𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 11

***

      Утреннее собрание капитула при Соборе Богоматери, обыкновенно состоящее из унылых и монотонных докладов о состоянии дел епархии, несколько освежавшихся разбором прегрешений незадачливых каноников, на сей раз могло бы сделать честь самому жаркому диспуту в Парламенте. Традиционный бой быков в Мадриде вызывал схожий ажиотаж. Братия с трудом сохраняла предписанный уставом благочинный вид, с искренним воодушевлением наблюдая за развернувшейся на их глазах стычкой двух викариев его преосвященства Луи де Бомона. Сам епископ не спешил прекратить перепалку и с любопытством следил за развитием событий. Как человек, привыкший к изощрённым интригам и откровенным скандалам Лувра, он не мог отказать себе в удовольствии окунуться в привычную атмосферу. Архидьякон Парижский, Жан де Морель, пламенея пухлыми щеками и временами прерываясь из-за одышки, грозно обличал своего извечного противника в битве за благосклонность прелата, архидьякона Жозасского, Клода Фролло. Последний сидел, сцепив длинные пальцы перед собой, и взирал на оппонента с невозмутимостью каменной химеры, холодностью и сухостью черт являя разительный контраст пышущей апоплексическим жаром округлой физиономии отца Жана.       — Я спрашиваю вас, досточтимые отцы, до каких пор будет продолжаться это светопреставление? — вещал преподобный де Морель. — Наша Церковь стала прибежищем для нехристей, поганых язычников, зовущих себя подданными короля алжирского. Эта саранча заполонила все паперти Парижа! Одно дело мириться с убогими калеками, смиренно просящими милостыню, но допускать, чтобы на святой земле устраивали богохульные пляски, развращающие благочестивых горожан — кощунство! И всё это происходит при непосредственном одобрении его высокопреподобия Фролло! Человека, до сих пор столь яростно обличавшего малейшие проявления скверны и ереси в духовном суде.       Клод чуть поморщился, утомлённый пространными рассуждениями соперника.       — Отец Жан, вы предъявляете мне какие-то конкретные обвинения?       — А разве они требуются, когда всё описанное с небывалым размахом происходит прямо перед главным собором столицы, настоятелем которого вы являетесь? — возмущённо бросил архидьякон Парижский. — Но извольте, отец Клод. Я обвиняю вас в сговоре с цыганами и потворстве их богомерзким деяниям. Ради собственной выгоды вы запятнали честь священнослужителя связью с нечестивцами, мошенниками и ворами. Вы используете своё положение для того, чтобы помогать этим проходимцам обстряпывать их аферы, прикрываясь благотворительностью. У меня есть заверенные прокурором духовного суда, мэтром Легри, свидетельства командира епископской стражи и его заместителя, получивших личные указания отца Клода не препятствовать представлениям египтян. Хотя всего полгода назад преподобный Фролло сам рьяно добивался строжайшего запрета на все выступления фигляров, происходящие на Соборной площади. А теперь внезапно потребовал его отмены. Согласитесь, подобное поведение вызывает определённые подозрения. Также я прилагаю показания уважаемых каноников, подтверждающих факт неоднократного общения отца Клода с богемцами. Ваше преосвященство, на основании представленных доказательств, я требую призвать его высокопреподобие архидьякона Жозасского к ответу.       Луи де Бомон скользнул необычайно спокойным взглядом по пылающему лицу отца Жана, старательно отирающего батистовым платком выступивший на лбу пот, и повернулся в сторону своего второго викария.       — Что ж, вы выразились предельно ясно. Теперь выслушаем противоположную сторону. Отец Клод, вам есть, что возразить?       Фролло поднялся со своего места и, заложив руки за спину, произнёс:       — Разумеется, ваше преосвященство. Если вы позволите, мы начнём с обвинения в потворстве так называемым цыганским язычникам. Спешу уверить уважаемый капитул, что все упомянутые представители белых мавров являются выходцами из Кастильского королевства и исповедуют христианскую веру, чему имеются неопровержимые доказательства. Отец Тома, будьте любезны предъявить его преосвященству бумагу, заверенную подписью и личной печатью архиепископа Толедского, подтверждающую мои слова.       Хитроумный фламандец, в лице которого угадывалось нечто лисье, резво вскочил со своего места по правую руку от Клода и, проворно раскрыв имевшуюся при нём пухлую кожаную папку, извлёк оттуда документ, который с поклоном передал епископу. Луи де Бомон принялся внимательно изучать его, одновременно сделав знак своему второму викарию продолжать. Клод учтиво кивнул.       — Я уже имел честь доложить его преосвященству о том, что у меня состоялся разговор с предводителем цыганской общины, который обратился ко мне с просьбой принять его соплеменников в качестве прихожан и, как истинный христианин, сопроводил своё обращение щедрым пожертвованием на нужды собора. Запись об этом есть в финансовой отчётности, с которой я также предлагаю ознакомиться всем собравшимся.       Преподобный де Морель тотчас оживился:       — И вам ещё хватает наглости во всеуслышание заявлять о получении взятки?       Фролло уже собирался парировать, но тут ему на помощь пришёл сам епископ.       — С каких пор пожертвование Церкви, сделанное нашими братьями во Христе, считается взяткой, отец Жан? — оторвавшись от разглядывания свинцовых печатей на вручённой бумаге, недобро поинтересовался он. — Или же оно становится таковым в ваших глазах поскольку миновало ваш кошель?       Лицо архидьякона Парижского пошло красными пятнами. Собравшиеся каноники не скрывали ядовитых усмешек — ни для кого из присутствующих не было секретом виртуозное умение его высокопреподобия де Мореля распоряжаться финансами вверенных ему приходов. По воле небес отец Жан обладал невероятным количеством бедных родственников, уступая в этом только аббату Сен-Жермен-де-Пре, Роберу де Леспинасу, известному своей распущенностью. Все эти внучатые племянники и несчастные сироты безвременно почивших троюродных братьев и сестёр, чьи имена совершенно непостижимым образом внезапно возникали в метрических книгах находившихся под управлением архидьякона Парижского церквей, требовали отеческой заботы его высокопреподобия де Мореля, что, в свою очередь, предполагало определённые расходы, которые нередко погашались за счёт храмовой казны. Однако, как известно, безгрешен лишь Господь, и Луи де Бомон, сам не утруждавшийся излишним соблюдением обетов, предпочитал закрывать глаза на некоторые неточности в финансовых ведомостях отца Жана, пока они не превышали пределов разумного. Фролло, отличавшийся кристальной честностью и невероятной скрупулёзностью в этом вопросе, имел неоспоримое преимущество в глазах прелата, о чём был прекрасно осведомлён весь капитул. Но ситуация с покровительством египтянам действительно была довольно неоднозначной. К тому же, архидьякон Жозасский, придерживавшийся чрезмерно жёсткой позиции в вопросах веры и не склонный к снисхождению по отношению к нерадивым подчинённым, приобрёл достаточно недоброжелателей, готовых отдать многое, чтобы увидеть его падение. Преподобные отцы подобрались, словно стая волков, почуявших след раненного оленя, предвкушая все прелести грядущей расправы, над кем бы она ни состоялась.       — Ваше преосвященство, смею вас уверить, я никогда бы не позволил себе опуститься до подобной низости, — воскликнул отец Жан, старательно изображая оскорблённое достоинство.       Клод двинулся ему навстречу, преодолев разделявшее их расстояние длинным скользящим шагом; шорох его сутаны напомнил собравшимся не то шелест птичьих крыльев, не то шипение потревоженной змеи.       — Однако не далее, как три месяца назад, вы всё же опустились до того, чтобы без согласования сменить одобренного капитулом, надёжного поставщика продовольствия для аббатства Сен-Мартен на непроверенного, но предложившего более низкую закупочную цену, и до сих пор не потрудились отразить этот факт в приходской ведомости, — ледяным тоном объявил он. — Я допускаю, что вы могли запамятовать об этом в связи с большим количеством неотложных дел. Но сам факт столь длительной задержки заставляет задуматься и сделать весьма неутешительные выводы.       Де Морель неприязненно поджал губы, тщетно пытаясь скрыть охватившую его яростную дрожь.       — Какое это имеет отношение к предмету текущих разбирательств, отец Клод? — сухо заметил он.       Фролло чуть склонил голову набок, пронизывая противника холодным взглядом.       — Самое непосредственное, отец Жан. Вы вменяете мне в вину злоупотребление полномочиями архидьякона ради извлечения личной выгоды, в то время как сами не пожелали указать довольно существенную сумму, сэкономленную в результате заключения более выгодного контракта снабжения, что можно истолковать, как прямое свидетельство мздоимства.       — Вы намерены превратить собрание капитула в сборище торговцев на Свином рынке? — возвысил голос архидьякон Парижский, очевидно пребывавший в твёрдой уверенности относительно своих навыков казначея, до сих пор позволявших ему успешно избегать щекотливых ситуаций. — Вместо борьбы за чистоту наших помыслов мы займёмся изучением сезонных колебаний цен на съестные припасы и обсуждением небрежения отдельно взятых келарей, не удосужившихся подготовить финансовый отчёт в срок? Мне думается, вы намеренно пытаетесь увести разговор в сторону, отец Клод. В любом случае, всё сказанное — лишь ваши домыслы, построенные на слухах. Разве у вас имеются конкретные доказательства?       — Само собой, — мгновенно отозвался Клод и снова сделал знак своему заместителю, что оказалось излишне, поскольку тот уже протягивал епископу нужную бумагу. — Отец Тома, предоставьте его преосвященству и всем собравшимся список с расходных книг аббатства Сен-Мартен, заверенный подписью и личной печатью его настоятеля, две недели тому назад обратившегося ко мне с просьбой провести срочную ревизию финансов, в которой ему неоднократно отказывал его высокопреподобие де Морель, ссылавшийся на крайнюю занятость, вызванную необходимостью отбыть с визитацией в Сен-Лоран, которая, к слову, до сих пор не состоялась. Поправьте меня, если я ошибаюсь, отец Жан.       В глубоко посаженных глазах архидьякона Парижского мелькнуло неподдельное бешенство. Он явно не ожидал, что у кого-то достанет терпения и умения распутать этот клубок хитроумных расчётов и подложных накладных, собрав воедино все разрозненные кусочки своеобразной мозаики, дабы наконец получить полную картину происходящего. На его несчастье, Клод Фролло обладал и тем и другим. Также архидьякон Жозасский славился своими навыками убеждения, которые были столь отточены, что позволили склонить к сотрудничеству даже получившего весьма нескромную сумму за молчание аббата Готье Атталя. Но отступать от своих намерений было не в характере отца Жана и потому он прибег к уже испытанной тактике очернения своих недавних союзников:       — Ваше преосвященство, вам ведь известно о моих непростых отношениях с отцом Готье. Не далее, как в прошлом месяце, я просил вашего содействия в одном деликатном деле, о котором хорошо осведомлены все присутствующие. Мне бы не хотелось вновь поднимать болезненную и весьма сомнительную тему, бросающую тень на этого в высшей степени достойного, но чрезмерно вспыльчивого человека.       — Ну отчего же, ваше высокопреподобие? — деланно изумился Фролло. — Разве не вы добивались рассмотрения этого дела внеочередным собранием капитула и настаивали на скорейшем вынесении приговора, который оказался довольно щадящим для такого серьёзного проступка? Не оттого ли, что обвиняемый в растрате казённых средств аббатства Сен-Мартен и уличённый в краже церковного имущества каноник в чине иерея оказался вашим племянником? Кажется, он приходится сыном вашей покойной кузине по материнской линии, Гильометте Лассаль, в девичестве Монсиньи. Я ничего не напутал?       Де Морель сжал челюсти так, что скрип его зубов был слышен даже тем, кто сидел на дальних скамьях.       — Всё верно. Вы точны, как всегда.       Фролло одарил его вежливой улыбкой, в которой, тем не менее, безошибочно угадывался тигриный оскал.       — Что ж, тогда благоволите удовлетворить моё любопытство и рассеять некоторые сомнения. Видите ли, в чём дело, ваше преосвященство и досточтимые отцы, — согласно записям о почивших прихожанах церкви Сен-Жерве, кузина его высокопреподобия де Мореля скончалась от родильной горячки семнадцатого апреля 1458 года. В то время как в записях о крестинах значится, что его племянник, Этьен Лассаль, печально известный всем собравшимся, родился семнадцатого апреля 1461 года. Удивительно, что на момент появления сына, его отец, золотых дел мастер Жером Лассаль, уже три года являлся вдовцом и не вступал в брак повторно. Прошу, поясните нам этот казус, отец Жан.       — Что здесь пояснять? — вспылил архидьякон Парижский, совершенно не ожидавший подобного поворота. — Очевидно, что это ошибка писца!       Луи де Бомон передал личному секретарю изученные бумаги для внесения их в протокол и поглядел на своего первого викария, не скрывая ехидной улыбки, недвусмысленно указывающей на его осведомлённость о всех тонкостях запутанных родственных связей преподобного де Мореля.       — В первом или во втором случае? — спросил он. — Или, быть может, в обоих? Изумительная чехарда происходит в подотчётных вам церквях, отец Жан. Покойники продолжают ходить к причастию, а младенцы чудесным образом являются из воздуха. Нам впору запрашивать чрезвычайную комиссию из Ватикана.       Члены капитула, безошибочно определившие симпатии епископа, обменивались многозначительными взглядами и перебрасывались язвительными замечаниями. Даже верные сторонники архидьякона Парижского не спешили поддержать своего покровителя, благоразумно занимая выжидательную позицию. Де Морель чувствовал, что теряет инициативу и потому вновь перешёл в наступление:       — Ваше преосвященство, неужели не ясно, что преподобный Фролло опять пытается уйти от ответа? Он позволяет себе клеветать на меня, попрекая тем, что я принимаю участие во всех своих родственниках и не отрекаюсь от них, несмотря на совершённые ими неблаговидные поступки. Но разве не завещал Господь проявлять милосердие к заблудшим чадам и помогать им вернуться на путь истинный? Кому, как не отцу Клоду, знать о том, сколь сильно порой могут разочаровать даже самые близкие люди. Скажите, ваше высокопреподобие, не ваш ли единокровный брат двадцать третьего января сего года участвовал в разгроме известного на весь город кабака «Старая наука» и был в последствии препровождён ночным патрулём в Пти-Шатле? И не вы ли лично ходатайствовали перед главным судьёй о замене наказания у позорного столба на площади рынка Ле-Аль на выплату штрафа в размере сорока пяти парижских су?       Члены капитула понимающе усмехались и качали головами. Жеан Фролло был настоящей карой небесной для своего благочестивого брата, порой нанося существенный урон его репутации и служа прекрасным рычагом давления. Однако, вопреки общим ожиданиям, архидьякон Жозасский ничуть не смутился.       — Вы совершенно правы, отец Жан, — неожиданно смиренным тоном произнёс он. — У нас с вами схожие беды. Нам обоим довелось опекать весьма ветреных юношей, склонных следовать не самым праведным порывам. Что поделать, каждый несёт свой крест. Разница лишь в том, что мой брат не принимал постриг, в отличие от вашего племянника. Увы, то, что простительно мирянину, недопустимо для клирика. Вы ведь не будете отрицать сей факт? Мой подопечный не раз нарушал светский закон, но он никогда не посягал на святость Церкви, хотя, видит Господь, имел к тому все возможности.       Преподобный де Морель, чей цвет лица мог запросто соперничать с кардинальской мантией и даже превзойти её, мрачно усмехнулся:       — Что ж, отец Клод, могу поздравить вас с тем, что вам удалось привить вашему брату богобоязненность. Жаль, что к ней не приложились скромность и умеренность в тратах. Боюсь, что без этих достоинств вам придётся ещё долго копить на выкуп семейного лена.       Фролло ответил на этот выпад кроткой полуулыбкой.       — Мне приятно ваше искреннее сочувствие, отец Жан. Но с Божьей помощью я справлюсь. Что же до трат, то молодости присуща некоторая расточительность. Вам ли не знать, сколько соблазнов таит в себе жизнь школяра? Мы ведь с вами выпускники одного коллежа, и я прекрасно помню, как охотно вы принимали участие в увеселениях улицы Фуар и потешались над стипендиатами коллежа Дормана за их тонзуры и одеяния из голубого и фиолетового сукна, azurini coloris et bruni, как сказано в хартии кардинала Четырёх корон. Но ныне вы стали уважаемым учёным мужем, чьи честность и крепость в вере достойны восхищения. Ваш пример — лучшее свидетельство того, что с возрастом человек может осознать свои заблуждения и остепениться. Я лишь уповаю на то, что мой брат однажды придёт к этому, как и ваш племянник.       Преподобный де Морель имел вид человека, которого одолевает желудочная колика.       — Ваши слова весьма лестны, отец Клод, — процедил он. — Право же, ваша похвала меня смутила.       — Не стоит смущаться, отец Жан. Она вполне заслужена. Но, похоже, мы отвлеклись от насущных дел и успели утомить уважаемых членов капитула перипетиями наших семейных обстоятельств. Ваше преосвященство, вы позволите мне продолжить?       Луи де Бомон благосклонно кивнул:       — Конечно, отец Клод. Мы все с нетерпением ждём ваших дальнейших объяснений. Как мы уже выяснили, означенные цыгане являются христианами. Но, согласитесь, их образ жизни и некоторые традиции мало соответствуют основным постулатам веры. И потому мне хотелось бы убедиться, что пожертвованные ими средства не были получены преступным путём.       Вышколенный фламандец без лишних слов уже положил перед прелатом новую стопку бумаг. Клод мог только дивиться установившемуся в последнее время согласию со своим заместителем, отныне взиравшим на него почти с такой же собачьей преданностью, что и Квазимодо. Впрочем, причины этой преданности были вполне очевидны — если архидьякон Жозасский пребывал в милости у епископа, то некоторая часть этой милости распространялась и на его ближайшего помощника, питавшего определённые надежды однажды самому занять лакомую должность.       — Конечно, ваше преосвященство. Дело в том, уважаемые члены капитула, что предводитель цыганской общины, Матиас Гуниади Спикали является потомком древнего рода, который на протяжении столетий занимался кузнечным ремеслом. К великому сожалению, он лишился своего дела в Толедо по преступной халатности местных властей, которые, не удосужившись проверить подлинность предоставленных им церковных документов, которые я продемонстрировал вам ранее, ошибочно отнесли его семейство к морискам, тайно продолжающим исповедовать веру своих предков. Оказавшись в жестокой опале, он принял нелёгкое решение покинуть свой дом и начать новую жизнь во Франции. Потому, когда этот достойный человек обратился ко мне, я не мог отказать ему в помощи и согласился представлять его интересы. Как вы изволите видеть, это копия прошения к старшинам кузнечного цеха, заверенного королевским протонотариусом, мэтром Мистриколем, и сопровождённого рекомендациями парижского прево, мессира д' Эстутвиля, и королевского медика, мэтра Куактье. А это постановление о принятии в гильдию, вместе с копией договора аренды помещения под мастерскую и отчётами о выплатах. Как видите, все пожертвованные средства имеют вполне законное происхождение и были заработаны честным и упорным трудом.       Прервавшись, Фролло обвёл оценивающим взглядом всех собравшихся, с удовлетворением отметив, что чаша весов общественного мнения определённо склонялась в его пользу. Один отец Жан смотрел на него, как дознаватель консистории на еретика, которому в последний момент удалось ускользнуть из цепких лап церковного правосудия, получив высочайшее помилование. Должно быть, архидьякон Парижский в этот момент рисовал в уме упоительные картины с его участием, где присутствовали кандалы, дыба, тиски, зазубренные ножи и жарко пылающий костёр. Клод приблизился к нему почти вплотную, и невысокому де Морелю невольно пришлось отступить назад, чтобы не задирать голову, глядя на противника, нависшего над ним, словно коршун над притаившейся во ржи куропаткой.       — Что же касается танцев и выступлений с дрессированными животными, то, по моему скромному рассуждению, они наносят моральному облику прихожан куда меньший вред нежели обретающиеся прямо под святыми стенами дочери греха из близлежащих домов терпимости, бесстыдно предлагающие свои услуги всем подряд, в том числе и молодым причетникам. Согласитесь, для многих юных душ это может оказаться непосильным искушением. К тому же, цыгане охотно жертвуют часть вырученных подаяний на нужды храма и сей факт также отражён как в финансовых ведомостях, так и в докладе командира епископской стражи. Странно, что отец Жан не упомянул об этом.       Далее последовали уточняющие вопросы со стороны членов капитула, на каждый из которых у архидьякона Жозасского находился исчерпывающий ответ, подкреплённый необходимой бумагой. Но всё это было скорее данью привычному ритуалу, ибо победитель схватки был давно очевиден всем. Преподобный де Морель, рассчитывавший на конференцию в Аррасе, получил битву при Азенкуре. Луи де Бомон, сполна насмотревшийся на препирательства своих викариев и изрядно утомлённый изучением целого вороха разномастных документов от обеих сторон, предпочёл подвести итог собранию.       — Полагаю, я выражу общее мнение, если предложу снять все обвинения с отца Клода, не прибегая к общему голосованию. У кого-либо из присутствующих есть возражения?       Таковых, разумеется, не последовало. Епископ с обманчивой небрежностью повернулся к своему первому викарию.       — Отец Жан?       Архидьякон Парижский коротко поклонился, попутно бросив быстрый испепеляющий взгляд в сторону своего оппонента, ответившего на него мимолётной уничижительной усмешкой, которую едва ли заметил кто-то другой.       — Нет, ваше преосвященство. Отец Клод предоставил вполне достаточно доказательств своей невиновности. Я готов принести ему свои извинения.       — Они принимаются, отец Жан, — спокойным и неуловимо снисходительным тоном отозвался Фролло. — Cujusvis hominis est errare, nullius nisi insipientis in errore perseverare. Я рад, что вы человек в высшей степени разумный.       — Счастлив, что удостоился такой высокой оценки от столь блестящего учёного мужа. Надеюсь, вы и в дальнейшем будете придерживаться убеждения ignoscito saepe alteri, nunquam tibi, — с приветливостью пса, у которого отняли сочную мозговую кость, объявил преподобный де Морель.       Епископ поднялся и подошёл к своим викариям, встав ровно между ними, чем давал понять, что не потерпит возобновления склоки.       — Если вы закончили обмен любезностями, смею напомнить, что жду вас обоих после утренней мессы в понедельник у себя, с докладом и сметой за текущий месяц. Особенно вас, отец Жан. Меня очень заинтересовала эта история со сменой поставщика. Надеюсь, вы предоставите мне исчерпывающие объяснения.       Преступники, всходящие на эшафот, имели более живой и непринуждённый вид, чем преподобный де Морель в этот момент.       — Непременно, ваше преосвященство, — прошелестел он.       Глядя на поникшего соперника, Клод даже испытал нечто очень отдалённо напоминающее жалость, но это чувство испарилось так же быстро, как и возникло. Пусть этот пройдоха теперь попробует расхлебать кашу, которую сам же и заварил. Впредь лишний раз поостережётся совать нос не в своё дело. Однако, имея такого опытного противника, как де Морель, почивать на лаврах не стоило. Annosa vulpes haud facile capitur laqueo. За шестнадцать лет службы Клод хорошо усвоил эту истину.       Покинув клуатр, Фролло направился вниз по новой улице Святой Женевьевы и перешёл Малый мост. Миновав портик Пти-Шатле, он внимательно оглядел толпу горожан и, обнаружив знакомую белокурую макушку у перекрёстка улиц Подъёмного моста и Бюси, двинулся вперёд. Жеан, не замечавший приближения брата, подкинул на ладони камешек и, примерившись, ловко запустил им точно в разбитое лицо статуи Перине-Леклерка, сдавшего при Карле VI Париж англичанам, тем самым отдавая дань старинному обычаю, принятому в среде школяров. Священник встал у него за спиной.       — Развлекаетесь, сударь? — грозно поинтересовался он.       Жеан подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся, встретившись взглядом с довольно ухмыляющимся братом.       — Фу ты чёрт, напугал! Что за дурная привычка подкрадываться к людям, как смерть к ростовщику?       — С каких пор ты стал таким пугливым? — удивился Клод. — Неужели так волнуешься перед сегодняшним диспутом?       Юноша надменно фыркнул:       — Тоже мне причина! С полной ответственностью заявляю, что принадлежу к той редкой породе людей, которую мой добрый друг, консул Цицерон, именовал orator ambrosia alendus, и мне нечего опасаться всяких косноязычных болванов. Лучше расскажи, как всё прошло. А то я весь извёлся, гадая, не зря ли я напивался до положения риз с этим хиляком-келарём из Сен-Мартен.       — Не зря, — поспешил уверить его архидьякон. — Добытые тобой сведения очень пригодились. Без них мне было бы трудно подступиться к Атталю и вывести его на чистую воду.       Жеан довольно хлопнул в ладоши и тут же молитвенно возвёл глаза к безоблачному ярко-голубому небу.       — Хвала Сыну Божьему и Пресвятой Деве! Я ведь имел все шансы покинуть этот бренный мир во цвете лет, сложив голову в борьбе за правое дело. Этот тощий только с виду доходяга, а пьёт за троих. Он словно бочка Данаид: сколько не налей, всё без толку. Мне горло будто напильником продрали от этого проклятого сюренского. Уже третью неделю на выпивку глядеть не могу! Ужас, что такое! Ну порадуй меня скорей, старый лис, скажи, что ты устроил там избиение младенцев! Небось, этот жирный каплун де Морель корчился, как угорь на сковородке?       — Скорее, как жаба на солнцепёке, — архидьякон отвязал от пояса кошель и бросил его школяру. — Держи, ты это заслужил. Здесь всё, как обещал.       Жеан задумчиво взвесил кошель на ладони и, хитро прищурившись, перебросил его обратно удивлённому Клоду.       — Стыдитесь, брат мой, — тоном уязвлённой невинности провозгласил он. — Я помогал вам не ради наживы, а по зову сердца.       Архидьякон мгновенно утратил благодушный настрой и стремительным движением сгрёб охнувшего от неожиданности прохвоста за ворот, хорошенько встряхнув.       — С чего бы тебе отказываться от лёгких денег? Выкладывай, в чём дело, и не смей мне лгать — я так или иначе узнаю правду!       Жеан, памятуя о том, что в гневе со старшим братом лучше не спорить, примирительно поднял руки:       — Да что ты сразу взъелся? Ничего страшного не случилось. Просто я отныне считаю своим долгом помочь тебе выкупить лен и потому получил свою плату иным способом.       Клод по-прежнему держал брата, как нашкодившего щенка.       — Интересно, каким же?       Жеан решительно попытался высвободиться из хватки священника, но ожидаемо не преуспел, и, смирившись, ударился в объяснения:       — Выиграл у того же келаря в карты. Ободрал его подчистую. Пусть молния поразит меня на этом самом месте, как Аякса, если я лгу! И пока ты снова не завёл песню о моём нравственном падении, сообщаю, что ещё на прошлой неделе устроился в контору к брату нашего ректора и теперь готовлю для него протоколы к слушаниям. Каждый вечер после коллежа сижу там, зарывшись в судейскую писанину, словно клоп в гнилой тюфяк, и постигаю тонкости юриспруденции. Всё, как ты хотел. Если не веришь мне, спроси у мэтра Тибо сам. Ну, что смотришь? Я в кой-то веки делаю для тебя что-то полезное и ничего не требую взамен, а ты злишься!       Клод облегчённо выдохнул. Он быстро притянул брата к себе и поцеловал в лоб. Жеан насупился и несильно пихнул его в бок.       — Вот что ты за человек? Сперва лезешь драться, а потом на шею вешаешься. Господь, пошли мне терпения!       Священник лёгонько щёлкнул одолеваемого порывом сомнительного благочестия школяра по носу.       — Не упоминай имя Божье всуе. Я горжусь, что ты нашёл достойное дело. Но если ты снова станешь играть в азартные игры, клянусь спасением души, я нарушу данный себе зарок и всё-таки выпорю тебя розгами. Я не шучу. Ты знаешь, я всегда выполняю свои обещания. А деньги всё же возьми. Пригодятся.       — Спасибо, но не возьму, — потирая ушибленное место, сердито буркнул Жеан.       Клод тяжело вздохнул и насильно сунул кошель в руку упирающегося юноши.       — Бери, глупый. Иначе с чем пойдёшь к той рыжей из Тьери?       Школяр вскинулся, глядя на брата с выражением недоверия и растерянности. Клод понимающе улыбнулся. Жеан ощетинился:       — Откуда узнал? Цыганские голодранцы насвистели?       Священник небрежно пожал плечами:       — Какая разница? Главное, что мне всё известно. Ты ходишь только к ней уже третий месяц. Похвальное постоянство.       — И что ты намерен делать? — напряжённо спросил Жеан.       — Гораздо важней, что намерен делать ты. Сколько она должна хозяйке борделя?       — Десять ливров, — без обиняков заявил юноша и тут же запальчиво добавил, — и чтоб ты знал, она не берёт с меня денег! Сколько бы раз я ни предлагал.       — Какая трогательная сердечность! — язвительно заметил архидьякон.       Жеан взъерошил золотистые кудри, приведя их в полный беспорядок, что свидетельствовало о сильном волнении.       — Если собираешься прочесть мне проповедь о прелюбодействе, то не трудись. Изабо — другая! Она искренняя, нежная и преданная. Улица не для неё. Я видел достаточно потаскух и знаю, о чём говорю. Ей нельзя так жить — это её убивает!       Клод молча наблюдал за непривычно серьёзным братом.       — Ты ведь понимаешь, что всё равно не сможешь жениться на ней? — наконец спросил он.       — Не хуже тебя! — огрызнулся юноша. — Я сам знаю, что если хочу побыстрей сделать карьеру, то должен окрутить дочку какого-нибудь советника Парламента — одну из тех пустоголовых трещоток, исправно являющихся на исповедь, вышивающих на пяльцах и падающих в обморок при одном упоминании мужских статей. Только я так не хочу! Пусть это будет нелегко, но я добьюсь всего сам, без высочайшей протекции любезного тестя. Ты ведь не раз говорил мне, что нужно жить своим умом, не полагаясь на милости других.       Священник привычно скрестил руки на груди, являя собой образец непримиримости.       — Говорил, только это предполагает тяжкий труд, к которому ты не имеешь ни малейшей склонности. Подумай хорошенько, стоит ли сомнительная ласка продажной девки твоего будущего. Знай, что если ты станешь упорствовать в своём выборе, то утратишь мою поддержку. Я изменю завещание и отпишу лен Церкви, лишив тебя права преемственности.       Жеан гневно стиснул кулаки. Некоторое время он молчал, нервно покусывая губы, затем дерзко тряхнул головой и холодно объявил:       — К дьяволу всё! В тот день в конце марта ты сказал, что не осудишь и не оставишь меня никогда, и я впервые за долгие годы снова почувствовал, что у меня есть брат… Но, видно, собственное ханжество тебе дороже! Что ж, прекрасно. Обойдусь и без твоего заступничества. Можешь лишить меня наследства и даже предать анафеме — плевать! Я от неё всё равно не откажусь!       Клод смерил его тяжёлым, мрачным взглядом, но юноша бестрепетно выдержал его. Что-то неуловимо изменилось во вчерашнем дебошире и повесе. Там, где раньше пышно цвели сплошное лукавство и юношеский эгоизм, пробились первые побеги смелости и упорства. Архидьякон удовлетворённо усмехнулся и хлопнул брата по плечу, заставив вздрогнуть.       — И это хорошо. Наконец-то ты говоришь, как мужчина. Я рад, что ты готов взять ответственность не только за себя, но и за женщину, которой дорожишь. Это достойно уважения.       — Что? — не веря своим ушам, переспросил опешивший Жеан.       — Ты слышал, — спокойно отозвался архидьякон. — Я хочу с ней познакомиться. Приведи её ко мне на днях.       На лице школяра возникло выражение лёгкого ехидства.       — Прямо в собор? — невинно хлопая глазами, поинтересовался он.       Священник назидательно постучал по его темени костяшками пальцев.       — Не искушай судьбу. В дом наших родителей. Если она действительно такая, как ты говоришь, я помогу ей.       Жеан некоторое время продолжал испытующе смотреть на старшего брата, но вдруг порывисто обнял его. Клод остолбенел от этого нежданного проявления теплоты со стороны обыкновенно легкомысленного школяра, чей источник сильных чувств до недавних пор пребывал неизменно сухим. Опомнившись, он осторожно обнял брата в ответ. Они долго стояли молча, позволяя толпе горожан, спешащих по своим делам, обтекать их подобно речному потоку. Наконец, отстранившись, Жеан окинул священника подозрительным взглядом, который гораздо больше подошёл бы дотошному судейскому чиновнику.       — Ты сильно изменился в последнее время.       — Разве?       — Ещё как! Что с тобой происходит?       — Ничего особенного.       Школяр недоверчиво хмыкнул и, неожиданно обхватив священника за плечи, слегка тряхнул.       — Покайся, грешник! — замогильным голосом возвестил он. — Ибо суд Его грядёт, и будет он скор и беспощаден!       Архидьякон укоризненно нахмурился. Жеан перестал дурачиться и, отпустив его, со вздохом покачал головой:       — Нет, в самом деле, что с тобой творится? Это как-то связано с тем, что случилось весной? Не пойми неправильно, я рад, что ты наконец-то вспомнил о том, что ты живой человек, а не ходячий сборник декреталий. Но Клод… Мы же братья и должны всё друг другу рассказывать.       — О, несомненно, — охотно согласился священник. — Вот и расскажите мне, каковы основные положения критики учения пифагорейцев в «Метафизике» Аристотеля. Хочу оценить степень вашей подготовки к диспуту.       Юноша горестно закатил глаза:       — Я поторопился с выводами. Ты всё такой же въедливый преподобный сыч, каким был всегда! И это так же верно, как и то, что солнце встаёт на востоке, а наш почтенный ректор после обедни навещает жену коллежского библиотекаря.       Клод невозмутимо подцепил брата за рукав и уверенным шагом направился в сторону школы права Сен-Вандрежезиль.       — Избавьте меня от пустословия, сударь. Сейчас я хочу слышать только ответы на задаваемые мной вопросы и ничего более. Это ясно?       — Как это небо у нас над головами, — уныло отозвался школяр, тащившийся за старшим братом с видом фальшивомонетчика, глядящего на приготовленный для него котёл с кипящим маслом.