𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 14

***

      Холодный, напитавшийся тяжёлым запахом плесени и сырой земли воздух втекал в лёгкие, пронизывая всё тело мелкой дрожью. От него не спасала даже добротная шерстяная ткань плаща. Клод медленно спускался вниз по выщербленным каменным ступеням вслед за тюремщиком. Фитиль фонаря, мерно покачивающегося в его руке, громко трещал. С низких сводов то и дело срывались капли воды — Клод вздрогнул, когда одна из них упала ему на лоб, и быстро отёр её. Они уже успели миновать несколько длинных галерей с немилосердно чадящими факелами на стенах и рядами одинаковых, низких, окованных толстыми железными пластинами массивных дверей. Громада крепости нависала над головой, давила чудовищной массой серого камня, отделяя от мира живых, словно исполинский могильный холм. Тюремщик остановился на крохотной площадке и завозился со связкой ключей, отыскивая нужный и бормоча при этом что-то неразборчивое. Архидьякон поднёс фонарь поближе, надеясь тем самым ускорить утомительный процесс, но малый по всей видимости больше доверял осязанию, чем зрению, что невольно наводило на мысли о его родстве с подземными тварями, приспособившимися жить на дне глубоких пещер, погруженных в кромешный мрак. Тюремщик довольно быстро покончил с поисками и, наклонившись, отпер люк, прорезанный прямо посреди площадки — из отверстия пахнуло затхлостью и тленом.       — Прошу, ваше высокопреподобие, — словно радушный хозяин, приглашающий долгожданного гостя в дом, произнёс он, любезно посторонившись. — Только берегите голову — там прямо на входе балка нависает совсем низко. Постучите, когда закончите.       Клод поблагодарил его коротким кивком и, подобрав полы сутаны, стал спускаться в зияющий зловещей чернотой провал. Подняв руку, он нащупал толстую деревянную перекладину и, низко нагнувшись, нырнул под неё. Крышка люка опустилась за ним, с трудом повернувшись на основательно проржавевших петлях. Внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, Фролло направился вниз, на самое дно каменного мешка, служившего последним прибежищем для приговорённых к смерти. Это была одна из тех отвратительных ям, вырытых по приказанию Людовика Святого в подземной тюрьме Турнель. Узник, помещённый сюда, был обречён коротать остаток своих дней в непроглядной тьме и невыносимом холоде, погребённый заживо. Если отсюда и выходили, то только на виселицу или костёр. На границе дрожащего светового круга промелькнула серая тень. Крыса, заметившая спускающегося человека, издала противный писк и метнулась прочь, скрываясь во мраке. Клод неприязненно поморщился и, преодолев последнюю ступень, осмотрел жуткий склеп. Послышался звон цепей. В дальнем углу зашевелилась какая-то бесформенная масса, будто вросшая в каменную кладку темницы. Присмотревшись, архидьякон смог различить очертания скорчившейся на подстилке из прелой соломы жалкой фигуры, одетой в рваное рубище. Узник, явно отвыкший от света, поднял исхудавшую грязную руку, прикрывая слезящиеся глаза.       — Кто вы? — надтреснутым голосом спросил он. — Что вам нужно?       — Клод Фролло. Мне передали вашу просьбу, мэтр Сенен.       Заключённый мгновенно оживился, подавшись вперёд насколько позволяли его оковы.       — Мэтр Фролло? Это в самом деле вы? Вы всё же пришли!       Архидьякон приблизился к нему и поставил фонарь сбоку от себя, чтобы свет не ослеплял несчастного.       — Разумеется. Разве я мог пренебречь своим долгом, оставив вас без покаяния? Вы ведь отказались от услуг других священников, настаивая на моей кандидатуре.       Бывший казначей Высшей счётной палаты хотел было что-то сказать, но внезапно разразился приступом надсадного кашля. Его тощая грудь ходила ходуном, по измождённому телу, покрытому отвратительными струпьями, пробегали судороги, неестественно скрюченные, словно ветви сухого дерева, костлявые пальцы скребли каменный пол. Клод ждал, пока закончится приступ, с глубоким сожалением глядя на то, что осталось от некогда влиятельного, умного и довольно прозорливого человека. Заметив стоящую рядом кружку с водой, он поднял её и протянул Сенену. Тот принял её трясущимися руками, едва не расплескав содержимое. Напившись, пленник благодарно кивнул и, отерев посиневшие губы тыльной стороной ладони, продолжил:       — Прошу прощения. Моё нынешнее состояние оставляет желать лучшего. И потому я хотел бы сразу перейти к сути. Вы помните наш разговор в допросной камере?       — Конечно. Но вам ведь уже известно, что его величество отклонил ваше прошение о пересмотре дела. Увы, мэтр, вы нажили себе слишком могущественного врага в лице Жака Куактье. Ваше место уже обещано его племяннику. Я оказался бессилен что-либо изменить.       Казначей тяжело вздохнул:       — Я понимаю, отец Клод. Скажите только одно — вам удалось добиться неприкосновенности для моей семьи?       — Да, но с некоторыми оговорками. Ваши сыновья сохранят титул и права на некоторую часть собственности, однако больше не смогут занимать государственные должности и будут обязаны немедленно покинуть Париж. Также я вынужден сообщить, что чрезвычайным собранием членов консистории вам отказано в смягчении приговора. Мне искренне жаль.       Пленник только горько усмехнулся и быстро провёл дрожащей рукой по отросшим седым волосам, свалявшимся в космы.       — По крайней мере вы пытались. Скажите, мэтр, вам не кажется, что дикие звери способны проявить больше сострадания нежели представители человеческого правосудия? О, сборище жалких изуверов! Что им стоило просто повесить меня? Неужели после всего, что я претерпел от выродка Тортерю, я не заслужил быструю и непритязательную смерть? Но нет! Медленный огонь… Проклятье!       Сенен резко прервался, одолеваемый новым приступом кашля. Отдышавшись, он продолжил:       — Что ж, неважно. Я всё равно намерен выполнить обещание и передать вам книгу. Возможно, вы — единственный человек на свете, достойный владеть этим сокровищем. Уверен, вы распорядитесь им мудро.       Фролло спрятал руки в широких рукавах сутаны и крепко стиснул запястья, стараясь подавить волнение. Его цель была близка, но архидьякон чувствовал, что не получит желаемое так просто, и пленник поспешил подтвердить его опасения.       — Взамен я попрошу вас о последней любезности, — сказал он. — Полагаю, вы понимаете, о чём речь.       Клод скрестил руки на груди.       — Мэтр Сенен, даже учитывая наше доброе знакомство в прошлом, я не смогу выполнить вашу просьбу. Вы требуете, чтобы я совершил убийство.       Казначей криво ухмыльнулся и глаза его при этом зажглись каким-то нездоровым блеском:       — Помилуйте, мэтр Фролло! Разве же это убийство? Это акт величайшего милосердия! Мне больше не на кого уповать. Вот уже несколько месяцев я гнию заживо в этой зловонной дыре — без света, без огня, в воде и нечистотах. Когда я в последний раз видел солнце, была весна — в садах Бернардинского аббатства цвели вишни. Это было прекрасно… Как мало мы ценим такие простые вещи, когда благополучны, и какими значительными они кажутся в моменты несчастья! Какой день нынче?       — Двенадцатое августа.       Узник печально покачал головой и потрясённо произнёс:       — Три месяца в этой могиле — подумать только! Мрак слепит меня, гнусная сырость выедает изнутри, моё изломанное тело превратилось в поживу для вшей и крыс. Но даже такое жалкое существование пугает меня меньше, чем предстоящая казнь. Я вынес достаточно мучений; у меня больше не осталось ни сил, ни воли к сопротивлению. Видит Бог, я держался сколько мог. Никакие пытки не заставили меня сознаться ни в одном из тех смехотворных и возмутительных обвинений, что выдвигали мне эти гиены! Вы человек, знающий цену достоинству и чести. Вы должны понять меня. Я не желаю доставлять удовольствие ничтожествам, что упекли меня сюда, позволив им наслаждаться зрелищем того, как я буду вопить и корчиться в огне. Прошу, избавьте меня от этого.       Клод сурово поджал губы.       — То, о чём вы просите — грех.       Сенен глухо засмеялся и вдруг резко подался вперёд, впиваясь в архидьякона пристальным взглядом.       — Неужели больший, чем завещать свою душу адскому исчадью?       Несмотря на царивший вокруг пронизывающий холод, Клода бросило в жар. Он с видимой небрежностью поправил ворот сутаны, незаметно расстегнув один из крючков — дышать стало легче.       — Я не вполне понимаю вас.       Казначей сделал неопределённый жест и скривился от боли, когда кандалы коснулись незаживающих ран на его запястьях. В свете фонаря его глаза поблёскивали, точно блуждающие огни на болоте.       — Оставьте ложную скромность, отец Клод. Она вам не к лицу. Я говорю о вашем соглашении с существом столь же восхитительным, сколь и смертоносным. О, я всегда знал, что вы человек, которому доступны величайшие знания! Но то, что вы сделали… великолепно! Какое дерзновение, какой размах! Это мечта каждого посвящённого! Как вам удалось заполучить столь могущественное создание? Умоляю, скажите!       — Мэтр Сенен, мне кажется, мы напрасно тратим время, — подчёркнуто холодно сказал Фролло. — Если вы решили, что, изобразив помешательство, вызовете во мне жалость и тем самым заставите преступить обет, то вы заблуждаетесь.       — Не нужно оскорблений, ваше высокопреподобие, — укорил его пленник. — Я бы никогда не опустился до подобной глупости. Эти игры хороши для идиотов, вроде того жирного почитателя Плавта, по милости которого я превратился в то, что вы видите перед собой. Что же, приносил вам этот болван пергаменты, найденные в моём доме? Наверняка он безмерно гордился собой, предъявляя вам эту нелепицу.       Клод позволил себе слегка усмехнуться:       — Весьма. Ещё он опробовал ваш тигель. С довольно предсказуемым результатом.       Казначей слабо улыбнулся:       — А… верно, тот самый, с заговором от блох? Презабавная вещица, надо сказать. Купил её у одного еврейского плута с улицы Моконсей. Уж очень меня развеселил этот невежда, выдававший несчастную посудину за имущество легендарного раввина Захиэля. Да… знать бы, что страсть к коллекционированию подобных безделиц приведёт меня на костёр. Впрочем, не будь их, наш общий знакомый, мэтр Жак, придумал бы что-нибудь ещё. Уж если этот бургундский кровопийца взялся извести кого-то, то своего он добьётся. Но всё это неважно! Вы до сих пор не ответили на мой вопрос.       Клод скрестил руки на груди и нахмурился.       — Послушайте, мэтр Сенен, даже если на мгновение предположить, что ваши фантастические домыслы имеют под собой хоть какое-то здравое основание, то почему я должен делиться с вами подобными откровениями?       — А почему нет? — невозмутимо заметил казначей. — Ваша тайна умрёт вместе со мной. К тому же, я единственный человек, который не только не выдаст вас, но и сможет понять. Мы с вами люди совсем иного толка, мэтр Фролло. Увы, я не наделён даром, подобным вашему. Мне дано лишь мельком заглянуть за сумрачный покров бытия. Вот жестокая ирония! Видеть и сознавать, но не уметь воспользоваться. Но вы… Вы отмечены дланью Господней. Вам подвластны невероятные силы. Потому вы и проявляли особый интерес к моей рукописи.       — Мой интерес продиктован исключительно научными соображениями, — сухо промолвил архидьякон.       Сенен склонил голову к плечу и задумчиво приложил к запёкшимся губам искалеченный палец.       — Не лукавьте, отец Клод. Я ясно вижу наложенную на ваше сердце печать дитя огня и пепла. Да, с ней вам точно не грозит повторить мою судьбу. Горе тому, кто рискнёт причинить вам зло! С такой защитой вам не страшен даже гнев короля. Поистине, изумительное существо ваш демон! С его помощью вы сделаетесь непобедимым. Все богатства мира будут лежать у ваших ног, вам покорятся армии и народы!       — Заманчивые перспективы. Но мало осуществимые, — с подчёркнутой язвительностью отозвался Клод — с каждой секундой ему всё меньше нравился этот разговор.       — Лишь оттого, что заключённый вами договор не даёт вам полного контроля, оставляя вашему слуге слишком много свободы, — безапелляционно заявил Сенен. — И вы хотели бы это исправить с помощью моего гримуара, не так ли?       — Допустим, я признаю справедливость ваших выводов как некий умозрительный эксперимент. Как мне убедиться в том, что это не очередная химера?       — Оставьте сомнения, мэтр, — устало произнёс пленник. — Я бы не посмел вас обманывать. Это истинный Clavicula Salomonis. И вы получите его, если поможете мне умереть.       В темнице повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь стуком капель и потрескиванием фитиля в фонаре. Казначей прервал его первым.       — Я очень устал от всякой борьбы, ваше высокопреподобие, — угасающим голосом произнёс он. — Запоминайте. Последний дом на Складской улице по правой стороне. На чердаке, у восточной стены под самыми стропилами есть тайник. Надавите на четвёртый камень слева, в самом верхнем ряду, и он откроется. Ступайте и убедитесь в правдивости моих слов. Казнь состоится через два дня. Уверен, до этого времени вы изыщете способ осуществить мою просьбу. Если же нет, то пусть это останется на вашей совести.       Произнеся это, узник обессиленно привалился к отсыревшим камням. Казалось, всякая жизнь покинула это изувеченное тело. Поколебавшись, Клод всё же решился. Он уже и без того вымостил себе дорогу прямиком в геенну огненную, так неужели помочь этому несчастному избежать мучительной смерти — ещё более ужасный грех? Если смотреть правде в глаза, то из них двоих костра достоин именно он.       — Ни к чему ждать так долго, мэтр. Я вам верю.       Архидьякон раскрыл притороченный к поясу омоньер и извлёк оттуда маленький пузырёк.       — Вот то, о чём вы просили. Только не пейте прямо сейчас. Сделайте это перед тем, как за вами придут. Будет лучше, если вы скончаетесь при свидетелях. Этим вы избавите меня от возможных подозрений в сопричастности вашей смерти.       Наклонившись, он аккуратно вложил склянку в дрожащую руку казначея. Тот благоговейно прижал её к груди и умиротворённо улыбнулся.       — Благодарю. Я всегда знал, что вы — великодушный человек, — прошептал он.       Клод молча кивнул и, подхватив фонарь, стал быстро подниматься по лестнице — ему хотелось поскорее выбраться из этого чудовищного места. Архидьякону представлялось, что смрад темницы пропитал его насквозь и он уже никогда не отмоется от этой грязи. И не очистит душу от того, что только что совершил.       — Отец Клод, последний совет, если позволите, — окликнул его казначей. — Абсолютная власть — не залог счастья. Решите, так ли она нужна вам на самом деле. Быть может, то, чего вы действительно желаете, у вас уже есть. Не позволяйте гордыне взять верх над благородством.       Клод, успевший достигнуть люка, обернулся и взглянул вниз, смутно различая сгорбленный силуэт Сенена в сгущающейся темноте.       — Я запомню ваши слова, мэтр. Прощайте. Да смилуется над вами Господь.       Вечером того же дня архидьякон наведался в старый, заколоченный дом в самом конце Складской улицы и забрал из хитро устроенного тайника, располагавшегося под самой крышей, странного вида книгу; переплёт её, выполненный из превосходной телячьей кожи и снабжённый изысканными серебряными застёжками, был совсем новым, но сама рукопись казалась невероятно ветхой. Через два дня Марк Сенен так и не взошёл на костёр, сложенный для него на Гревской площади. По общему заключению приглашённых медиков из Отель-Дьё осуждённый по обвинению в колдовстве казначей, истощённый пытками и длительным заключением, умер от разрыва сердца прямо в повозке по дороге на казнь.       С тех пор каждый вечер после мессы Клод поднимался в алхимическую келью и, заперев дверь на все засовы, изучал гримуар. Он уже не сомневался в его подлинности. От тёмно-жёлтых страниц исходило непередаваемое ощущение силы. Оригинальный текст был написан на древнееврейском, но к нему прилагались более поздние пояснения на койне — александрийском диалекте греческого языка, — а также добавленные примерно в начале столетия пометки на превосходной латыни. Структура повествования напоминала манеру изложения, наиболее характерную для Септуагинты, но описываемые практики не были похожи ни на что виденное им ранее. За всё время участия в расследованиях консистории Собора Богоматери Фролло успел повидать немало оккультных книг. В его собственной библиотеке имелось несколько весьма точных латинских и греческих переводов «Ars Goetia», «Ars Almadel» и «Ars Notoria», входивших в состав Лемегетона, а также экземпляр «Заклятой книги Гонория» — «Liber Juratus», относящийся к XIII веку. Но все эти труды выступали лишь бледной тенью и жалким подражанием трактату, доставшемуся ему в наследство от покойного казначея. Ставить их в один ряд было равносильно тому, чтобы сравнивать лучшее творение Боттичелли с грязной мазнёй, которую могла сотворить случайно завладевшая кистью обезьяна. Все описанные ритуалы подчинялись строгой логике, а в начертании печатей прослеживалась чёткая математическая закономерность, не свойственная ни одной из ранее виденных им каббалистических формул. Однако, чем больше Клод проникался содержанием загадочной книги, тем сильнее ощущал безнадёжность своей затеи, не находя однозначного ответа на главный вопрос — как ему спасти любимую женщину от ада. Он был готов обречь себя на вечные муки, но Эсмеральда не заслуживала подобной участи. Если в самом начале их знакомства у него ещё оставались сомнения, то сейчас Фролло был совершенно убеждён в том, что она не создана чудовищем. Эта удивительная девушка была полна нежности и милосердия. Она умела сострадать и заботиться. В ней жила жестокость лишь к отъявленным злодеям. С ней определённо произошло нечто ужасное, что изменило её. Возможно, это было некое проклятье, но не зная его условий, архидьякон не мог понять, как его снять. А Эсмеральда тщательно оберегала свои тайны и не спешила ими делиться. Клоду оставалось только гадать о мотивах её поступков и действовать по наитию. Как одержимый он корпел над магической рукописью, сопоставляя тексты заклятий и символику демонических сигил. Порой ему казалось, что он нащупал верный путь, но то была лишь иллюзия. Происходящее напоминало передвижение ползком по узкому горному карнизу, нависающему над бездонной пропастью. Но Клод не привык отступать от задуманного.       С течением времени его всё больше одолевали муки нечистой совести, но в такие мгновения перед глазами немедленно вставало ледяное тело Эсмеральды, мёртвым грузом повисшее на его руках. Он старался не думать о худшем, пока плыл к берегу, прижимая её к себе так крепко, что немели суставы. Старался не думать, что опоздал, холодно и методично выполняя нужные действия, чтобы извлечь воду из лёгких и запустить остановившееся сердце. Но когда он понял, что, несмотря на все его усилия, она не дышит, Клод едва не лишился рассудка. Нет, он больше не допустит, чтобы из-за его нерешительности снова погиб дорогой ему человек. Он не потеряет Эсмеральду, как потерял мать. Он её защитит. В том числе и от людей, подобных ему. Фролло справедливо полагал, что он далеко не единственный слуга Господа, обладающий силой уничтожать порождения зла. Кто мог поручиться, что однажды на пути его красавицы не возникнет один из них?       В конце августа Клод наконец решил перейти от теории к практике. Сегодня он снова стоял посреди своей лаборатории, в точке, являвшейся одной из вершин сложной фигуры, начертанной мелом на каменных плитах. Этот символ был результатом объединения нескольких сигил, служивших для призыва огненных бесов, а также для их изгнания. В самом центре лежал локон Эсмеральды, который архидьякон аккуратно срезал сегодня утром, пока возлюбленная безмятежно спала. Не делая пауз, чётко и отточено, словно заученный канон, Фролло прочёл заклятье на иврите. Закончив, он уколол палец остриём серебряного кинжала и простёр руку над печатью. Несколько капель его крови упали точно на блестящую вороную прядь. Линии ярко вспыхнули холодным белым светом, образовавшим подобие купола, служившего как бы отражением изображённого на полу. Призрачный образ повис в воздухе на краткое мгновение и рассеялся без следа. Архидьякон присел на корточки и внимательно присмотрелся к локону. Не заметив никаких изменений, он осторожно дотронулся до него и тот мгновенно рассыпался в прах. Клод с размаху ударил кулаком по плите и схватился за ушибленную руку. Будь оно всё проклято! Как бы он ни изощрялся, каждый раз всё заканчивалось примерно одинаково. Вместо того, чтобы найти формулу, способную отделить тёмную сущность от её души, он изобретал очередной способ убийства. Священник глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться. Не следовало отчаиваться. Он только в начале пути. Нужно продолжать опыты.       Дождавшись пока стихнет боль, Фролло аккуратно стёр опасный символ и сел за стол, на котором лежал раскрытый гримуар и бумаги с его собственными записями. Он упёрся лбом в скрещенные руки, нависая над книгой. Если его изыскания так и не приведут к положительному результату, придётся прибегнуть к последнему оставшемуся средству. Подлому, отвратительному, но абсолютно действенному. Фролло резко выпрямился и оттянул ворот сутаны, вдруг показавшийся ему слишком тугим. Снова эта мысль, терзающая его, непрестанно жалящая мозг, раздирающая душу и отравляющая столь долгожданное счастье! Да, впервые Клод мог совершенно точно сказать, что счастлив. По невероятному стечению обстоятельств у него появилось то, на что он не смел надеяться даже в самых смелых мечтах — дом, где его ждали с нетерпением и встречали с радостью. Оказывается, и для него была возможна жизнь, полная любви и безмятежности. Каждую ночь он засыпал в объятьях своей обворожительной чародейки и утром просыпался рядом с ней, наслаждаясь сознанием того, что только ему позволено припадать к неиссякаемому источнику райского блаженства. Эсмеральда была воплощением совершенства, восхитительным цветком редчайшей прелести и неупиваемой чашей восторгов. О такой спутнице грезил любой мужчина. И она могла выбрать любого.       Клод нервно сглотнул, крепко сжимая виски ладонями. Сейчас она с ним, но что помешает ей передумать? Он не король, не император, не архангел и не бог. Всего лишь священник — далеко не самый бедный, но и не баснословно богатый. В его распоряжении нет роскошных дворцов и несметных сокровищ. К тому же он уже не молод. И с каждым годом будет становиться всё старше. В отличие от неё. Придёт день, и Эсмеральда обязательно оставит его ради кого-то более достойного. Фундамент, на котором основывались её чувства к нему, состоял из глубокой благодарности, лёгкой симпатии и искренней жалости. Но любая благодарность имеет неприятное свойство иссякать со временем, изглаживая из памяти светлый образ спасителя и заменяя его безобразной личиной кредитора, настойчиво требующего вернуть долг. Симпатия выродится в скуку, а жалость обернётся презрением. Клод точно знал, что Эсмеральда не любит его. И не полюбит никогда. Такая женщина должна быть владычицей мира, а не любовницей простого смертного. Пока она не понимает этого, но это лишь вопрос времени. Когда красавица осознает, что получила от него всё, что только возможно, то променяет на более выгодную партию без всяких сожалений. Если только он не найдёт способ привязать её к себе. И такой способ был.       Рука сама потянулась к гримуару, машинально пролистывая источенные временем страницы в поисках нужной. Взгляд Фролло остановился на изображении заключённого в многоуровневую пентаграмму демона в оковах. Вот то, о чём говорил ему Сенен в темнице – заклятье полного контроля. И Клод чувствовал, что сможет его применить — ему достанет сил. Оно сработает так, как должно, и позволит ему управлять не только её действиями, но и разумом, внушая нужные ему мысли. Для самой Эсмеральды ничего не изменится. Она даже не поймёт, что произошло, и будет принимать его приказы за свои решения. А он обеспечит ей то, чего она достойна. С её помощью он сначала станет епископом, чуть позже кардиналом, а там доберётся и до папской тиары. Эсмеральда подарит ему безграничную власть, а он подарит ей весь мир. Совершенно новый, справедливый мир, который они построят вместе.       Клод холодно усмехнулся. Он всегда чувствовал, что ему суждено нечто большее, нечто по-настоящему великое. Чрезмерность его греха таила в себе пьянящее ощущение абсолютной свободы и вседозволенности. Восстановление Восточной Империи и отвоевание Гроба Господня уже не казались несбыточными мечтами. Но ведь можно пойти и дальше. Ниспровергнуть все авторитеты, отбросить закосневшую идеологию теократии и пересмотреть само понятие Церкви! Истребить всех мелочных, алчных, чванливых фарисеев, смеющих прикрываться именем Создателя и осквернять Его храмы. Быть может, именно этого Он от него и ждёт? И дарованная ему сила — лучшее тому доказательство. Их союз с Эсмеральдой — не вопиющее святотатство, но безусловное благо для всего человечества. Его устремления лишены злого умысла. Они благородны и преследуют высшие цели.       Фролло тряхнул головой, словно зверь, пытающийся сбросить накинутую на него сеть, и яростно оттолкнул от себя книгу. Владычица, что с ним происходит? О чём он только думает? Неужели он готов так легко предать её доверие? И во имя чего? Потакания собственному тщеславию и откровенной трусости! Он затеял низость, для которой просто нет названия. Разве такой любви учил Господь? Где же долготерпение, где смирение, где самоотречение? Нет, это вовсе не любовь — это грошовые амбиции малодушного деспота, возомнившего себя вершителем судеб. Дома его ждёт самая восхитительная женщина на свете, а он сидит здесь среди пыли и паутины, копаясь в рассохшихся манускриптах и лелея безумные планы мирового господства. Ну не глупец ли? Фролло накрыл ладонью серебряную чернильницу и пробежал пальцами по очертаниям закусившего собственный хвост змея. Его губы тронула лёгкая улыбка. Пора собираться. Его ангел будет сердиться, если он опоздает к ужину. Последние слова казначея оказались пророческими — у него уже есть всё, что нужно. Не давая себе времени передумать, Клод взялся за край злополучной страницы и одним стремительным движением вырвал её. Он уже протянул руку к горящей свече, но настойчивый стук в дверь отвлёк его. Архидьякон поспешно сунул оторванный лист обратно и захлопнул книгу. Кому он понадобился на ночь глядя? Неужели опять Шармолю? Как же его утомил этот живодёр! И как не вовремя! Может, сделать вид, что его нет? Но стук раздался снова.       — Ваше высокопреподобие, прошу, откройте! Это срочно!       Узнав голос своего помощника, Клод обречённо поднялся из-за стола. Видимо, и правда случилось что-то важное, если его решились потревожить здесь. Он подхватил гримуар и, отодвинув перегородку на ближайшей полке, спрятал его в тайник. В спешке архидьякон не заметил, как вырванный листок выскользнул и, покружившись, упал рядом с его креслом. Отодвинув засов на двери, Клод вышел из кельи. Помощник с коротким поклоном передал ему небольшую записку. Едва взглянув на почерк, Фролло наскоро запер дверь и стал быстро спускаться по крутой лестнице — дражайшего кума Туранжо нельзя было заставлять ждать. Фламандец поспешил следом за ним. Эхо их торопливых шагов некоторое время металось под сводами храма, но вскоре стихло.       

***

      На опустевшей площадке не осталось ни души и некому было увидеть, как спустя несколько минут в замочную скважину запертой двери просочилась тонкая струйка чёрного дыма. Только вечно скалящиеся черепа и поблёскивающие в свете большой восковой свечи колбы были свидетелями того, как этот дым уплотнился, соткавшись в стройную девичью фигуру. Эсмеральда оглядела пустую келью и, состроив недовольную гримасу, подошла к столу. Масштабы царившего на нём беспорядка, состоящего из наваленных друг на друга манускриптов, скученных реторт и странного вида стеклянных трубок, поражали воображение, представляя собой миниатюру разграбленной греками Трои. Впечатлённая этим монументальным зрелищем, девушка укоризненно покачала головой, но благоразумно воздержалась от желания немедленно навести чистоту. То, что по недомыслию представлялось ей обыкновенным бардаком, могло оказаться тщательно выверенной системой, и Эсмеральде не хотелось стать причиной, по которой сорвётся какое-нибудь великое открытие, способное посрамить самого Аверроэса. Её заботой было поддержание уюта в доме, а посягать на кабинет архидьякона и его научные труды она не смела. И всё-таки до чего же удивительно устроен её мужчина! В голове не укладывалось, как можно быть настолько щепетильным и аскетичным в быту, чтобы не оставлять за собой ни соринки, и в тоже время превращать такое важное место, как собственная лаборатория, в подобие разорённого сорочьего гнезда. Нет, никогда ей этого не понять. Расправив подол нежно-зелёного платья, девушка скромно присела на резной подлокотник кресла и принялась ждать.       Но время шло, а Клода всё не было. Только Эсмеральда успела заскучать, как одна из башен, сложенных из потёртых кодексов и свитков пергамента, опасно накренилась под собственным весом и грянулась оземь. Испуганно вскрикнув, цыганка соскочила на пол и кинулась собирать разбросанные рукописи, умоляя небо помочь ей ничего не перепутать и сложить всё обратно в нужном порядке. Ещё не хватало, чтобы Клод решил, будто она нарочно рылась в его вещах! Покончив со сборами, девушка внимательно осмотрелась и обнаружила ещё один лист, который, должно быть, отлетел от общей кучи. Наклонившись, она подобрала его и стала разглядывать. Гравюра изображала странное существо с крыльями летучей мыши и козлиными рогами. Его тело было вписано в пятиконечную звезду, из вершин которой протягивались цепи, опутывающие шею, руки и ноги создания. По спине Эсмеральды пробежал холодок. Ей вдруг захотелось отшвырнуть от себя жуткий листок и броситься вон из кельи. Девушка тут же укорила себя за беспричинную трусость и из чистого упрямства стала разглядывать устрашающий рисунок ещё пристальней. Она хотела понять, что так сильно напугало её в совершенно безобидной вещи. По краю листа располагались какие-то надписи. Нахмурив брови, цыганка принялась выискивать знакомые символы, сосредоточенно водя пальцем по очертаниям букв и шевеля губами. Но сколько бы она ни старалась, выходила какая-то бессмыслица. Эсмеральда уже хотела бросить это гиблое дело, но тут её взгляд зацепился за ничем не примечательное слово и её пронзило узнавание. Страшная догадка молнией промелькнула в её сознании и пергамент выскользнул из безудержно трясущихся рук.       

***

      Клод торопился. Неожиданный визит короля отнял у него порядочно времени, а ему нужно было во что бы то ни стало уничтожить проклятую страницу. Следовало разом покончить со всем, отрезать себе все пути, чтобы в минуту душевной слабости не поддаться искушению. Войдя в келью, он сразу ощутил какое-то смутное беспокойство. Оглядевшись, архидьякон вздрогнул. Кусок пергамента с изображением печати подчинения был пригвождён к спинке его кресла циркулем. Инструмент вогнали с такой силой, что по дереву прошла глубокая трещина.       — Так много длинных, непонятных слов, слишком сложных и мудрых для маленькой глупой плясуньи. Но одно я всё же узнала. Servitus. Это значит «рабство». Я права, учитель?       Он стремительно обернулся, но за спиной было пусто. Внезапно раскалённый воздух ударил в лицо и правую щёку обожгло болью. Клод дотронулся до горящей кожи, чувствуя под пальцами тонкий порез.       — Думаешь, ты умнее всех? Не ты ли говорил, что гордыня — самый тяжкий грех?       В следующее мгновение нечто хлестнуло его по ногам, легко рассекая одежду и раня тело. Фролло упал на колени.       — Где ты? — крикнул он. — Покажись! Я могу объяснить!       Очередной удар незримого хлыста пришёлся на спину, распоров сутану. Клод выгнулся, с шипением выпуская воздух сквозь стиснутые зубы. В ту же секунду его шею будто сковал стальной ворот. Шёпот Эсмеральды раздался прямо над ухом:       — О, не сомневаюсь! В этом ты весь! Сотня прекрасных слов для оправдания самого дрянного поступка. В красноречии мне с тобой не тягаться, ведь я могу сказать всего одно. Убийца!       Фролло вцепился в тонкое девичье запястье, отчаянно пытаясь оторвать от себя изящные пальчики колдуньи, но с таким же успехом мог попытаться сдвинуть статую Святого Христофора. Живые тиски не позволяли ему вздохнуть. Перед глазами поплыл алый туман, в ушах поднялся нестерпимый звон. Ещё немного и у него сломается позвоночник.       — Нет, всё не так! — из последних сил прохрипел архидьякон. — Прошу… Я… хочу… спасти… тебя!       Эсмеральда резко отпустила его, и Клод повалился на пол, мучительно кашляя и растирая ладонью горло. Девушка обошла его кругом.       — Превратив в горстку пепла? Хорошо спасение!       — Мы оба знаем, что для этого достаточно моего слова, — сипло произнёс Клод. — Ритуал предназначен для другого. Он должен освободить тебя от одержимости злом и очистить твою душу.       — Нет никакой одержимости! — холодно отрезала Эсмеральда. — То, что ты зовёшь злом, и есть моя душа. И ты последний дурак, если так этого и не понял.       Он потянулся к ней, но она отпрянула, оскалившись, как раненная тигрица.       — Не приближайся!       Клод подполз к ней на коленях и порывисто обнял её ноги, осыпая их бешеными поцелуями сквозь ткань юбки.       — Прости меня! Прости! Клянусь, я лишь хотел помочь тебе…       Её глаза сияли золотом, в клубившихся грозовой тучей волосах загорались алые сполохи зарождающегося пожара, а в нежном голосе звенела сталь и звучали раскаты грома:       — Я знаю, чего ты хотел! Разыгрываешь из себя доброго пастыря? Не выйдет! Ты гнусный лжец! Обрести власть надо мной — вот, что тебе было нужно! Подчинить и сломать, сделать покорной куклой! Трус! Предатель! Я верила тебе! Верила! Думала, ты изменился… а ты… ты так и остался подлецом! Небо! Я знала много жестоких людей, но ты превзошёл их всех. Ничто не свято для тебя. Будь проклят, чудовище!       Он вскинулся, глядя на неё с отчаянной мольбой, но лицо возлюбленной выражало лишь бесконечное презрение, будто у ног её копошился рой отвратительных насекомых. Губы Фролло растянулись в нервной ухмылке, и он разразился жутким, совершенно безумным смехом, переходящим в сухие, прерывистые рыдания. Не помня себя, он ещё крепче вцепился в неё, шепча срывающимся голосом:       — Да, подлец! Да, чудовище! Да, Господи, да! Я презренный, ничтожный… Но я люблю тебя! Люблю! И пойду на всё, чтобы не потерять!       Она задрожала от ярости и занесла над ним руку — мгновенно соткавшаяся из чёрного дыма чешуйчатая броня покрыла шелковистую кожу, словно латная перчатка; по чудовищным серпам когтей змеилось пламя. Глаза превратились в два кипящих лавовых озера. Её голос будто раздвоился: тонкие хрустальные переливы горного ручья переплелись с яростным воем урагана, что выворачивает с корнем вековые деревья:       — Молись, червь! Зови своего бога!       Клод стоял перед ней на коленях, не делая попыток защититься.       — Ты — мой бог. А я — твой раб и пророк. Мы принадлежим друг другу, любимая. Ты можешь убить меня, но не заставишь отречься.       По её щекам побежали слёзы — тонкие дорожки расплавленного золота на розовой глазури.       — Ты просто сумасшедший. Ты жалок! Принадлежать тебе, мерзавец? Никогда! Никогда, слышишь? Ничто не соединит нас, даже ад!       Пламя бешено взревело, смыкаясь вокруг него. Но даже тогда Клод не выпустил Эсмеральду, сдавливая охваченное огнём девичье тело в объятьях. Пусть сожжёт его дотла и развеет пеплом. Она в своём праве. Ему хотелось почувствовать, как вздувается и лопается кожа, как горит и тает кровоточащая плоть, обнажая кости. Даже самая ужасная боль была лучше воцарившейся в душе ледяной пустоты. Смерть впервые показалась ему избавлением. Внезапно всё прекратилось. Архидьякон открыл глаза и огляделся. Келья осталась не тронутой, будто в ней только что не разверзлась преисподняя. Лишь на том месте, где стояла Эсмеральда, каменные плиты почернели, оплавились и растрескались от невыносимого жара. Фролло привалился спиной к атанору и обхватил себя за плечи, впиваясь побелевшими от усилия пальцами. Господи, что он наделал?