𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 16

***

      Клод едва мог дышать от счастья. Эсмеральда вернулась к нему. Она снизошла до своего ничтожного раба, сжалилась над презренным святотатцем, посмевшим оскорбить прекрасную богиню кощунственными замыслами. Архидьякон стоял на коленях перед возлюбленной и целовал ей руки, умоляя о прощении. Красавица лишь печально улыбалась. Она не отстранялась, но и не отвечала ему — задумчивая, странно чужая и нездешняя. Но всё это не имело значения. Главное, что она снова с ним. Клод перебирал её волосы, погружая в них ладони, как в тёмные таинственные воды Леты, и жадно льнул к её губам. Однако с каждым поцелуем он всё больше ощущал не манящую ягодную сладость, но горечь полыни. Её роскошные локоны казались ему мокрыми. Они облепляли её хрупкое тело и обвивали его, точно змеи. Её шелковистая кожа была бледна и холодна, как дыхание вьюги. Клод судорожно обнимал Эсмеральду, пытаясь отогреть, но всё было тщетно. В отчаянии он стал трясти её. Прелестная головка девушки безжизненно запрокинулась. Раздался леденящий душу звон и Фролло наконец увидел то, чего почему-то не замечал раньше — жуткие чёрные цепи, покрытые инеем, затянувшиеся отвратительными узлами на её нежной шейке, тонких запястьях и щиколотках. Там, где металл впивался в тело, оставались страшные чёрно-багровые борозды. Он попытался сорвать чудовищные путы и разжать звенья, обдирая пальцы в кровь, но все его усилия были напрасны. Клод затравленно огляделся вокруг и увидел, что цепи уходят под лёд, такой же зловеще чёрный, как и они. Вдруг по его поверхности пробежали толстые ослепительно белые трещины, сложившиеся в форму пятиконечной звезды. Фролло крепко прижал к себе Эсмеральду. В ту же секунду лёд проломился под ними. Вода сомкнулась над их головами. Цепи стремительно наматывались на невидимый вал, скрытый на дне, утаскивая их на глубину. Клод почувствовал, что захлёбывается.       Архидьякон закашлялся и дёрнулся, резко разорвав оковы кошмарного сна. Он попытался вскочить, но ноги подкосились, и он плашмя упал на спину. По счастью, под ним оказалась охапка соломы, смягчившая удар. Череп зазвенел, как надтреснутый колокол. Все суставы ломило и выкручивало, мышцы невыносимо ныли. Клоду показалось, что на нём нет живого места. Тело болело так, будто его протащили лошадьми по булыжникам мостовой от Королевских садов до мыса Террен. Он невнятно замычал, стискивая раскалывающуюся голову ладонями и зарываясь в солому, облепившую его насквозь мокрую одежду. Всё, чего ему хотелось, это снова провалиться в спасительное беспамятство.       — Гляди-ка, живой! Гони беляк, ты проспорил! — воскликнул звонкий молодой голос, больно полоснувший по ушам.       — Вот же чёртов нетопырь! — проворчал второй, неуловимо схожий с первым. — Клянусь памятью предков, он точно колдун! Не может обычный человек столько выпить и не издохнуть!       — Это вы, сопляки, не можете! Кишка тонка! — грубо рыкнул третий.       Клод попробовал открыть глаза. Веки казались отлитыми из свинца. Мучительно щурясь, он рискнул осмотреться. Первым его затянутому мутной пеленой взору предстал закопчённый до угольной черноты потолок и стены, завешанные разномастными клещами, молотками и прочими страшного вида инструментами, которые сделали бы честь арсеналу любого палача. В глубине помещения ярко пылала огромная печь, от которой расходились удушливые волны жара. Горящее в ней пламя переливалось всеми оттенками золота. Воздух зыбко дрожал, колыхаясь вокруг нависающих над ним тёмных фигур.       — Боже… Это ад… — простонал Клод, имея в виду не столько окружавшую его действительность, сколько собственное состояние.       Замечание было встречено ехидными смешками:       — Слыхали, братцы? Преподобный записал нас в сатанинскую свиту.       — Чур я — демон Сидрагазум!       — Это ещё почему?       — Дурень! Он же заставляет девиц плясать нагишом!       — Ну дела! Хотел бы и я быть таким демоном…       — Вот я сейчас задам вам обоим, бездельники! Чёртово семя! Мало вам того, что все девки в округе и так ваши!       — Завидуй молча, старый брюзга! Разве ж мы виноваты, что ты женился?       Окончательно придя в себя, Фролло без труда узнал сыновей египетского герцога. Двое младших стояли плечом к плечу, улыбаясь одновременно глумливо и сочувственно. Старший держал в руках пустое ведро, из которого очевидно только что от души окатил священника водой. Сам предводитель белых мавров восседал на трёхногом табурете у стены, взирая на скорчившегося на соломе Клода с невозмутимостью понтифика на святом престоле. Внезапно по телу прошла мучительная судорога, а в горле встал тошнотворный, прогорклый ком. Фролло крепко зажал себе рот, часто втягивая носом воздух. Силы Небесные, что за дрянь он пил? Заметив его метания, Матиас ловко подтолкнул к нему ногой пустую кадку из-под угля, и архидьякон немедленно свесился над ней, давая волю естественной реакции измученного тела. Старик ждал, пока пройдёт приступ.       — Кувшин с водой справа, — спокойно сказал он.       Священник благодарно кивнул и, нащупав сосуд, приложился к нему, жадно глотая. Вода стекала по его подбородку и струилась по шее, проливаясь на разорванную котту, покрытую сомнительными пятнами, напоминавшими засохшую кровь. Напившись, он отставил кувшин и внимательно посмотрел на старого цыгана.       — Как я здесь оказался? Что произошло?       Матиас прищурился, степенно поглаживая бороду.       — А что вы помните, ваше высокопреподобие?       Этот обыденный вопрос поставил Фролло в тупик. Он честно попытался восстановить картину предшествовавших его бесславному пробуждению событий, но это оказалось не так просто. В голове царил невообразимый кавардак, абсолютно ему несвойственный. Осколки мыслей сталкивались и громоздились друг на друга, словно льдины на вскрывшейся по весне реке. Однако приложив некоторое усилие, Клод вспомнил, что несколько дней провёл в метаниях, терзаясь выбором дальнейшего пути и строя планы — один подлее другого. Через его голову будто проходил отвратительный ядовитый дым, наполнявший мозг мстительными и жестокими мыслями. Он на коленях вымаливал у неё прощение, стелился и пресмыкался перед ней, как последнее ничтожество. А она даже не выслушала его, отшвырнув, точно паршивого пса. Нет, с него довольно унижений и смиренных просьб! Маленькая ведьма поплатится за свою спесь. Она не пожелала, чтобы он был её рабом, так он станет господином. Ей следовало убить его, пока был шанс. Бедная, милая глупышка, возомнившая, что может играть с ним на равных! Скоро она узнает, чем оборачивается непрошенная доброта. Чертовка, конечно же, никуда не уйдёт без своего ненаглядного египетского племени. А те уже не смогут так быстро сняться с места, как прежде. Сытая жизнь расхолаживает. Не так-то легко бросить налаженное дело, приносящее доход. Матиасу придётся повозиться с продажей кузницы и выплатой долга ростовщику. Скорей всего, девчонка затаится на это время где-нибудь подальше от людских глаз. Но выманить её из укрытия не составит особого труда. Достаточно будет обвинить столь любезную её сердцу цыганскую шайку в разграблении церковных святынь, отправив их прямиком в застенки Пти-Шатле. А после дождаться, когда она явится их вызволять, и применить печать. Что Клод терял? Всё и так уже рухнуло. Эсмеральда боится его и презирает сильней, чем когда-либо. На этот раз она точно попытается его убить. И попадёт в ловушку. Тогда он предложит ей выбор — подчиниться ему добровольно, оставшись собой, или же оказаться в его власти, как бездумная марионетка. Для того, чтобы склонить чашу весов в нужную ему сторону, можно пригрозить ещё и казнью всего египетского семейства. Абсолютно логичное и крайне действенное решение. Но в корне неверное.       Что он получит в лучшем случае? Глубоко несчастную, сломленную женщину, вынужденную терпеть постылую близость со своим тюремщиком и не скрывающую лютой ненависти к нему. В худшем в его руках окажется полностью послушный его желаниям бездушный инструмент, равно пригодный как для получения удовольствия, так и для покорения вершин власти. Ни то, ни другое не устраивало Клода. Он хотел получить обратно свою Эсмеральду — нежную, остроумную, любознательную, пылкую и смелую. Настоящую и живую. Он желал, чтобы в его доме вновь звучал серебристый смех и прекрасное пение. Желал любоваться грациозными, пленительными движениями её танца, предназначавшегося лишь ему. Он невыносимо скучал по их вечерам у камина. Священник хотел снова слушать её рассказы о дальних странствиях, необычных местах и удивительных людях. Хотел читать вместе с ней и, держа её ладонь, сжимающую перо, в своей, помогать выводить ровные строчки. Хотел, чтобы она приносила ему ужин, когда он допоздна работает в своём кабинете. Чтобы, присев на подлокотник его кресла, гладила по щеке и целовала в висок. Он желал ласкать её, доводя до взрывов восторга, и вспыхивать, словно порох, от её ласк, теряя голову в любовной лихорадке. Клод собирался во что бы то ни стало вернуть счастье, которое сам же разрушил. И для этого он был готов переступить через свою никчёмную гордость.       С тех пор каждый вечер, покончив с делами в соборе и переодевшись в мирское, он отправлялся исследовать заброшенные строения в предместьях Парижа, надеясь обнаружить её следы. Его особенно интересовали старые мельницы, разрушенные часовни и пришедшие в упадок особняки. В своих поисках архидьякон руководствовался ходившими в городе слухами о всяких странностях, происходивших в подобных местах. На третий день скитаний он наведался в замок Бисетр. Пропитавший всё вокруг запах гари убедил его в том, что он на правильном пути. Тщательно исследовав руины, Фролло обнаружил признаки сильного пожара в восточной башне. Почерневшие от копоти стены покрывали невероятно глубокие трещины, похожие на следы от когтей. Клод коснулся одной из них, рассёкшей большой гранитный блок надвое, с ужасом представляя, что удар подобной силы мог запросто разрубить человека пополам. Разворошив носком сапога густой слой пепла на полу, он нашёл застывшие потёки чистого золота, образовавшие причудливые узоры на разбитых плитах. Вспомнив о случившемся в келье, он вздрогнул, осознав, что это её слёзы. Священник сел на ступени разрушенной винтовой лестницы и принялся ждать. Лунный свет, струившийся сквозь проломленную крышу, напоминал ему тонкие серебряные нити, спускающиеся с веретена всесильной повелительницы судеб. Клод погрузился в оцепенение, балансируя на тонкой грани между сном и явью. В таком положении он провёл всю ночь, но Эсмеральда так и не появилась.       К рассвету Клод дошёл до крайней степени отчаяния. Бдение в проклятых развалинах привело его к страшному открытию. Он причинил Эсмеральде такую боль, что она больше не желала ни видеть его, ни слышать о нём. Он совершил нечто настолько омерзительное, что она брезговала даже убить его собственными руками. Всё на свете было кончено для него. Чуть пошатываясь от усталости, Фролло вышел из руин и спустился с холма, углубившись в поля. Некоторое время он бездумно бродил по окрестностям. Остановившись посреди какой-то деревушки, он опустился на траву, безучастно наблюдая, как крутятся крылья стоящей неподалёку мельницы, мальчишки-пастухи гонят стадо овец на пастбище, куры клюют зерно и ворошат мелкий кустарник, а чёрные жуки выползают греться на солнце у его ног. Но чем больше Клод смотрел на окружавший его идиллический пейзаж, тем сильнее разгоралась в его сердце безотчётная злоба. Вид размеренной сельской жизни причинял ему боль, усиливая контраст между ленивым спокойствием царившей вокруг пасторали и бушевавшей в его душе бурей страстей. Он вскочил на ноги и быстрым шагом направился в сторону аббатства Сен-Виктор, перерезавшего своим шиферным обелиском покатые очертания косогора.       Клод больше не замечал ничего, полностью погрузившись в собственные мысли. Он думал о том, сколь ничтожны оказались все его добродетели и как легко они пали под напором гордыни. Он всегда считал, что его способности и убеждения ставят его выше прочих. Но то, что мнилось ему сияющей вершиной благочестия, оказалось зловонной пропастью высокомерия. Клод был отвратителен самому себе. Ещё он думал о том, что даже обретя могущество, которое не снилось ни одному из земных владык, и став властелином мира, он бы не смог избежать самого страшного проклятья своей жизни — одиночества. Страх, раболепие и откровенная ненависть стали бы его постоянными спутниками. Владея несметными сокровищами и повелевая народами, он бы так и остался последним из нищих, ибо стоя на пороге вечности, не смог бы забрать с собой ничего кроме сожалений. Золото и почести всего лишь прах в глазах Его. Как Клод ответит Творцу на вопрос о том, что сделал с Его дарами? Как оправдается за то, что сотворил с самым прекрасным и чистым чувством, посланным ему небесами?       Так он добрался до ворот Сен-Виктор и вошёл в город, оказавшись в университетском квартале. Клод направился в сторону Сорбонны. Он хорошо помнил, что во времена его юности на каждой улочке, примыкавшей к Университету, располагалось огромное количество кабаков и трактиров. Сейчас их стало как будто даже больше. Священник свернул в первый попавшийся. Низко натянув капюшон плаща, чтобы скрыть лицо, он заказал бутылку вина. Он пил методично, совершенно не чувствуя вкуса. Когда бутылка опустела, Фролло поднялся из-за стола и отправился в следующий кабак, находящийся прямо напротив первого, где проделал то же самое. Он намеревался таким образом добраться до конца улицы. Она была длинной, но Клода это не остановило. С каждой выпитой кружкой он всё больше терял ощущение реальности. Но к этому он и стремился. Ebrietas est voluntaria insania. Он желал, чтобы в его голове не осталось ни одной здравой мысли, ни одного цельного понятия и твёрдого представления. В конце концов в его сознании сохранился только один образ, по красоте и лучезарности сравнимый лишь с утренней звездой — Эсмеральда, танцующая в перекрестье солнечных лучей. Всё остальное кануло во мрак.       Он шёл, сам не зная куда, петляя и путаясь в лабиринте старинных улиц. Встречавшиеся на его пути люди казались ему скопищем грешных душ, блуждающих в преддверии ада; их лица сливались в сплошную серую массу, колеблясь, точно подёрнутая рябью поверхность реки. Клод воспринимал окружающую действительность сквозь зыбкое марево, застилавшее помутившийся рассудок. Все краски и звуки переплелись и смешались, породив непередаваемый хаос. Архидьякон то и дело наталкивался на стены, шатался, оступался, но продолжал идти. Когда небо окрасилось в цвета сгущающихся сумерек, он наконец остановился и огляделся. Справа от него высился шпиц Сен-Сюльпис и три тонкие стрелы Сен-Жермен-де-Пре. Не желая попадаться на глаза страже аббатства, священник свернул на уединённую тропинку, проходившую между мельницей и больницей для прокажённых, и оказался на окраине Пре-о-Клер. Свалившись возле ограды Дье-Неф, он от всей души пожалел, что сейчас не зима, а ранняя осень. Ночи были совсем тёплыми и ему не грозило замёрзнуть насмерть, рухнув в канаву. В тот момент Фролло счёл такую постыдную кончину единственно приемлемой для себя. А ведь он всё время предостерегал от подобного Жеана. Найдя это стечение обстоятельств весьма забавным, Клод засмеялся холодным, язвительным смехом. О, если бы малыш Жанно видел своего строгого и праведного братца сейчас! Некоторое время он продвигался ползком, выдирая пучки травы и сбивая колени о подворачивавшиеся камни, но всё же нашёл в себе силы подняться. Он как мог отряхнул плащ и, стараясь держаться по возможности прямо, направился к Сене. Добравшись до неказистой пристани, Фролло заприметил одинокого лодочника и, молча сунув ему несколько монет неопределённого достоинства, недрогнувшей рукой указал в сторону Сите. Перевозчик оказался понятливым и без пререканий переправил его на противоположный берег, высадив на пустынной косе, тянувшейся параллельно островку Коровий перевоз.       Когда он удалился, Клод стоял с отсутствующим видом у самой воды, чуть покачиваясь, и глядел на загорающиеся за рекой огни. Очертания берега, чёрным копьём устремляющегося к горизонту, представлялись ему циклопическим сооружением, зажатым между небесами и водной гладью. Завороженный этим зрелищем, он побрёл вдоль реки, поминутно спотыкаясь и оскальзываясь. Силуэты дымовых труб, прихотливые изгибы кровель, шпиль аббатства Августинцев и обелиск Нельской башни представлялись ему странными барельефами, волей безумного архитектора украсившими стены непомерной колокольни чудовищного храма, одним своим видом призванного оскорбить Создателя. То была адская цитадель, чей фасад усеивали бесчисленные огни, казавшиеся горящими глазами голодных демонов. Эта картина одновременно ужасала и приводила в неописуемый, почти экстатический восторг. Клоду казалось, что он слышит зов дьявольских исчадий, их яростное шипение и хриплый вой, вырывающийся из оскаленных пастей. Он растянулся на сером песке, покрытом кашей из подгнивших водорослей, и зашёлся в приступе сатанинского хохота. Он смеялся до тех пор, пока тело не начало биться в конвульсиях. Надеясь прекратить нервный припадок, Клод царапал себе руки, но это больше не помогало. Тогда он вцепился зубами в запястье. Резкая боль и вкус крови несколько отрезвили его. Он долго лежал неподвижно, уставившись бессмысленным взглядом на лунный серп, сияющей дугой проглядывающий в разрыве облаков. Клод прозревал свою душу и ужасался бездне скрытых в ней пороков. В это мгновение он понял, что Эсмеральда никогда бы ему не покорилась. Она бы скорее умерла, чем смирилась с участью рабыни — слишком сильна была её воля. Клод мог лишь убить её, но не заставить подчиниться. И он бы пошёл на это без тени сомнения и доли раскаяния. Он предпочитал видеть ей мёртвой, нежели представлять в объятьях другого. Она не должна была достаться никому! Тогда Клод подумал, что вовсе не Эсмеральда, а он сам был настоящим демоном — алчным, властолюбивым чудовищем, заслуживающим вечного проклятья. И он снова рассмеялся. Наконец он поднялся и по привычке пошёл к Соборной площади, но на полпути резко свернул в сторону. Не следовало осквернять святое место своим присутствием. Он был не достоин ступить под своды дома Божьего. Хищно усмехнувшись, архидьякон отправился к пристани неподалёку от моста Менял. Сознание его окончательно окутала мгла.       Очнувшись от воспоминаний, Фролло мрачно взглянул на старого цыгана и сухо произнёс:       — В сущности, немного.       Матиас насмешливо хмыкнул:       — Оно и немудрено. Знаете, преподобный отец, если вы хотели свести счёты с жизнью, то выбрали для этого довольно изуверский способ. В конце концов можно было попросту удавиться и не подвергать себя лишним мучениям.       — О чём вы?       — О вашем визите во Двор чудес. Вы явились прямиком в кабак при дозорной башне. И, доложу вам, произвели фурор. Любезный кесарь арготинцев и епископ нищих, его величество король Алтынный восхищён вами, как собутыльником. Однако задирать его приближённых всё же не стоило. Благо мои парни оказались рядом и, заметив вас во время свалки, выволокли вон из этого вертепа от греха подальше.       — И совершенно напрасно, — холодно процедил Клод. — Я был ровно там, где мне и полагалось. Среди себе подобных.       Герцог укоризненно покачал головой:       — Вы не ведаете, о чём говорите. Быть растерзанным озверевшей толпой висельников — смерть, которой я бы не пожелал злейшему врагу. А вы спасли жизнь моему внуку. Я в неоплатном долгу перед вами.       — Вы можете уплатить его. Просто скажите мне, где Эсмеральда. Уверен, вы знаете.       Старик сурово нахмурился. Клод сорвался с места и подполз к нему, глядя совершенно шальными глазами.       — Где она? Она здесь? Ради всего святого, скажите! Я должен поговорить с ней. Должен сказать ей всё! Умоляю! Я сделаю, что хотите! Что угодно, только бы снова её увидеть!        Герцог пренебрежительно скривил губы:       — И что дальше? Надеетесь, что она проникнется зрелищем вашего ничтожества? Хотите, чтобы пожалела вас, как убогого, клянчащего подаяние на паперти? Где же ваша гордость? Вы желаете быть мужчиной или безвольным скотом?       Архидьякон презрительно усмехнулся:       — Я и есть скот. Трусливый и жестокий.       Матиас вздохнул:       — Мы ещё поговорим об этом. А сейчас ступайте на задний двор и умойтесь. Там есть бочка с чистой водой.       Повернувшись к сыновьям, возившимся у горна с металлическими заготовками, он обратился к младшему:       — Данко, помоги его высокопреподобию.       — Это лишнее, — резко оборвал его Клод и, опираясь о стену, встал. — Я справлюсь сам.       — Как пожелаете, — пожал плечами герцог.       Выбравшись во двор, Клод долго и с отменным рвением отмывался, морщась от холода. Поглядев на своё отражение, он криво ухмыльнулся. Насельники Двора чудес разукрасили его на славу. Придётся потрудиться, чтобы объяснить епископу, отчего его второй викарий выглядит так, будто принимал участие в битве при Франш-Конте. Впрочем, ему не обязательно представать перед прелатом лично. Можно просто отправить помощника с запиской и сказаться больным. В соборе хватает каноников для проведения служб, а заниматься работой с бумагами он может и не выходя из кельи. Но всё это пустые хлопоты. Сейчас важно совсем другое.       Вернувшись в кузницу, где уже вовсю кипела работа, Клод последовал за Матиасом в соседнее помещение. Цыган жестом пригласил его сесть за стол, а сам завозился с небольшим котелком, от которого поднимался пар, разливая его содержимое по глиняным кружкам. Одну из них он настойчиво сунул в руку Клоду.       — Пейте, вам надо прийти в себя.       Священник покорно отхлебнул неведомое зелье, оказавшееся терпким травяным настоем. Внезапно он с грохотом опустил кружку на стол, едва не разбив её, и горько покачал головой.       — Нет, она никогда меня не простит. Так ведь? Пусть я готов вырвать сердце из груди и упасть мёртвым к её ногам, она лишь засмеётся и просто переступит через моё тело. Она меня ненавидит.       Матиас прищурился и быстро, как кот хватающий зазевавшуюся мышь, с неожиданной для тощего, высохшего старика силой хлопнул архидьякона ладонью по лбу.        — Это ещё за что? — потирая звенящую от тяжёлой затрещины голову, возмутился Фролло, едва не упавший со скамьи от такого обращения.       — Ты глупый мальчишка, — назидательно произнёс герцог. — Понабрался учёности, дожил до седых волос, а не понимаешь простых вещей. Если бы она в самом деле тебя ненавидела, мы бы с тобой не говорили. Ты обидел её и обидел крепко. Неужели так трудно понять, что, если любишь женщину, не нужно пытаться её менять? Они этого не терпят.       — Я и не собирался, — резко возразил ему архидьякон.       — Других обмануть можно, но сам-то ты знаешь правду.       Клод взглянул на старика с мрачной решимостью.       — Строить замыслы и воплощать их в жизнь — не одно и то же. Не нужно приписывать мне того, что я не совершал. Я люблю её. И никогда бы не сделал ничего ей во вред. Я желаю лишь её счастья.       — И потому решил уподобить её остальным женщинам? Сделать слабой, вынудить искать у тебя защиты и покровительства. Ведь утратив силу, она станет послушной тебе во всём и будет вынуждена существовать на твоих условиях. Хороший дом, красивые наряды, властный, но обходительный мужчина — что ещё нужно для счастья? Многие девицы почли бы такой союз верхом мечтаний. Что же ты не выбрал себе одну из них? Тихую скромницу, склоняющуюся над молитвенником и не смеющую поднять глаза в твоём присутствии.       Клод молчал, сжимая кулаки. Матиас печально улыбнулся:       — Ты любишь играть с огнём, но тебе не нравится обжигаться. И вот ты разводишь костёр, а когда он разгорается слишком сильно, испугавшись, с размаху льёшь на него воду. А потом ещё и удивляешься, что он больше тебя не греет.       — Если я такой негодяй, почему вы не дали воровскому отребью меня прикончить? — едко заметил Фролло.       — Да потому, что ты единственный из всех смог сотворить чудо и заставил эту девочку по-настоящему ожить. Ты стал тем человеком, с которым ей оказалось не страшно снова быть собой. Ты дал ей то, в чём она нуждалась. Не слепое поклонение из страха и не бездумное восхищение, а понимание и заботу. Но то, что ты сделал после…       Тут старик сурово посмотрел на священника и отрывисто произнёс:       — Клянусь душой, за это я бы наплевал на долг чести и убил тебя, как бешеную собаку! Да только ей от этого легче точно не станет.       Клод упёрся локтями в столешницу и стиснул голову ладонями, с силой надавливая на виски. Герцог внимательно следил за ним. Оба молчали. Наконец архидьякон поднял голову и взглянул на цыгана.       — Кто она? Говори правду. Я устал от недомолвок.       — Дочь моей покойной сестры.       — Я спрашиваю не об этом. Кто она теперь?       — Всего лишь несчастное дитя, у которого отняли жизнь, — спокойно и твёрдо, как прописную истину, произнёс старик. — Что ты так смотришь? Мог бы догадаться и сам. Это не так уж и сложно.       — Я предполагал нечто подобное. Что именно с ней случилось?       — Сам как думаешь?       Фролло ударил кулаком по столу так, что стоявшая на нём посуда подпрыгнула.       — Я не хочу думать. Я хочу знать! Вам всем не приходило в голову, что стоило с самого начала рассказать мне всё, а не хранить загадочное молчание? Быть может, тогда я бы не совершил столько ошибок! И не причинил ей новой боли!       — По-твоему, нужны особые знания, чтобы не вредить людям, которыми дорожишь? — бесстрастно парировал герцог.       В комнате вновь повисло тяжёлое молчание. Цыган постучал пальцами по столу и, вздохнув, заговорил:       — Что ж… Слушай. Мой народ называет таких, как она, великими господами — владыками ночи. Все они когда-то были людьми. Людьми, принявшими страшную и мучительную смерть, но не пожелавшими смириться с ней.       — Иными словами, это грешные души, отвергшие Творца и подпавшие под власть дьявола, — заключил Фролло.       Матиас недобро усмехнулся в ответ на эти слова:       — Если твой творец допускает, чтобы с достойными людьми происходили подобные вещи, неудивительно, что на пороге гибели они взывают к его противнику. А он всегда рад принять отчаявшихся. Правда, его помощь имеет особую цену, которую придётся уплатить независимо от прежних убеждений. Великие господа очень могущественны, но даже им не всё подвластно. Есть вещи, с которыми они не могут совладать сами. И для этого берут в услужение людей, взамен обеспечивая им защиту и покровительство. Мой род не стал исключением. Нашим хозяином был господарь Валахии, кровь от крови Дракона. Настоящее чудовище, истреблявшее людей сотнями и способствовавшее смерти тысяч. Однако во время битвы за город с войском повелителя османов он спас моего деда и всю его семью, когда вражеские солдаты заперли их в горящей кузнице. Господин очень любил хорошие клинки, а дед и его братья были большими мастерами. С тех пор все мы принадлежали ему, словно вещи, которыми он пользовался по своему усмотрению. Чаще господин бывал великодушен и щедр. Но в гневе делался невероятно жесток. Всех людей он делил на полезных и ничтожных. И горе было тому, кто переставал приносить пользу. Из верного слуги он становился добычей. Три поколения моей семьи делали для него то, чем нельзя гордиться. Мы крали для него. И мы убивали.       — Но как вы освободились?       Старик некоторое время молчал, окидывая священника изучающим взглядом, но наконец ответил:       — Мне помог твой собрат. Он тоже был отмечен силами неба. Его призвал венгерский воевода, чтобы уничтожить моего господина. А тот послал моего отца, моих братьев и меня избавиться от священника. Поклялся пламенем преисподней, что отпустит нас на свободу, если мы выполним его приказ. Если же попробуем сговориться с попом, он растерзает всех, кто нам дорог. Дело казалось безнадёжным, но что нам оставалось? Мы рискнули, бились яростно, но проиграли. Солдаты воеводы убили всех, а меня тяжело ранили. Хотели добить, но священник им не позволил. Он сам возился со мной, врачевал мои раны. И разговаривал. Много разговаривал. Он оказался хорошим человеком. Я до сих пор не понимаю, что он разглядел во мне. Я должен был казаться ему ничтожным прихвостнем нечистого, презренным вором и убийцей. Да я и был убийцей, пусть и не по своей воле. Но он отнёсся ко мне с состраданием. Единственный из всех. Постепенно я рассказал ему всё о себе. И о приказе господина. Тогда он спросил, любил ли я. Я ответил, что и сейчас люблю. Свою мать, свою сестру и… свою невесту. И что пойду на всё ради них. Я обязан либо выполнить волю господина, либо погибнуть пытаясь. Но он уверил меня, что есть другой путь.       Матиас сухо откашлялся и потёр перечёркнутое рваным шрамом горло. Отхлебнув настоя, он продолжил:       — Священник пытался уговорить воеводу пощадить меня, но тот остался непреклонен и приказал меня казнить. Отрубить голову и, насадив её на кол, выставить на крепостной стене. Чтобы люди видели, какая участь ожидает тех, кто служит дьяволу. Той же ночью священник вывел меня из замка. И провёл через топь к границе княжества. Он сказал, что я и моя семья теперь свободны, потому что он больше не вернётся обратно и не станет помогать воеводе. Я спросил его, почему. Он ответил, что смертельно устал защищать тех, кто несёт в себе больше зла, чем порождения тьмы, которые он призван истреблять. А ещё сказал, что любовь — единственное, что действительно ценно в этой жизни, ибо она и есть истинное воплощение бога. И тот, кто предал её, не заслуживает прощения. Потому выходит, что он гораздо больший грешник, чем я. Ведь свою он уничтожил. Но надеется искупить вину, последовав за ней. Быть может, там они наконец будут вместе.       — Что с ним стало? — спросил Клод, уже понимая, что знает ответ.       — Он утопился в трясине, — жёстко произнёс герцог и, горько усмехнувшись, добавил: — Когда человек идёт против своей природы, ничем хорошим это не заканчивается. Ты и сам это знаешь.       — Так что мне делать?       — Мне откуда знать? Я всего лишь старый мошенник, болтающий всякую чушь о звёздах. А ты великий учёный муж. Вот и думай, как всё исправить. Только знай, что одними словами делу не поможешь. Женщинам нужны поступки.       При этих словах Клод вскинулся, озираясь вокруг. Матиас смотрел на него с лёгкой насмешкой.       — Что-то ищете, ваше высокопреподобие?       — Да, дьявол побери! У меня была сумка. Где она?       Цыган молча поднялся и подошёл к большому сундуку в углу комнаты. Откинув крышку, он достал кожаную торбу и положил её на стол перед священником.       — Вы в неё заглядывали? — подозрительно спросил Фролло.       Матиас ответил ему уничижительным взглядом. Клод отстегнул застёжки и, достав гримуар, положил на стол перед герцогом. Старик побледнел и резко изменился в лице. Он смотрел на книгу со смесью ужаса, восхищения и недоверия.       — Не думал, что увижу его снова, — наконец сказал он. — Как странно устроен мир!       — Вы видели эту рукопись раньше? — удивился Клод.       — Да. Я бы узнал её из сотен тысяч. Она принадлежала человеку, о котором я тебе рассказал. Он сам отдал её мне, сказав, что я могу выручить за неё большие деньги. И моя семья будет жить в достатке. Только предостерёг, чтобы я не отдавал её господину, объяснив, что это его сильно разозлит, потому что использовать её он не сможет, как бы ни пытался — она написана не для подобных ему. Когда Владыка поймёт это, он жестоко меня накажет. Я мало что понял из слов священника, потому что был молод и глуп. Но из чувства долга сделал, как он велел. Когда мы с семьёй оказались в Толедо, я продал книгу одному знаменитому старьёвщику. Заломил несусветную цену, но тот купил, не торгуясь. На эти деньги я и открыл кузницу. Никогда не устану удивляться прихотям судьбы!       Клод решительно пододвинул к нему гримуар.       — Отдайте ей. Пусть сожжёт, если хочет.       — Ты уверен? — серьёзно спросил Матиас. — Ты понимаешь, от чего отказываешься?       — Вполне, — так же серьёзно ответил Клод. — Передайте, что я собираюсь остаться верным принесённым ей клятвам. Я нарушил обещание и готов ответить за это. Ей не нужно бояться. Я её больше не побеспокою. Я хочу, чтобы она была свободна и счастлива. В чём бы это счастье ни заключалось.       Он поднялся из-за стола и, сняв висевший на крючке плащ, накинул его на плечи.       — Она может прийти на площадь завтра утром и убедиться, что я не солгал, — спокойно произнёс он и вышел из комнаты.       Хлопнула дверь. Герцог некоторое время сидел за столом в глубокой задумчивости, поглаживая чёрный переплёт. Наконец решившись, он осторожно взял книгу и отправился вместе с ней на второй этаж, с кряхтением взбираясь по узкой лесенке, скрывавшейся в глубине дома. Очутившись наверху, он прошёл по коридору к самой дальней комнате и настойчиво постучал в запертую дверь.       — Открывай, маленькая ехидна. Есть разговор.       Дверь сразу же распахнулась. На пороге стояла Эсмеральда, одетая в алую рубаху с широкими рукавами, расшитую золотой нитью, чёрный корсаж, такого же цвета шоссы и высокие охотничьи сапоги. Её волосы были заплетены в косы и перехвачены тонким серебряным обручем на лбу. Она посторонилась, впуская Матиаса внутрь.       — Входи, старый лис. Надеюсь, ты пришёл сказать, что нашёл покупателя на кузницу. Нам нужно как можно скорей выплатить ссуду и убраться восвояси.       Она вернулась к небольшому столику и, усевшись на табурет, принялась ловко подсчитывать монеты, складывая их аккуратными башенками, весело поблескивающими в свете масляной лампы. Старый цыган некоторое время наблюдал за её слаженной работой.       — Для такого дела ты могла бы и пожертвовать пару слезинок, — непринуждённо заметил он.       Девушка недовольно сморщила нос.       — Я уже не раз говорила тебе, что мы не будем расплачиваться моим золотом. Ты не хуже меня знаешь, что оно проклято. Я не хочу, чтобы пострадали невинные люди. И я не могу плакать, когда тебе заблагорассудится!       — А мне-то казалось, что ты только это и делаешь в последнее время.       Эсмеральда раздражённо поджала губы:       — Так ты за этим пришёл? Утешать меня? Премного благодарна, баро, но я в этом не нуждаюсь.       Она сердито отвернулась и снова взялась считать монеты.       — Я говорил с твоим попом, — совершенно буднично обронил Матиас.       Руки Эсмеральды заметно дрогнули, но она не прекратила своего занятия и не произнесла ни слова. Герцог продолжил:       — Выглядит он откровенно паршиво, если тебе интересно.       Девушка оторвалась от расчётов и яростно сверкнула глазами.       — С чего бы? — с нескрываемой злостью бросила она. — Это ты тащишь в дом всякую падаль, потому что тебе вздумалось поглядеть, как она разлагается и смердит.       Матиас с уверенностью бывалого переговорщика терпеливо ждал, пока неукротимое любопытство его племянницы наконец возобладает над гневом. И ожидание увенчалось успехом. Девушка повернулась к нему и поинтересовалась с язвительной усмешкой:       — И с чем же он пожаловал? О, дай-ка угадаю — с угрозами перевешать и отправить на костёр весь табор, если я немедля не приползу к нему на коленях, целуя следы его башмаков! Я права, так ведь?       Герцог тактично промолчал. Эсмеральда вскочила на ноги, опрокинув табурет, и хлопнула ладонью по столу — монеты подпрыгнули и со звоном посыпались на пол, раскатывась по доскам.       — Ну разумеется! С чем бы ещё явился этот гнусный лицемер? — горячась, воскликнула она. — Клянусь могилой матери, мир не видел более скользкого, отвратительного, лживого и подлого…       Матиас прервал готовое сорваться с губ племянницы проклятие, бросив гримуар прямо перед ней жестом уличного факира, являющего взыскательной публике свой лучший трюк. Девушка вздрогнула, едва не подпрыгнув на месте от неожиданности.       — Это ещё что?       — Возьми да погляди, — спокойно сказал цыган.       Эсмеральда с опаской потянулась к фолианту и, взявшись кончиками пальцев за край переплёта, будто за гнилую головешку, раскрыла его. Первой оказалась та самая вырванная страница, что послужила причиной всех её нынешних бед. Девушка с ненавистью отшвырнула от себя страшную рукопись и попятилась, брезгливо отряхивая руки.       — Откуда у тебя эта мерзость?       — От её хозяина. Это жест доброй воли. И доказательство его преданности тебе.       Эсмеральда шумно выдохнула и грозно поглядела на герцога.       — Я считала, что ты умней, дядя, — холодно промолвила она. — Неужели ты не понимаешь, что это ловушка? Что мешало ему переписать все нужные заклятья, чтобы воспользоваться ими, когда представится удобный случай? Он хочет выманить меня. Хочет владеть мной!       Цыган устало вздохнул:       — Не хочет. Он тебя отпускает. И даёт слово исполнить данное тебе обещание. Так что можешь оставить сборы. Он нас больше не потревожит.       Эсмеральда упрямо тряхнула головой:       — Это неправда! Я не верю! Разве ты не знаешь, что он хотел сделать со мной?       — Я понимаю твою ярость. Злоумышлять против любимого — подло. Так же подло, как и судить человека за то, чего он не совершал. Значение имеют не мысли, но поступки, — сказал герцог, указывая на книгу. — Помни об этом.       Девушка прикусила губу и резко отвернулась. Матиас глубоко вздохнул и терпеливо произнёс:       — Слушай меня внимательно, дочь моя. Ибо я вверяю тебе великую мудрость, способную вместить все книги притчей царя Соломона, трактаты Ибн Рушда и учение Заратустры. Ступай и примирись со своим попом. Человеческая жизнь коротка и часто обрывается самым неожиданным образом. Радуйся и будь счастливой, пока можешь. У тебя впереди будет целая вечность для скорби. И хорошо, если эту вечность будут скрашивать светлые воспоминания. Так что поторопись и реши, нужен ли тебе этот окаянный, пока он не решил всё сам за вас обоих. Времени у тебя мало. Если я всё правильно понял, то сегодня ночью будет уже поздно.       Он бесшумно вышел, аккуратно притворив за собой дверь и оставив Эсмеральду наедине с её мыслями.