𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 19

***

      Клод стоял на вершине высокого холма. Небо слепило его пронзительной синевой, подёрнутой лёгкими хлопьями облаков. Вокруг колосилась сочная ярко-зелёная трава и струился тонкий аромат полевых цветов. Тропинка, стелившаяся у его ног, уводила вниз по крутому склону. Клод стал спускаться. У подножия холма раскинулась апельсиновая роща, пронизанная золотыми стрелами солнечных лучей, проникавших сквозь ажурный покров листвы. Деревья нависали над ручьём, который вился искристой лентой у самых корней. Над излучиной рос раскидистый дуб, приютивший под сенью своей густой кроны нескольких человек. Мальчик лет семи сидел, прислонившись к стволу, и читал книгу. У него были иссиня-чёрные густые волосы, вьющиеся крупными кольцами, и профиль греческого бога. Другой мальчик, которому было года три, такой же темноволосый и кудрявый, беззаботно носился по кромке воды, распугивая разноцветных стрекоз и ярких бабочек, искавших благословенной прохлады в жаркий летний полдень. Клод невольно улыбнулся — озорник напомнил ему маленького Жеана, точно так же резвившегося на берегу Бьевра. С первого взгляда становилось понятно, что дети были братьями — так схожи оказались их утончённые черты, отмеченные особой, небесной гармонией. Старший время от времени хмурился и, с явной неохотой отрываясь от чтения, бросал укоризненные взгляды на младшего, когда тот, увлёкшись игрой, поднимал тучу брызг. За этой сценой следила совсем юная женщина, столь прекрасная, что сам Господь предпочёл бы её Деве Марии и сделал матерью своего сына. Она держала на руках младенца — крохотную девочку в нежно-голубом платьице, украшенном искусной золотой вышивкой. Очаровательная малышка перебирала пухлыми пальчиками блестящие смоляные волосы матери, заплетённые в пышную косу, перевитую жемчужными нитями. Поцеловав дочь в румяную щёчку, красавица грациозно закружилась, чертя причудливые узоры на смятой траве своими лёгкими ножками. Кроха засмеялась. Сердце Клода защемило от нежности.       — Эсмеральда… — тихо позвал он, и девушка стремительно обернулась, одаривая его тёплым взглядом изумрудных глаз и лучезарной улыбкой. Мальчишки последовали её примеру. Младший выбрался из ручья и побежал к священнику, радостно крича: «Папа!».       Клод уже шагнул к сыну, раскрывая объятья, но внезапно налетевший порыв ураганного ветра швырнул песок и сухие листья ему в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. Когда Фролло открыл глаза, он вздрогнул, испуганно озираясь вокруг. Эсмеральда и дети бесследно исчезли. Пропали апельсиновая роща, раскидистый дуб и звонкий ручей. Небо нависало над ним багровым куполом. Рваные чёрные тучи, сотканные из непроницаемого мрака, клубились над горизонтом. Иногда их пронизывали пурпурные молнии. Вокруг расстилалась выжженная пустыня. Ветер гнал ржавый песок, сметая его в огромные барханы. Ничего не понимая, Клод двинулся вперёд. При каждом его шаге раздавался сухой, тошнотворный хруст. Он посмотрел под ноги и ужаснулся — из-под песка проступали человеческие останки. Плотно подогнанные друг к другу черепа с чёрными провалами пустых глазниц образовывали отвратительное подобие мостовой. Фролло заметался в круговерти внезапно разразившейся песчаной бури. Кровавый песок залеплял ему глаза, нос и рот, не давая вздохнуть. Клод заслонился полой плаща и пошёл наугад. Он не знал, куда идёт. Ему просто хотелось убраться подальше от этого страшного места. Вдруг он заметил знакомые силуэты — из алого смерча восставали две башни, казавшиеся сказочными исполинами.       Преисполнившись надежды, Фролло поспешил к Собору Богоматери, как к единственному оплоту разума посреди господствовавшего кругом безумия. Центральная розетка пламенела всеми оттенками красного. Весь фасад, от ступеней паперти до острого шпиля, ощетинившегося многочисленными выступами, словно иглами, озаряло инфернальное сияние, придававшее храму особое, зловещее величие. Каждая фигурная деталь, будь то резной трилистник, статуя французского короля или украшенный изображением горгульи водосточный желоб, казалась архидьякону до боли знакомой и в то же время абсолютно чуждой. Во всём строении было нечто извращённое, вопиюще неправильное. Собор казался отражением самого себя, тысячекратно раздробленным, искажённым и преломлённым в осколках разбитого вдребезги зеркала. Чем больше Фролло смотрел на него, тем сильнее ощущал беспричинный страх. Он смутно сознавал, что однажды с ним происходило нечто подобное, но тогда образы были более расплывчатыми, смазанными, подёрнутыми туманом.       Вдруг он заметил, что барельефы, покрывавшие собор, шевелятся. Бесчисленные изваяния демонов и химер оживали на глазах. Чудовищные пасти скалились в глумливых улыбках, кожистые крылья оглушительно хлопали, когти высекали искры, монструозные тела извивались, ловко переползая по балюстрадам. Вся эта уродливая, копошащаяся масса порождений тьмы в едином порыве ринулась вниз, устремляясь к нему, чтобы растерзать. В довершение его злоключений раструбы водосточных труб внезапно залились леденящим кровь воем и извергли жгучие потоки расплавленного золота, стекающего по фасаду огненными водопадами. Пытаясь избежать мучительной гибели, Клод метнулся под портал Страшного Суда и изо всех сил рванул тяжёлую створку двери. К его несказанному облегчению она поддалась. Священник вбежал в храм и, вжавшись спиной в одну из колонн, сполз на пол. Некоторое время он сидел так, не способный думать ни о чём. Он чувствовал, что если сейчас попытается осмыслить увиденное, то рискует повредиться рассудком, а для того, чтобы выбраться из ловушки, ему нужно было сохранять хладнокровие. В груди мучительно жгло. Клод пытался отдышаться, но воздуха всё равно не хватало. Наконец, успокоившись, он поднялся и осмотрелся.       В храме было темно и тихо. Ничто не напоминало о творящейся снаружи огненной свистопляске и облепивших собор адских исчадьях, идущих на приступ святой обители. Высокие окна хоров оказались завешены траурными полотнами. Взошла луна. Её сияние, проникавшее сквозь стрельчатые верхушки, заливало церковь мертвенным лиловато-сизым светом. Клод отправился в боковой придел, где за чащей романских столбов виднелся робкий красноватый отблеск. Это была лампада, постоянно освещавшая молитвенник Собора Богоматери, укрытый проволочной сеткой. Этот слабый огонёк был подобен спасительному маяку, и Фролло устремился к нему. Он припал к священной книге, надеясь обнаружить в ней опору и утешение. Но вместо привычного, вызубренного наизусть текста на странице был выведен вопрос: «Желаешь жить?».       Клод отшатнулся. Надпись истаяла и вместо неё возникла другая: «Желаешь власти? Богатства? Бессмертия?». Фролло охватил озноб. Колени у него подогнулись, и он упал на плиты, уткнувшись в них пылающим лбом. Он хотел молиться, но не мог произнести ни слова. Его губы беззвучно шевелились, отчаянно взвывая к Господу, но ответом ему оставалась зловещая тишина. Он понимал, что обречён. Стоит ему только сделать шаг за пределы собора, как дьявольские создания накинутся и разорвут его. Ему придётся остаться здесь, блуждая одиноким безмолвным призраком среди равнодушных ликов святых, каясь и вымаливая прощение. Но он готов был принять даже такой исход, только бы не отдаться во власть дьявола. Клод поднял усталый взгляд на статую Пречистой Девы, но вместо неё увидел другую — прекрасную юную цыганку, воздевшую над головой изящные руки, сжимающие бубен. Даже облечённая в холодный мрамор, она источала живое тепло. Безупречные черты были исполнены нежности, на губах застыла робкая улыбка. Его грешная страсть, его сладостная одержимость и горькое счастье… Единственное искушение, которому он был бессилен противостоять. Опустив глаза в книгу, Клод прочёл: «Желаешь вернуть её?». Сердце било в набат. Мысли путались. Архидьякон знал, что, согласившись, окончательно лишится возможности спасти свою душу. Но многого ли стоило это спасение, если он навсегда потеряет Эсмеральду? Она — проклятое создание, отпавшее от Бога. Ей никогда не войти в Царствие Его, значит, и ему нет нужды туда стремиться. Фролло едва заметно кивнул. Надпись снова изменилась. Теперь она гласила: «Иди и смотри».       Клод послушно поднялся и, так как ему было страшно, взял с собой лампаду, как единственный символ чего-то знакомого, оставшегося от прежней жизни. Это было кощунство, но для него уже не имела значения подобная мелочь. В церкви начали загораться свечи, указывая ему направление. Следуя за подрагивающими огоньками, Фролло, словно в трансе, побрёл в сторону алтаря. Он шёл по центральному нефу, туда, где раньше блистал большой серебряный крест. Но теперь его не было. Как не было и самого алтаря. Вместо него на возвышении стоял чёрный трон.       Приглядевшись, Клод увидел, что вокруг тянутся неисчислимые серебристые нити, холодно мерцающие в слабых отблесках пламени. По мере его приближения нити утолщались, сплетаясь в гигантскую паутину, центр которой занимал жуткий престол. К ужасу Клода он не был пуст. На нём восседало отвратительное существо, походившее разом и на человека, и на паука. Демон был облачён в чудовищное подобие воронёного миланского доспеха, состоящего из чёрных хитиновых пластин. У него был мощный плечевой пояс с раздвоенными ключицами и шесть покрытых огромными шипами когтистых рук. Четыре пары рубиновых глаз бесстрастно разглядывали Клода. Лампада выпала из непроизвольно разжавшихся пальцев и с грохотом покатилась по плитам. Архидьякон оцепенел. Он хотел бежать, но не мог. Всё тело будто обратилось в камень. Казалось, мрамор плит медленно обволакивает его, сливаясь с его плотью, сковывая и поглощая её. Клод ощущал, что собственная тяжесть непреодолима. Не двигался и демон. Не имея иного выбора, Фролло принялся рассматривать ужасное создание. Страх постепенно уступил место любопытству. Демон тоже смотрел на него с явным интересом, растянув в надменной ухмылке углы рта, похожего на щель, пересекавшую угольно-чёрное лицо от уха до уха. Нижняя челюсть при этом разошлась в стороны ровно посередине, как это обыкновенно бывает у пауков, готовящихся вцепиться в жертву своими отвратительными крючками. При всей омерзительности его облика было в нём и нечто внушающее уважительный трепет. Стараясь разглядеть чудовище получше, священник чуть подался вперёд. Адское отродье зашевелилось на своём троне, сделав схожее движение ему навстречу. Клод отпрянул, и демон сделал то же самое. Подобное поведение показалось архидьякону довольно странным, ведь хозяину этого места было незачем опасаться беспомощного пленника, полностью находящегося в его власти. Раздумывая над этим, он рассеянно склонил голову к плечу. Демон в точности повторил этот жест. Клод похолодел. Он осторожно опустил руки — ладони коснулись гранитных подлокотников. Фролло взглянул вниз и криво усмехнулся, увидев неестественно длинные пальцы, оканчивающиеся похожими на стилеты когтями. Он сжал и разжал кулак, загипнотизированный игрой света на гладких пластинах брони, полностью покрывающей кисть, и режущей кромке лезвий. Увлечённый своим открытием, Клод слегка стиснул подлокотник и без труда отломил внушительный кусок гранита, раскрошив его в пыль. Недурно! Он легко поднялся с трона, с наслаждением ощущая небывалую мощь и абсолютную неуязвимость своего нового тела. Он довольно рассмеялся, и смех этот, многократно отражённый от церковных сводов, звучал словно оглушительный скрежет проржавевшего от крови железа в пыточных застенках. Огромное зеркало, простиравшееся от пола до вершины алтарной апсиды, завибрировало и треснуло, осыпав его градом осколков, не причинивших ему ни малейшего вреда.       Окна храма зазвенели и лопнули. Полчища бесов, до того кишевших снаружи, хлынули внутрь, желая расправиться с дерзко укрывшейся от них грешной душой. Однако все они тотчас оказались пойманными в чудовищные тенета, опутавшие весь собор. Мгновение назад грозные и неумолимые, гнусные порождения бездны бились в серебристых силках, словно ничтожные мошки, и обречённо скулили, предчувствуя неминуемую расправу. Клод простёр все три пары рук, ощущая на кончиках пальцев каждую из сотен тысяч нитей, и резко потянул их вниз, как кукловод, играющий крестовинами марионеток. В тот же миг свирепые твари всех форм и размеров подобострастно пали ниц перед ним. Усмехнувшись, Клод направился к центральным вратам, безжалостно ступая по извивающимся и дрожащим чудовищам, устилавшим его путь своими телами. Вот то, к чему он стремился всегда! Безграничное могущество. Он больше не станет униженно ждать милостей судьбы — отныне он не слепец, безропотно следующий за путеводной нитью, но хозяин веретена. Он сам пойдёт и возьмёт всё, что сочтёт нужным, не считаясь ни с кем. Вся его прежняя жизнь была посвящена чему угодно, но только не исполнению его собственных желаний. Он будто и не жил вовсе. Навеки погребённые мечты, разбитые надежды и бесконечная усталость — вот всё, что он получил в награду за своё самоотречение. Сколько бы он ни делал для других, этого никогда не бывало достаточно, чтобы заслужить их расположение. Всё принималось как должное. Будто ему это ничего не стоило. Те, о ком он заботился, в кого вкладывал своё время, силы и душу, взяв от него всё, что только возможно, без сожалений оставили его. Словно он был чем-то незначительным, вроде разбитой склянки, измятого клочка пергамента или сломанного пера. Разве это справедливо? Нет, отныне справедливостью будет именоваться то, что он сам провозгласит таковой. Он вернётся и наконец получит всё, что причитается ему по праву! Всё, к чему обязывали его ум, его умения и его воля. Он уже давно исчерпал все fas человеческого познания и был готов к тому, чтобы проникнуть в nefas. Теперь, когда он больше не скован постылыми рамками материального и бессильной смертной оболочкой, мир склонится перед ним. Да, он вернётся, но вовсе не к тем, из-за кого был брошен умирать в страшных муках на дне реки. О, он никогда не забудет, как вдыхал проклятую мутную воду вместо воздуха, исходя кровавой пеной! Его вдруг осенило, что он в мельчайших подробностях помнит свою смерть, но не в состоянии вспомнить лица тех, кто был так дорог ему при жизни. Да и стоило ли? Они ведь с радостью приняли его жертву и забыли о нём. Странным было и то, что он сам толком не помнил себя. Он без труда ориентировался в самых разных областях знаний — от канонического права до медицины — мог без запинки процитировать целые разделы из «Chirurgia Magna» Ги де Шолиака и весь свод капитулярий Карла Великого, но совершенно не представлял, чем занимался всего несколько дней назад. Он не помнил, кем был. Не помнил даже собственного имени. Впрочем, так ли это важно? Подданным положено обращаться к своему повелителю не иначе, как «властелин».       Все его чувства разом остыли, оставив лишь кристально ясный, холодный разум. Ни печали, ни ревности, ни отчаяния. Это ли не счастье? Демон предвкушал грядущий триумф и упивался картинами хаоса, который посеет на земле. Он придёт, чтобы наполнить реки кровью, обратить в прах великие города и поставить на колени целые народы. Пусть мир поразят нескончаемые войны, голод и мор. Люди давно обесценили то, что даровано им Творцом. Они пали так низко, что дерзают осквернять Его храмы и убивать Его слуг, не опасаясь последствий. Они заслуживают кары. Только невыносимые страдания способны очистить их гнилые души. Он принесёт им избавление от скверны тягостных заблуждений и освободит из плена ничтожных иллюзий. Спасутся лишь достойные. Они создадут новый, истинно разумный и справедливый мир, который он возглавит.       Демон почти добрался до врат, ведя в поводу прочих бесов — правитель не должен являться без свиты. Створки чуть подались, медленно распахиваясь. Его цель была близка. Однако оставалось некое смутное ощущение, не дававшее ему покоя, тревожившее и бередившее его мёртвое, заледеневшее сердце. Это был бледный фантом — робкий отголосок полустёртого воспоминания. Он метался среди тлена и мрака, словно случайный солнечный луч, чудом прорвавшийся внутрь наглухо замурованного склепа. Он сиял, свиваясь в тонкую золотую нить. Эта нить пламенным росчерком протянулась сквозь всё его существо и обвила сердце, вновь пробуждая в нём возмутительные чувства. И демон ухватился за неё, собираясь вырвать, тем самым уничтожая последнюю глупую привязанность, преграждавшую ему путь к вожделенной власти. Он дёрнул за нить, но та не поддалась. Демон рассерженно зашипел и удвоил усилия. Даже сквозь нерушимую броню он чувствовал жар этой тонкой, но невероятно прочной струны, звеневшей от напряжения в его когтях при каждом новом рывке. Несмотря на глухое раздражение от досадной помехи, он невольно залюбовался огненными переливами, вспоминая, что уже видел их раньше. Но тогда они вспыхивали в иссиня-чёрных волосах, разметавшихся по хрупким смуглым плечам в неистовом вращении танца.       Демон позволил себе последовать за этим образом, с каждым мгновением всё больше пленяясь его непревзойдённым изяществом и дивной красотой. Он видел гибкое, изумительно стройное девичье тело, легко скользящее в потоках ослепительного света. Юная красавица танцевала перед собором, и её синяя юбка, расшитая блёстками, сияла и искрилась, словно усыпанный звёздами ночной небосвод. Её точёные руки, перехваченные медными кольцами браслетов, очерчивали контуры соблазнительных бёдер и, на мгновение сплетаясь на тонкой талии, поднимались к высокой груди. Покорённый и околдованный, демон алчным взором вбирал совершенство этого эфемерного существа. В девушке было столько жизни, столько страсти! Она вся была будто соткана из языков неукротимого пламени. И в то же время её окружал ореол непорочной чистоты. Словно ребёнок, забавляющийся игрой во взрослого, она не отдавала себе отчёта в том, как пьянит и смущает разум её пляска. Такая откровенность могла быть либо следствием крайней развращённости, либо свидетельством абсолютной невинности. Демон жаждал заполучить эту ожившую грёзу. Противоречивые желания разрывали его. Ему хотелось заключить чаровницу в смертельные объятья и жестоко овладеть ею, одновременно вкушая нежную плоть и выпивая все соки. А в следующее мгновение он уже мечтал повергнуть к стопам прекрасной богини весь мир и позволить ей попирать его, как последнего из рабов. Один её благосклонный взгляд был для него дороже всех великих таинств. Только бы она не оттолкнула, сжалилась и разрешила быть подле неё! Он метался от дикой злобы к благоговейному восторгу. Хотел терзать и мучить её за то, что она посеяла в нем сомнение в правильности избранного пути. И тут же содрогался от чудовищности этих намерений, готовый преклоняться перед ней и защищать её до последнего вздоха. Он бредил шёлком её золотистой кожи и голубыми жилками на её запястьях, представляя себе картины самого бесчеловечного насилия и самой утончённой нежности. Девушка попеременно казалась ему то святой, то блудницей, то посланницей ада, то вестницей небес. Но кем бы она ни была, он твёрдо знал лишь одно — ему больше не нужна жизнь вечная, если он не сможет разделить её с ней.        И он тайно следовал за красавицей, подстерегая её во тьме кривых улиц, как вор, наблюдая и не решаясь подступиться. Он сам не понимал, отчего медлит, не желая прибегнуть к испытанному веками средству, чтобы избавиться от наваждения. С каждой новой встречей он всё больше очаровывался, убеждаясь в её безусловной добродетели. Дочь отверженного племени, жалкая бродяжка и нищая цыганка, она была благородней, чем любая наследница знатного рода. Демон пребывал в смятении. Что-то надломилось в нём. Угар его нечестивых помыслов рассеялся перед сиянием её душевного совершенства. Она показала ему, что в мире есть место не только лжи, стяжательству, чревоугодию, похоти, зависти и тщеславию. Что на свете существует неподдельное бескорыстие, преданность и сострадание. Демона влекло к ней неодолимо. Он чувствовал, что ей одной под силу помочь ему выбраться из ледяной мглы отчаяния, в которую он вверг себя сам. Он прекрасно понимал всю тщету своих притязаний. Такой, как он, был не способен внушить ничего, кроме ужаса и отвращения. Она же светилась божественной красотой и непревзойдённой кротостью. О, если бы она сказала ему хоть одно доброе слово! Одно единственное слово, нет, не любви, но прощения... Он бы немедленно отдал ей свою власть, свои сокровища и свой престол. И умер счастливым в пыли у её ног.       Нить, выходящая из его груди, резко натянулась и вспыхнула, тлея точно сухой трут. Он поднял голову и увидел, что другой её конец сжимает тонкая рука его неприступной возлюбленной. Она стояла у самых врат, спиной к нему. Демон нерешительно потянулся к чудесному миражу. Ощутив его движение, девушка обернулась. Он замер перед ней, покорно ожидая приговора. Цыганка напряжённо рассматривала его. Демон с невыразимой тоской ждал, что она испугается и убежит прочь. Он был средоточием мерзости и порока. Ничто не могло тронуть её в существе столь ненавистном. Но он ошибся. В следующее мгновение красавица храбро шагнула ему навстречу и доверчиво прильнула, ничуть не страшась жутких шипов и когтей. Она бестрепетно прижималась бархатной щекой к его покрытой доспехом груди. Демон был сражён. Свершилось чудо — светлейший из ангелов сошёл в ад ради презреннейшего из грешников. Она принимала его со всей надменной холодностью, бешеной ревностью и горьким разочарованием, что источили его душу. Она знала все его слабости и прощала их. Демон бережно провёл ладонью по её волосам. Возлюбленная нежно взглянула на него и, улыбнувшись, рассыпалась облаком золотых искр. Нить перегорела.       — Эсмеральда… — едва слышно произнёс он и это имя разом разорвало оковы забвения.       Клод вцепился в собственное тело, срывая с себя проклятый хитиновый панцирь. Презрев боль, он яростно царапал и ломал пластины. Кровь струилась по чёрному доспеху, заливая соборные плиты. Бесы окружили его, издавая яростное ворчание, но всё ещё не решаясь приблизиться. А он бился в агонии, выпутываясь из адской брони и липких нитей вездесущей паутины. Эсмеральда ждала его! Теперь Клод знал это. И был обязан вернуться к ней. Но не таким. Иначе чудесное видение их безмятежной жизни так и не станет явью. Не будет долгих бесед и нежных объятий под апельсиновыми деревьями на берегу ручья. Их дети никогда не родятся. Он погрязнет в бесконечной жажде смерти, и чёрная пропасть безумия поглотит его. Доспех понемногу поддавался и наконец его последний обломок упал на пол. Едва дыша от ран, Клод стоял на коленях в нескольких шагах от двери. Позади себя он слышал голодное рычание и угрожающий цокот когтей. Дьявольские твари приближались. Клод встал, бесстрашно глядя на подступающих чудовищ.       — Nam et si ambulavero in valle umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es, — ровным голосом произнёс он.       Собор залил свет. Демоны взвыли, без следа сгорая в его потоках. Храм преобразился. Стрельчатые своды купались в мягком сиянии. Раздался колокольный звон. Витражи переливались и сияли в лучах восходящего солнца. Розетка центрального портала излучала мягкое свечение. Улыбнувшись, Клод с лёгким сердцем толкнул тяжёлую створку и вышел. Он точно знал, что сделал верный выбор.       Первый вдох был мучительным. Клод зашёлся в приступе выворачивающего наизнанку кашля. По его телу волнами проходили судороги, грудь будто рвали клещами. Пытка всё длилась, а он так устал. Ему хотелось только покоя. Едва он успел освоиться с этой мыслью, как почувствовал нежные прикосновения маленьких горячих рук к своей мокрой холодной коже. Звонкий мелодичный голос настойчиво звал его по имени:       — Клод! Клод! Дыши, прошу тебя! Только дыши!       Фролло слабо пошевелился и еле слышно произнёс:       — Ангел…       Послышался серебристый смех, и возлюбленная приникла к нему, покрывая его лицо страстными поцелуями. Клод попытался протянуть к ней руку, но тело его совершенно не слушалось.       — Любовь моя, моё сердце… мой нежный, мой единственный, — сбивчиво шептала Эсмеральда, продолжая осыпать его ласками. — Никогда тебя не отпущу! Никогда, слышишь?        Клод блаженствовал. Ради таких признаний стоило умереть. Господь Милосердный, как восхитительна жизнь! И пусть воздух насквозь пропах дымом пожарища, тиной и гнильём, но он вдыхал его, как фимиам. Перепачканные смолой и рыбьей чешуёй доски причала казались ему пуховой периной. Фролло с обожанием смотрел на свою чародейку. С разметавшимися кудрями, в разорванной одежде и заплаканная, она была прекрасна, словно восход на горе Фавор. Он обнял её. Разбитая голова и сломанные рёбра горели огнём, но это нисколько не умаляло его счастья. Эсмеральда взяла его за руку и, коснувшись губами ладони, прижала её к своей щеке.       — Бедный мой... Совсем продрог. О, какие ледяные руки! Тише-тише, не двигайся. Сейчас я тебя согрею.       — Ты пришла за мной, — шептал Клод в перерывах между поцелуями. — Ты всё-таки пришла…       Эсмеральда тяжело вздохнула:       — А как иначе, несносный человек? Не оставлять же тебя на милость твоего всеблагого бездельника, чёрт бы его, мерзавца, побрал!       — Не богохульствуй, — мягко укорил её Клод.       Непокорная колдунья легко прикусила его ухо и в тон ему отозвалась:       — Не поучай.       Фролло слабо улыбнулся в ответ и зарылся носом в чёрное облако её растрёпанных локонов. Хрупкое миниатюрное тело девушки источало приятный жар, притуплявший боль. Эсмеральда гладила его по щеке. Клод повернул голову и поцеловал её ладонь.       — Прости меня. Я виноват перед тобой.       — И ты меня прости, — серьёзно сказала она. — Я должна рассказать тебе кое-что. Это очень важно.       — После, любовь моя, — возразил архидьякон, лаская её плечи. — Всё после...       Девушка поцеловала его в висок и отстранилась. Он удивлённо посмотрел на неё.       — Куда ты?       — Всё будет хорошо, — успокоила его Эсмеральда, осторожно укладывая обратно на причал. — Я скоро. Надо вернуть долг. Ни о чём не беспокойся. Клянусь, мы больше не расстанемся.       Он хотел потянуться следом, поймать её, не давая исчезнуть, но обессиленно поник, проваливаясь в зыбкое, полусознательное состояние. Доски причала прогнулись и скорбно всхлипнули под чьими-то тяжёлыми шагами. В следующий миг Клода сгребли в медвежьи объятья, от чего он снова закашлялся. С другой стороны в него немедленно вцепилась ещё одна пара рук и звонкий мальчишеский голос, который не раз перебивал почтенных лекторов Сорбонны язвительными насмешками, воскликнул:       — Да что ты творишь, обезьяна горбатая! Ты же его удавишь! Убери свои ручищи! Клод! Клод, открой глаза! Скажи что-нибудь! Да пусти же ты, харя одноглазая! Ему дышать нечем!       Квазимодо отозвался гортанным ворчанием:       — Уйди! Ты виноват! Всё из-за тебя!       — Дети мои, не ссорьтесь, — счёл своим долгом прекратить перебранку архидьякон и наконец посмотрел на обоих. Они сидели рядом, склонившись над ним и едва не сталкиваясь головами, всклокоченные и испуганные, как выпавшие из гнезда совята. Нет, напрасно он сокрушался, что из него дрянной воспитатель. Мальчишки выросли славные, пусть и не особо почтительные, зато очень преданные.       Звонарь помог ему сесть, осторожно придерживая, а Жеан старательно укутал в тёплый шерстяной плащ, что оказалось весьма кстати, поскольку Клода уже основательно трясло — ночь выдалась довольно прохладная и не располагала к купаниям на свежем воздухе. Фролло заметил стоявших возле дымящихся остатков хижины цыган, но той, которую он так отчаянно искал, среди них не было. Школяр нетерпеливо теребил архидьякона за плечо и, захлёбываясь восхищением, тараторил:       — Ну ты, братец, и хитрый чёрт! Отхватил себе цыганскую королеву и мне ни слова! Это же огонь, а не девка! Красива, как Венера, и грозна, как Минерва. Весь Двор чудес подняла, чтоб тебя найти. Да она была как маршал Жиэ при осаде Понтуаза! Христос и Магомет! Вот тебе и хрупкая плясунья! Гром и молния, вот это дело! Раз всё братство Арго за нас, эти выродки поплатятся. Теперь-то проходимец Жако пожалеет, что не удавился кишками матери в её утробе!       Внезапно тишину ночи разорвали жуткие, совершенно невыносимые вопли. Так могли кричать только люди, которых четвертуют. Жеан и цыгане вскинулись, Квазимодо инстинктивно последовал их примеру, свирепо оглядываясь по сторонам.       — Он уже жалеет, — спокойно произнёс Клод.