровь Майкл, – рядом с герром Розенкройцем кто угодно будет слабым магом. Он – легенда, многие годы находящийся в окружении себе подобных. Такие как он часто забывают, что большинство куда менее одарены. Что не мешает никому из них добиваться успеха среди магов. И даже вписывать свое имя в историю. А для твоих целей тем более нет нужды быть подобной Мерлину. Воспользуйся этим вечером и завяжи знакомства. Найдешь себе клиентов. Слова Майкла звучали более, чем резонно. Конечно, по меркам нового декана я была слабой. К тому же мой дар дебютировал не двадцать лет назад как у большинства моих сокурсников, а меньше десяти. Отставание было неизбежно. Но, в то же время, я все-таки не ощущала в себе достаточно квалификации, чтобы брать за свои услуги деньги. Но вместо того, чтобы сказать это, я уцеиилась за слова, как привыкла делать с Карлом.       – Звучишь так, как будто бы я вовсе не свое научное знание должна им буду продавать, – хмыкнула я беззлобно. Майкл сразу как будто смутился:       – Я ни в коем случае не хотел, чтобы это прозвучало вульгарно.       – Пустяки, – отмахнулась я и, допив бокал, отдала его обратно Майклу, – В любом случае у нас есть дела поважнее сейчас. Как ты думаешь, смогу я отлучиться на час-другой? Австро-Венгерская Империя, Королевство Богемия, Библиотека Пражского Гнезда Носферату, Февраль, 1919 года.       Найти библиотеку по описанию Майкла оказалось делом простым. К тому же я была невероятно мотивирована сжатыми временными рамками и тем, что возвращение может снова возродить разговор о моей работе. И это я еще не рассказала Майклу, что вдова Шварц отказала мне от места. Надо думать, расстроен он не будет.       Куда сложнее, чем найти саму библиотеку оказалось в ней ориентироваться. Библиотека Гнезда оказалась больше Библиотеки Башни не меньше, чем в два раза. Огромный зал, заставленный высокими стеллажами, между которыми встречались то и дело небольшие столы с лампами и креслами, тянулся и тянулся. переходя в другие залы, двери которых, приоткрытые и позволяющие заключить, что дела там обстоят точно так же. И это делало мою задачу почти невыполнимой.       В другой стране, в другом времени каждая библиотека была особым лабиринтом, над которым была не властна та библиотечная классификация, которая была мне когда-то знакома и которую, как мне казалось, я помнила до сих пор. Хотя, надо думать, это было уже совсем не так. В любом случае, здесь она мне была бы бесполезна. Было бы у меня больше времени или помощь местного библиотекаря, я бы справилась бы с поисками злосчастного оригинала Гримуара Туллия не утруждаясь.       Без этого я смогла найти только стеллаж с книгами на чешском. И то это было неточно. Просто книга, которую я вытащила наугад была именно на нем. И издана, при этом, похоже, еще до Битвы на Белой Горе. Уже одно это делало ее драгоценной и вызывающей желание надеть перчатки, даже просто глядя на нее – все-таки после того, как Чехия стала частью Австро-Венгрии тут больше не печатались книги на чешском, а языком науки, делопроизводства и книгоиздания стал немецкий. Потому я не ожила вообще встретить в ближайшие лет двадцать книгу на чешском. И все же она была в моих руках.       Вдвойне ценнее для меня она становилась потому как была посвящена описанию случаев перемещения между мирами, если верить заголовку, который гласил “Избранцы Божие или Те, чья судьба – пересечь границу познанного, дабы воцариться среди нас. Свидетельства о гостях из иных земель, зеркальных нашим”.        Это стоило того, чтобы преодолеть страх перед полузабытым за ненадобностью языком и вчитаться в заголовок. По всему телу прошла мелкая дрожь нетерпения, когда я открыла ее и заскользила взглядом по строчкам.       Чернила книги местами были выцветшими, местами – текст имел утраты, но это только раззадорило меня: Александр Георгиевич говорил, что свидетельства об переместившихся относились только к Средним Векам.       Но эта книга была издана уже в Новое Время, что означало одно – могли быть и более поздние свидетельства и тексты. И в любом из них могло быть что-то, что если не привело бы меня домой, то хотя бы объяснило, зачем я здесь не опираясь на религиозную доктрину – такие теории я, в силу своих веры и образования, воспринимала с некоторой долей недоверия даже здесь, где демоны были реальнее некуда и, следовательно, объяснения богословов могли вполне иметь смысл.        Думая об этом, я замерла, вчитываясь в строчки, написанные тяжелым, непривычным, архаичным языком и жалея, что тут у меня нет возможности просто отснять на телефон весь этот текст, чтобы изучить его позже.       И эта погруженность в свою невольную находку привела к полнейшему фиаско. Я забыла не только о своей цели, но – что важнее – о бдительности.       Только этим можно было объяснить то, что для меня стало полнейшей неожиданностью, когда почти над ухом раздался незнакомый вкрадчивый мужской голос, произнесший едва слышно:       – Ищите иллюстрации, фройляйн?