𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 15

***

      Развалины сгоревшего замка Бисетр давно пользовались дурной славой среди честных парижан. Некогда величественное строение сейчас больше стремилось к состоянию, прекрасно описываемому изначальным названием этого места — Grange aux Queux. Владение, ранее принадлежавшее епископу Винчестерскому, пришло в упадок ещё во времена Столетней войны и больше полувека служило прибежищем всякому сброду, стекавшемуся сюда с городских окраин, чтобы делить награбленное и скрываться от правосудия. Но вот уже несколько ночей подряд даже самые отчаянные сорвиголовы из лихого братства Арго не осмеливались приближаться к руинам, в которых начала твориться невообразимая чертовщина. Те несчастные, которым довелось оказаться поблизости в тот момент, бежали прочь в ужасе, а после наперебой клялись, что видели мерцающее в узких прорезях бойниц адское зарево и слышали чудовищный рёв, от которого кровь стыла в жилах, а на голове прибавлялось седых волос. Вскоре в Париже разошёлся слух, что в старом замке поселился сам дьявол. И это предположение было не слишком далеко от истины.       Эсмеральда металась от стены к стене в восточной башне — самой крепкой и единственно пригодной для того, чтобы выстоять под гнётом её ярости. Пламя расходилось от её тела золотисто-багровыми волнами и закручивалось вихрем, достигая наполовину обвалившегося свода и пожирая остатки толстых дубовых балок, чудом уцелевших со времён последнего хозяина замка, герцога Беррийского. Когти выворачивали и кромсали камни, высекая снопы искр и вонзаясь в гранит, словно горячий нож в масло. Из горла вырывался надрывный, истерический крик, резко переходящий в низкий гортанный рык, постепенно сменявшийся хриплым, отчаянным воем смертельно раненного существа. Подобные звуки мог издавать волк, провалившийся в вырытую охотниками яму и угодивший прямо на колья. Девушка задыхалась от бесконтрольной, бешеной, всепоглощающей ненависти, мучительно пытаясь исторгнуть её из себя. В её душе бушевал смерч, который ломал, гнул и вырывал с корнем всё человеческое, не оставляя ничего, кроме абсолютного гнева. И она снова рычала, выла, крушила и сжигала всё вокруг, покуда не осталось ничего, кроме густого слоя пепла, устилавшего землю серым ковром, и растрескавшихся камней, готовых рассыпаться пылью. Внезапно силы оставили её, и Эсмеральда повалилась на раскалённые плиты, сворачиваясь в тугой комок и давясь плачем. Слёзы из чистого золота лились лавовыми ручьями и с шипением падали в золу. Девушка подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками в напрасной попытке обрести некое подобие защиты.       Она заходилась в глухих рыданиях и дрожала от чудовищного унижения. Если бы её совершенно нагую вышвырнули на рыночную площадь, отдав на поругание всей парижской черни, Эсмеральда и тогда бы не чувствовала себя настолько опороченной и грязной. Никакие муки растерзанного ничтожными скотами тела не могли сравниться с пытками, которым подвергалась изуродованная предательством душа. Любое насилие над плотью, даже самоё извращённое и безжалостное, однажды прекращается, но израненное человеческой жестокостью сердце болит бесконечно. Самой невыносимой была мысль, что она сама позволила этому случиться. Позволила убедить себя в том, что любима. Эсмеральда стиснула голову руками, зарываясь трясущимися пальцами в растрёпанные кудри, дёргая их и спутывая. О, до чего же она глупа, непроходимо глупа! Да разве можно полюбить такую, как она? Самой судьбой предназначенную для того, чтобы пробуждать в мужчинах одну только похоть и бесконечную жажду обладания. А она вообразила, что в ней наконец разглядели нечто большее, чем красивую игрушку и повод для забавы! Никчёмная дура! Что ещё должно произойти, чтобы наконец выбить из неё проклятую наивность и ребяческую веру в лучшее?       Девушка стенала и всхлипывала. Она была настолько измотана и опустошена, что больше не могла плакать и просто открывала рот в немом крике. Ей казалось, что на шею накинута петля, которая с каждым мгновением затягивается всё туже. Чувство невероятной беспомощности душило её. Этот страшный человек по-прежнему владел ею. Его кровь текла в её жилах, его голос звучал в её мыслях, его поцелуи горели на её коже, точно следы от клейма. Как ловко он опутал её сетями жарких клятв и нежных признаний, ласкового обращения и добрых дел! И будто этого было мало, намертво привязал к себе неоплатным долгом спасённой жизни. Какое непревзойдённое коварство, какой великолепный расчёт! Эсмеральда совершенно позабыла, с кем имеет дело. Она кинулась в расставленную ловушку, подобно мухе, зачарованной игрой света на серебристых нитях паутины, и угодила прямо в лапы её отвратительного хозяина. Она отдавалась ему, позабыв всякий стыд, и беспрекословно повиновалась его самым откровенным и порочным желаниям, напрочь утратив гордость. И это было прекрасно. Она была счастлива, потому что в любви не может быть греха — её таинство неприкосновенно и свято.       Вспоминая моменты трогательной нежности и знойных ласк, Эсмеральда снова разрыдалась. Она оплакивала все эти тайны вовеки осквернённой, разорванной в клочья и растоптанной в прах любви. Говорят, что самое сильное и живучее чувство всегда слепо, но слепой бывает лишь безрассудная страсть, что вспыхивает внезапно по самому незначительному поводу и также внезапно гаснет, оставляя ощущение глубокой растерянности и острого разочарования. Для любви же всегда есть достойная причина. И здесь этих причин было предостаточно. Эсмеральда мысленно перебирала каждую, осматривая внутренним взором, словно жемчужины, соскользнувшие с прекрасного ожерелья, варварски оборванного жестокой рукой, в поисках малейших изъянов, способных примирить её с чувством невосполнимой потери, и приходила в ещё большее отчаяние, не находя их. За любым обещанием священника, за любой его клятвой стоял поступок. Он жертвовал своими убеждениями, нарушал обеты и делал даже то, что не только не сулило ему никакой выгоды, но могло нанести непоправимый вред, а то и вовсе погубить. Он был искренен во всех проявлениях своего чувства — как в безусловно благородных, так и в невыразимо чудовищных. Эсмеральда точно знала, за что любит его. И знала, за что убьёт.       Спокойствие постепенно возвращалось к ней. Всякое страдание, даже самое невыносимое, однажды достигает предела. Девушка резко отёрла слёзы и вскочила на ноги; когти прочертили глубокие борозды на плитах. Горячая лента языка прошлась по обнажившимся в оскале клыкам. Тому, что он совершил, нет прощения. Он посягнул на единственное, что до сих пор было неподвластно никому — её право оставаться собой. Он умрёт и умрёт страшно. Будет страдать до последнего вздоха, исходя кровью и умоляя своего проклятого бога наконец прибрать его. Он познает такую боль, которой не в состоянии оделить ни один палач.       Эсмеральда ненавидела вспоминать самое начало своей новой жизни. Она всеми силами старалась вытеснить уродливые, пугающие образы на задворки сознания, утопить их в омуте забвения, но в минуты особо сильного потрясения они всё же прорывались на поверхность, вновь завладевая её мыслями. В то время у неё не было ничего. Ни человеческого облика, ни имени. Всё её существо состояло из чистой злобы и неуёмного голода. Все ощущения были подчинены желаниям зверя, рыщущего в поисках добычи и непременно находящего её. Безошибочное чутьё вело его навстречу каждому, чья душа была поражена злом. Гнилостный смрад порока было не спутать ни с чем. Все её жертвы были виновны, но ни одна из отобранных жизней не могла потушить ад, разверзшийся внутри. Она искала возмездия. Она была обязана во что бы то ни стало найти тех, кто обрёк её на этот кошмар и воздать им по заслугам. Лишь их смерть могла вырвать её из кромешного мрака и вернуть к свету. Но гнев и отчаяние застилали разум багровым туманом, поглощая воспоминания, стирая знакомые черты и изничтожая мысли. Демону были безразличны жалкие метания несчастного человеческого существа, взыскующего справедливости. Он был готов довольствоваться любым убийцей, вором и насильником. Он жаждал лишь крови и неизменно обретал её.       Тот день ничем не отличался от предыдущих. На небе ещё алела тонкая полоса отгорающего заката, плавно переходящего в густые, тёмно-сливовые сумерки, когда дьяволица выбралась из своего логова, устроенного в одной из пещер, неподалёку от реки. Вода одновременно влекла и пугала её, но звук журчащего потока был несомненно приятен — он настраивал мысли на мирный лад. К тому же, на берегу можно было найти много занятных безделиц, способных послужить украшением её мрачного жилища, которое она делила с летучими мышами, гроздьями свисавшими с тёмного свода, да ящерицами, обретавшимися в расщелинах камней. Ей особенно нравились блестящие, полупрозрачные зелёные камешки, иногда попадавшиеся среди серой гальки. Они напоминали о славной, маленькой вещице, что принадлежала ей когда-то. Эта вещица была невероятно важна. Если бы дьяволица увидела её, то сразу бы всё вспомнила. Но её отняли. Вместе со свободой и жизнью.       Проворно скользя по крутому склону и грациозно перескакивая с камня на камень, хищница наслаждалась невероятной силой и невообразимой ловкостью своего нового тела — одновременно изящного и чудовищного. Пробираясь вдоль речного русла, у самой кромки воды, она старалась не смотреть на собственное отражение. Одного взгляда на огромные чёрные когти, под которыми застряли кусочки чужой плоти, и покрытые запёкшейся кровью до самых локтей руки хватало, чтобы отбить всякое желание любоваться прочим. А ведь раньше она была красива! Люди наперебой восхищались ею и искали её общества. Дьяволица не знала, откуда взялась такая убеждённость, но чувствовала, что всё было именно так. Она покачала головой и растянула уголки рта в ядовитой усмешке, обнажая длинные клыки, касавшиеся нижней губы. Сейчас её облик мог вызвать только безотчётный ужас. И это её вполне устраивало. От красоты не было никакого толка, одни лишь беды. Дьяволица свернула в сторону от реки и выбралась на лесную поляну. Воздух был восхитительно свеж. В нём витали нежные ароматы луговых трав и распустившихся цветов. Она остановилась, любуясь россыпями бледно-лиловых фиалок, казавшихся горстью разбросанных по земле аметистов. Протянув руку, хищница осторожно коснулась кончиком когтя бархатистого лепестка. Цветы тоже красивы. И совершенно беззащитны. Их может без спросу сорвать любой и сотворить с ними, что угодно. Наверняка так же было и с ней.       Раздражённо мотнув головой, дьяволица отогнала от себя докучливые мысли и сосредоточилась на цели, что заставила её выбраться из убежища. Рассуждения хороши на полный живот. Она ещё успеет вдоволь натешиться ими, когда насытится. Её путь лежал на окраину большого города, находившегося неподалёку. Там всегда хватало подходящей дичи — узкие, мощёные крупным булыжником улицы кишели негодяями, промышлявшими грабежами и убийствами. Но вопреки своему первоначальному намерению, охотница вдруг свернула с дороги, ведущей к городским воротам, и направилась к раскинувшемуся прямо под высокой крепостной стеной человеческому лагерю. То было скопище поставленных полукругом повозок, затянутых перештопанными пологами из грубого полотна, и раскинувшихся рядом пёстрых шатров. Её чуткие заострённые уши улавливали тихое ржание, надоедливый лай, громкий смех, бойкие окрики и детский плач. Возле горящих костров суетились люди — смуглые, темноволосые, в ярких одеждах. Мужчины, носившие просторные рубахи, подпоясанные широкими кушаками, возились с лошадьми. На женщинах, хлопотавших возле подвешенных над огнём больших котлов, были многочисленные украшения из меди и серебра, мелодично позвякивающие от порывистых движений, а в их чёрных косах поблёскивали монетки и переливались металлические пластинки. Дети шумною оравой путались под ногами у взрослых и всюду совали свои любопытные носы. Дьяволица затаилась в зарослях терновника, опасаясь приблизиться к повозкам, чтобы её не почуяли псы и кони — ей не хотелось поднимать переполох и пугать кого-то без всякой нужды. Эти люди ей нравились. Между ними будто бы существовало некое родство. Они были такими же изгоями, как она — оторванными от общества, существовавшими за границами, проведёнными власть имущими, чтобы отделить достойных от презренных по каким-то совершенно диким законам, не подчинявшимся ни здравому смыслу, ни обыкновенной жалости. Впрочем, жалость была последним чувством, свойственным тем, кто жил за высокими стенами, в крепких уютных домах, охраняемых закованной в доспехи стражей, вооружённой тяжёлыми арбалетами, алебардами и мечами. Но управа была и на этих мерзавцев, мнящих себя лучше прочих лишь по праву сильного. Ни толстые решётки, ни хитрые замки, ни целый гарнизон солдат не смогут спасти их, если она пожелает явиться по их души.       Внезапно раздавшийся поблизости шорох заставил хищницу припасть к самой земле. Какое-то существо направлялось прямо к её укрытию. Слишком маленькое и юркое для человека. В просвете между ветками мелькнула светлая шкурка. Листва колыхнулась, и она наконец смогла разглядеть нарушившее её уединение создание. Это был козлёнок — с белоснежной шёрсткой, крохотными копытцами и очаровательным розовым носом. Бедняжка отчаянно заблеял, бестолково заметавшись в колючем терне. Животное не могло видеть дьяволицу, но чувствовало её. Кустарник затрещал громче и на прогалине появился высокий худой мальчишка с шапкой буйных кудрей и поблёскивающей в правом ухе серьгой. В руке он сжимал нож.       — Глупая, зачем бегаешь? Так только хуже! Иди сюда, я всё сделаю быстро.       Перебравшись через груду сухого валежника, он потянулся к козлёнку, точнее, козочке. Несчастный зверёк, оказавшийся между двух смертей, шарахнулся в сторону, раня тонкие ножки об острые шипы, и жалобно закричал. Дьяволица оскалилась. Костяной гребень, протянувшийся вдоль спины, встал дыбом. Когти взрыли землю, мышцы напряглись. Она пристально вгляделась в приближающегося мальчика. Нет, почти мужчину. Пройдёт года два, и он станет совсем взрослым. Сейчас он уже готов погубить слабую бессловесную тварь, а вскоре решится посягнуть и на человеческую жизнь. Потому что таков весь их проклятый род. Они все виновны. Они все убийцы. Если не сейчас, так чуть позже. Так стоит ли ждать, пока случится непоправимое?       Хищница уже изготовилась к смертоносному броску, целясь в горло мальчишки, но ветки раздвинулись, и в его руку, сжимавшую нож, вцепилась маленькая девочка.       — Не надо, Анхель! Прошу, не надо!       — Ты что дурочка? — сурово прикрикнул на неё мальчик, быстро пряча нож. — А есть мы что будем? Жаркое из молочая и лебеды?       Кроха упрямо загородила дрожащую козочку собой и расплакалась. Мальчик тяжело вздохнул и, присев перед ней на корточки, погладил по голове.       — Ты не думай, мне её тоже жалко. Но не голодать же? Сама знаешь, денег сейчас в обрез, а в городе теперь не заработать. Стража гоняет нас со всех площадей. Того и гляди, весь табор пустят на растопку вместо хвороста. Или перевешают, как собак. Скорей бы уже уехать из этих проклятых мест!       Дьяволица медленно попятилась — нужно было поскорей убраться прочь и найти себе настоящую добычу. Хрустнула ветка. Мальчик тотчас встрепенулся, одной рукой отбросив девочку себе за спину, а другой выхватывая нож. Не давая себе времени на раздумья, хищница рванулась вперёд, сгребая козочку в охапку, и, распластав гибкое тело в прыжке, молниеносно перемахнула через головы испуганных детей, огромными скачками уносясь к лесу. Её побег сопровождался громким плачем девочки и отчаянными криками мальчишки:       — Волк! Волк! Сюда! Скорей сюда!       В лагере поднялась паника. Мужчины, похватав кривые ножи, кнуты и самострелы, бросились на поиски зверя. Но хищница была уже далеко. Резко оттолкнувшись от земли, она дёрнула плечами — раздался оглушительный хлопок и тело легко взмыло вверх, поднимаясь над кронами деревьев к самым облакам и скрываясь за ними. Ветер бил в лицо и трепал волосы. Сердце сладко замирало от восторга, который дарило ощущение полёта. Крепко прижимая к груди слабо трепыхающееся тельце козочки, дьяволица мягко спланировала на знакомую скалу и скрылась в глубокой расщелине, служившей входом в её пристанище. Скользнув внутрь пещеры, она забралась в самый дальний угол и, свернувшись в клубок, некоторое время лежала неподвижно, стараясь отдышаться. Она пришла в себя, когда в её горячее предплечье ткнулось что-то прохладное. Дьяволица наклонила голову и увидела козочку, беспокойно ёрзавшую в её руках. Бедняжка была напугана, но цела. Она мелко дрожала. Страшные чёрные когти сжимали белый, словно первый снег, мех, оставляя на нём уродливые, грязные следы. Дьяволица поспешно разжала пальцы, выпуская несчастное создание. Козочка отбежала подальше, дробно стуча копытцами. Хищница горько вздохнула. Что за жестокая судьба у этой малютки? Едва спасшись от рук человека, угодить прямиком в пасть зверя. Где же справедливость? Она подтянула колени к груди и обхватила их руками. Голод требовал своё. Волнующий запах страха дымкой расплывался во мраке, дразнил её и искушал. Козочка тем временем забилась за один из камней и притихла. Глупое создание совершенно не собиралось спасаться бегством. Дьяволица грозно шикнула на неё, надеясь прогнать. Козочка только неуклюже припала на задние ножки, распластавшись на земле. Дьяволица раздражённо поморщилась, мысленно сетуя на скудоумие животного. Почему она не убегает? В голову тут же пришла запоздалая мысль, что бежать ей, по сути, некуда — кругом лес, полный хищников, готовых растерзать беззащитную малышку. Стоит ей только выбраться за пределы пещеры, как её тут же унесёт филин или загрызёт волк. Что бы ни случилось, козочка была обречена. Слабые всегда обречены. Для них нет никакой надежды. Дьяволица всхлипнула и, уронив лицо в ладони, заплакала.       Она рыдала безутешно, оплакивая судьбу всех невинных, обреченных встретить жестокую и совершенно незаслуженную смерть. Она впивалась когтями в свалявшиеся колтунами пряди густых волос, в которых застряли сухие листья и мелкие прутья. Хищница привыкла чувствовать ярость, презрение, раздражение и злобный восторг. Иногда в этот отвратительный, непрестанно клокочущий котёл ненависти попадала крупица любопытства и щепотка азарта. Скука и безразличие были также хорошо знакомы ей. Но глубокую печаль она испытывала впервые. Слёзы лились рекой, унося всё мучительное и страшное. Они словно смывали с её души всю грязь и мерзость, в которой она была вынуждена прозябать. Внезапно она почувствовала лёгкий толчок. Повернув голову, она увидела, что козочка робко прижимается к её боку и доверчиво трётся головой о колени, щекоча их мягкой шёрсткой. Дьяволица вытерла щёки основанием ладони и улыбнулась.       — Спасибо, милая, — сдавленно прошептала она.       Это были её первые слова за всё время. Она медленно протянула руку, чтобы погладить зверька, и вздрогнула. Её взгляду предстала совершенно обычная ладонь. Густо перепачканная сажей и золой, но, вне всякого сомнения, человеческая. Хищница с изумлением воззрилась на узкую, точёную кисть с тонкими, длинными пальцами. Не веря себе, она запустила руки в волосы, тщательно ощупывая голову, потрогала плечи и лопатки, коснулась поясницы. Козочка с интересом наблюдала за её суетливыми действиями. Бывшая дьяволица, а ныне обычная девушка, счастливо рассмеялась, чем снова напугала зверька, заставив метнуться к стене.       — Нет-нет, не бойся! Я тебя не обижу, — поспешно произнесла она и примирительно протянула руки ладонями вверх, показывая, что в них ничего нет.       Козочка некоторое время опасливо косилась на неё, но, не заметив никакой угрозы, всё же подошла и снова устроилась рядом. Вскоре она задремала. Девушка бережно гладила малютку, охраняя её сон.       Так начался новый этап её странного существования. Необходимость заботиться о беспомощном и уязвимом существе сотворила чудо. Гнев и горечь постепенно вытеснялись из её души, сменяясь умиротворением и тихой радостью. Она наконец-то была не одинока. Вместе с человеческим обликом к девушке постепенно возвращались воспоминания. Ей всё чаще хотелось петь и танцевать. Даже самые сложные движения давались ей невероятно легко, как нечто привычное и само собой разумевшееся. Она проворно перескакивала с камня на камень и грациозно кружилась, воздев руки над головой. Вдобавок оказалось, что она знает много разных песен: весёлых, печальных и даже непристойных. Сперва девушка стеснялась петь, потому что язык, совершенно отвыкший от человеческой речи, всё ещё с трудом повиновался ей. От этого она только мурлыкала всплывавшие в голове мелодии. Сначала робко и тихо, а потом всё уверенней и громче. Вскоре выяснилось, что у неё очень красивый голос — звонкий, чистый и удивительно сильный. Да и сама его обладательница оказалась ничуть не хуже. Под толстой коркой из пепла и грязи обнаружилась изумительно гладкая, смуглая кожа с мягким золотистым отливом. С огромным трудом отмытые волосы поражали своим глубоким иссиня-чёрным цветом и струились шелковистыми волнами. Девушка могла подолгу играть с ними, тщательно расчёсывая и заплетая в пышные косы. Сидя на обломке скалы, нависавшем над самой водой, она с удовольствием разглядывала своё отражение, откровенно любуясь им. Больше всего ей нравились глаза — большие и выразительные. Особенно притягивал их необычный, насыщенно зелёный цвет. Такая внешность была достойна особы королевских кровей. Может быть, она — потерянная принцесса, проклятая страшной лесной колдуньей? И хотя подобные рассуждения были ей приятны, девушка тут же сурово отчитывала себя за пустое бахвальство. Хороша принцесса, у которой вместо трона гнилой пень, а вместо шелковых нарядов жухлая листва и паутина! Совы будут у неё министрами, мыши — гвардейцами, а жабы — фрейлинами. Дивная история, нечего сказать!       Козочка радовала свою хозяйку ласковым нравом и милыми чудачествами. Животное оказалось на удивление смышленым. Оно всюду следовало за девушкой и легко откликалось на зов. Однако отправляясь на поиски пропитания для них обоих, она предусмотрительно оставляла питомицу в пещере, привалив вход камнем, чтобы та случайно не выбежала из укрытия и не попалась в лапы хищному зверью. Поскольку козочка была ещё очень мала, ей требовалось молоко. Это обстоятельство вынуждало девушку чаще наведываться к человеческому жилью. Для своего намерения она избрала тот самый лагерь, откуда унесла свою новую подругу. В первый же визит она прихватила с собой ещё и кое-какую одежду — собственная нагота вызывала у неё желание провалиться под землю от стыда. Также её терзали укоры совести. Люди, которых она так беззастенчиво обирала, и без того были бедны. Хорошенько подумав, девушка стала оставлять вместо похищенного собранные в лесу ягоды и грибы, а также тушки диких уток, тетеревов и зайцев. Ей не хотелось быть неблагодарной. Постепенно в её жилище появилась настоящая посуда, пара одеял и даже небольшой резной ларчик, где она хранила ореховый гребешок и несколько тонких серебряных браслетов. Жизнь постепенно налаживалась и наполнялась яркими красками. Омрачала её только не смолкавшая жажда. Сколько бы девушка ни пыталась заглушить её, от себя было не сбежать. Звериная кровь не могла полностью насытить её. Её новая сущность всё настойчивее требовала человеческих жертв. И это неизменно угнетало её. Девушка часто изливала душу козочке.       — Эх, сестрица! — приговаривала она, ловко зачерпывая большим медным тазом воду из реки, чтобы затеять стирку. — Как славно тебе живётся! Для счастья тебе нужны только свежее молоко да мягкий хлеб. Хотела бы и я так! И за что небо разгневалось на меня? Чем я провинилась, чтобы заслужить всё это? О, если бы только вспомнить!       Прочно поставив таз на большой валун, она вернулась к скромному костерку, над которым висел котелок с разведённой древесной золой. Козочка, скакавшая вокруг неё, взбрыкнула передними ножками и, дурачась, прихватила губами край её юбки. Девушка аккуратно высвободила подол и пригрозила шалунье пальцем.       — Смотри у меня, негодница! Надо бы дать тебе имя, раз уж на то пошло. Иначе куда это годится? — решительно произнесла она, снимая котелок с огня, и тут же горько вздохнула: — Вот у меня нет имени. Да и зачем мне оно? Звать меня всё равно некому, кроме тебя.       Она задумчиво опустила котелок и, опять вздохнув, продолжила:       — А между тем у меня наверняка было имя. У всякого человека оно есть. Конечно же, теперь я могу выбрать себе любое. Их сколько хочешь на свете! Но мне-то нужно именно моё! Понимаешь?       Козочка безмятежно потёрлась о её ногу, лизнула её и вновь принялась скакать. Девушка удручённо покачала головой и, подвязав волосы ярко-красной косынкой, взялась за дело. Время от времени она поглядывала на резвящуюся на мелководье питомицу, поднимавшую тучи брызг маленькими острыми копытцами. Белая шкурка искрилась и сверкала на солнце. Какая же она прелестная! Такая милая и очаровательная. Настоящая красавица. Девушка хлопнула в ладоши и серебристо рассмеялась:       — Джали! Вот как я тебя назову! Джали! Правда, здорово? Кажется, это что-то на цыганском. Ах!       Сражённая неожиданной догадкой, она отшвырнула постиранную рубаху прямо на землю. Цыгане! Вот кем были те люди, что жили в шатрах и кибитках у городской стены. Теперь всё сошлось: умение петь и танцевать, любовь к ярким нарядам и вычурным украшениям. Вот почему они показались ей знакомыми. Она ведь раньше была одной из них! В этом не могло быть никаких сомнений. Девушка заметалась из стороны в сторону, заламывая руки. Нужно было скорей бежать туда, поговорить с ними. Вдруг кто-нибудь узнает её! Она кинулась к лесу. Козочка увязалась за ней. Поглощённая собственными переживаниями, девушка не сразу заметила её и обернулась, только услышав громкое блеяние. Пробормотав короткое проклятье, она подхватила животное на руки и снова побежала. Юбка цеплялась за сучья, низко нависающие ветви сорвали с головы косынку и растрепали косы, но она не остановилась ни на мгновение. Лёгкие ноги несли её вперёд, навстречу судьбе.       Добравшись до места, девушка выпустила козочку и с горьким возгласом осела на землю. Она опоздала. Табор отправился в путь. Всё свидетельствовало о том, что сборы происходили в большой спешке: вокруг валялись глиняные черепки, деревянные колышки, оборванные ленты и продырявленные монетки. Она подошла к потухшему кострищу и коснулась углей. Те были холодными. Похоже, цыгане ушли ещё вчера. Должно быть, они двинулись по большому тракту на восток. Больше некуда. Возможно, у неё ещё есть шанс догнать их, но сперва следовало позаботиться о малышке Джали. Козочка успела проголодаться. Нужно было вернуться к пещере, где остался припрятанный среди камней кувшин с молоком. Девушка свистом подозвала животное и двинулась обратно к тропинке, ведущей в лес. Проходя мимо ручья, по берегам которого пышно цвели кусты жасмина, она сорвала небольшую веточку, чтобы вплести её в волосы. Среди листьев что-то блеснуло. Девушка наклонилась и осторожно раздвинула ветви. У самых корней, на красной цыганской шали были разложены яркие ленты, пара медных подвесок искусной чеканки, гребень из слоновой кости, коралловое ожерелье и ещё много разных милых безделиц, которые могли бы понравиться юной красавице. Девушка печально вздохнула. Она вспомнила, что это был старинный обычай, призванный умилостивить душу покойного, которого не удалось похоронить достойно. Родственники и друзья оставляли ему на откуп вещи, которые человек любил при жизни. Сама не зная зачем, девушка стала внимательно разглядывать подношения. Её взгляд притягивала лежавшая в самом центре маленькая зелёная ладанка, источавшая сильный запах камфары. Сердце забилось чаще, словно испуганная пичуга, попавшаяся в силки. Девушка ощутила себя во власти необъяснимой силы. Она взяла вещицу в руки и зачарованно провела пальцами по нашитым на шёлк тёмно-зелёным бусинам. Это были обычные кусочки стекла, но в свете яркого полуденного солнца они блестели, как настоящие изумруды.       В следующее мгновение её голову пронзила невыносимая боль. Перед глазами мелькали сполохи огня. Всё кружилось в безумном водовороте. Воспоминания хлынули нескончаемым потоком, поглощая её. Страшно вскрикнув, она прижала ладанку к груди и упала ничком, как человек, сражённый молнией. Она не знала, сколько пролежала так, неподвижная и сломленная. Ей казалось, что на неё обрушилась горная лавина и погребла под собой. Потрясение было настолько сильным, что она совершенно оцепенела. Несчастная очнулась от того, что козочка бодала её и щипала за руку, тревожно блея. Девушка протянула дрожащую ладонь и приласкала испуганное животное.       — Эсмеральда, — сдавленным от сдерживаемых слёз голосом произнесла она. — Так меня зовут.       Солнце клонилось за горизонт, когда подруги добрались до своего жилища. Наевшаяся размоченного в молоке хлеба Джали мирно спала на коленях девушки. Эсмеральда гладила её, отрешённо глядя на видневшийся в расщелине кусочек быстро темнеющего неба. Теперь, когда истина наконец открылась ей, она точно знала, что должна делать. Она обязательно догонит табор. Её дядя, герцог Матиас — великий мудрец. Его рассказы о службе у Владыки Ночи — вовсе не страшные сказки, призванные пугать непослушных детей, а чудовищная правда. Кровожадные демоны из цыганских поверий существовали на самом деле и Эсмеральда отныне была одной из них. А герцог был единственным человеком, способным дать ей ответы на терзающие её вопросы. Он всегда был добр к ней. Девушка от всей души надеялась, что он не оттолкнёт её и позволит вернуться в семью. Но это случится позже. Много позже. Эсмеральда улыбнулась и, если бы кто-то увидел эту улыбку, он бы похолодел от ужаса. У неё остались неоконченные дела в городе. Мать всегда говорила, что нужно отдавать долги.       На следующее утро девушка собрала всё своё нехитрое имущество, поместившееся в небольшую торбу, и, кликнув козочку, отправилась в дорогу. Она шагала по обочине, вдоль края леса — качались колокольчики наперстянки и метёлки ковыля, задетые подолом, из-под ног взлетали прыткие разноцветные стрекозы и бабочки. Джали, привлечённая мельтешением насекомых, радостно гонялась за ними и валялась в высокой траве. Эсмеральда напевала:       — Verde que te quiero verde.       Grandes estellas de escharcha,       vienen con el pez de sombra       que abre el camino del alba.       Она достигла развилки, когда из-за поворота показалась гружёная большими мешками телега, на которой ехали двое крепких мужчин.       — Славно поёшь, красавица. Словно райская пташка, — окликнул её возница и, поравнявшись с ней, натянул поводья, останавливая лошадь. Он широко улыбнулся Эсмеральде и его спутник последовал его примеру.       — Благодарю, сударь, — скромно отозвалась девушка, тщательно запахнув на груди невзрачную серую шаль. Ей не понравились ни эти алчные улыбки, ни бросаемые на неё сальные взгляды.       — Простите, любезные, но я спешу, — строго добавила она, отступая к лесу. Возница подался вперёд и с показной небрежностью поставил ногу на нижнюю часть оглобли, явно готовясь спрыгнуть.       — Идёшь в город? Совсем одна? — спросил он.       — Вовсе нет. Со мной моя сестричка, — честно ответила девушка.       Мужчины многозначительно переглянулись.       — А она такая же милашка, как ты? — развязно поинтересовался приятель возницы.       Эсмеральда одарила его вежливой улыбкой. Она чувствовала исходящую от этих двоих угрозу. Но вдруг всё же удастся решить дело миром?       — Что вы! Она намного краше. Джали, покажись скорей!       Козочка выскочила из зарослей и ловко прошлась на задних ножках. Мужчины простодушно рассмеялись, позабавленные потешной выходкой зверька. Эсмеральда облегчённо выдохнула, умоляя небо, чтобы всё обошлось.       — А ты озорница! — успокоившись, произнёс возница и, уже не таясь, пружинисто спрыгнул с телеги, приближаясь к девушке решительным шагом. — Я люблю озорниц.       Второй мужчина последовал за ним, ловко перемахнув через борт, и зашёл с другой стороны.       — Лучше не беги, голубка. Будь послушной и порадуй нас. А за это мы довезём тебя и твою подружку до города.       Они обступали девушку, словно волки загнанную лань, плотоядно щерясь. Эсмеральда сбросила с плеча торбу и попятилась, уводя их с дороги, подальше от телеги и испуганно мечущейся перед ней козочки, взволнованно призывающей хозяйку. Как странно, что животные оказываются человечней иных людей. Мужчины приближались, не сводя с неё горящих похотью взглядов. Они сами вынесли себе приговор. Девушка опёрлась спиной о дерево и, томно улыбнувшись, начала медленно приподнимать юбку, обнажая стройные ноги.       — Маленькая лисица, — хриплым от желания голосом произнёс возница, рывками распутывая завязки на своей одежде. — Я буду ласковым, обещаю.       Он протянул к ней руки. И умер в ту же секунду. Кровь из распоротого горла брызнула широкой полосой, орошая девственно белые чашечки диких маков. Тело возницы ещё падало, когда его спутника постигла та же участь. Оба не успели издать ни звука. Лошадь нервно всхрапнула, переступая из стороны в сторону. Козочка заблеяла. Над лесом разносилось щебетание птиц и стрёкот кузнечиков. Эсмеральда легко подцепила оба тела и быстро утащила их в чащу, где наконец с удовольствием сделала то, о чём давно помышляла. Приведя себя в благопристойный вид, она выбралась обратно на дорогу. Девушка успокоила лошадь, ласково похлопав её по шее, и, подхватив Джали, забралась в телегу. Скрип колёс и стук копыт целительным бальзамом пролились на сердце цыганки. Козочка привычно устроилась у неё на коленях. Эсмеральда потрепала её по голове, с удивлением обнаружив проклюнувшиеся рожки. Она тихонько рассмеялась:       — Да ты у меня уже совсем большая! Скоро будем справлять твои первые именины. Погоди, вот достану денег и куплю тебе золотой краски. Мы ведь с тобой сёстры и должны быть во всём похожи.       Девушка покачала головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Она оглядела выжженную башню и, глубоко вздохнув, провела ладонями по волосам, избавляясь от покрывшего их пепла и заставляя снова виться блестящими кудрями. Нельзя поддаваться жалости. Вероломные люди её не заслуживают. Она должна отомстить, несмотря ни на что. Но она обязана ему жизнью и от этого нельзя отмахнуться. Кроме того, бессмысленно убивать человека, который сам жаждет смерти. О нет, она не подарит ему возможность умереть мучеником! Мученики угодны его безжалостному богу, позволившему распять собственного сына. Она накажет его иначе. Этот человек не боится её гнева. И не трепещет перед жестокостью. Для него равнодушие страшнее ненависти. Его он и получит. Эсмеральда холодно усмехнулась и, коснувшись губ кончиками пальцев, тихо пропела:       — ¿Pero quién vendrá? ¿Y por dónde…?       Ella sigue en su baranda,       verde carne, pelo verde,       soñando en la mar amarga.       Ей не придётся отнимать его ничтожную жизнь. Он справится с этим сам. И умрёт как и подобает мерзавцу и трусу.