𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 20

***

      Испытания последних дней сказались на здоровье Клода не лучшим образом. Последствия полученных увечий давали о себе знать головокружением, тошнотой и резкими вспышками боли, от которой темнело в глазах. Ночь, проведённая в сыром погребе, и утопление в холодной воде тоже внесли свою лепту. Его ощутимо лихорадило. Первое время он больше спал, чем бодрствовал. Измученное тело требовало своё, желая восполнить силы. Эсмеральда сама ухаживала за Клодом, решительно отгоняя прочих помощников. Квазимодо смиренно принял такое положение дел и беспрекословно выполнял все указания цыганки, таская дрова для камина и воду из колодца. Жеан сперва попробовал возмутиться заведёнными порядками, но очень скоро осознал недальновидность подобного поведения и, будучи юношей далеко неглупым, без возражений ходил в аптеку за нужными ингредиентами для снадобий. Лишним поводом к повиновению строптивого школяра послужила дружба, завязавшаяся между Изабо и Эсмеральдой. Девушки быстро обнаружили между собой много общего и, занимаясь домашними делами, часто болтали и смеялись, отпуская беззлобные шутки в адрес избранников. Становилось ясно, что мужчинам в этом доме оставалось только послушание, иначе они рисковали оказаться отлучёнными от всех благ семейного очага. Сам Клод безоговорочно одобрял мягкий диктат возлюбленной. Ему была приятна её забота. Под его руководством она делала ему перевязки, туго стягивая торс бинтами, чтобы рёбра срослись правильно, смазывала раны заживляющим бальзамом и готовила лекарственные смеси.       — Горе моё, тысяча несчастий, — ласково приговаривала Эсмеральда, бережно намыливая его, пока он сидел в пахнущей целебными травами воде, откинув голову на покрытый простынёй борт бадьи, и довольно щурился. — На кого ты похож! Весь в шрамах, будто тамплиер, сражавшийся под стенами Иерусалима. Куда это годится? Ты же клирик, а не рыцарь!       Клод только усмехнулся:       — Мне казалось, тебе нравятся рыцари. Храбрые и стойкие. И непременно вооружённые шпагой.       Девушка вздохнула и, наклонившись, нежно поцеловала его в лоб.       — Мне нравишься ты, глупый. А храбрость и стойкость не зависят от умения резать людей, как скот.       — Отрадно, что ты так считаешь. Потому что фехтовальщик из меня весьма посредственный.       В зелёных глазах Эсмеральды мелькнули лукавые искры.       — Ну почему же? Ты так ловко обходился с ножом в тот вечер у сводни. О, это было неподражаемо! Ты выскочил из чулана, как чёрт, которого окатили святой водой!       Фролло скривился от досады:       — Силы Небесные! Я уже тысячу раз попросил прощения. Неужели ты будешь вспоминать мне эту жалкую выходку до конца жизни?       Колдунья задорно рассмеялась:       — Конечно, буду! По-моему, превосходная история. Прямо как у того итальянца про Паоло и Франческу.       — Не вижу сходства, — мрачно процедил Клод, чувствуя, как пылают щёки — ему претило это завуалированное сравнение с ревнивым мужем-рогоносцем.       Эсмеральда обняла его за шею и коснулась губами кончика его носа.       — Отчего же? Разве ты забыл, как они вместе читали? — невинно спросила она. — Так трогательно! Совсем как мы с тобой.       — Пожалуй, с этим я соглашусь, — благосклонно произнёс Клод и невозмутимо добавил: — За поцелуй.       Девушка весело фыркнула:       — Развратник!       — И по чьей же милости? — притягивая прекрасную смуглянку к себе, осведомился Фролло.       Впрочем, дальше поцелуев дело не продвигалось. Он трезво оценивал своё нынешнее состояние и, как бы ему ни хотелось предаться пламенной страсти, приходилось довольствоваться робкой нежностью. И в этом была особая прелесть. Каждый вечер Клод заключал возлюбленную в объятья и спокойно засыпал, ощущая как её тело поглощает мучающий его жар.       — Ты хотела рассказать мне нечто важное, — в полузабытьи шептал он.       — Обязательно расскажу. Но позже, — отирая струящийся по его горящему лбу пот, терпеливо отвечала она. — Сначала ты должен поправиться.       Клод находил это объяснение вполне разумным и ни на чём не настаивал. Всему своё время. Вновь обретённое счастье казалось ему невероятно хрупким, словно редкой красоты сосуд из тончайшего цветного стекла — довольно было одного неловкого движения, чтобы он разбился вдребезги. И Фролло терпеливо ждал. Эсмеральда должна была сама решить, достоин ли он её доверия. Он был счастлив уже тем, что она его простила. Её присутствие было для него лучшим лекарством. Рядом с ней он забывал о боли. Его больше не мучили кошмары. В своих снах он снова возвращался на берег ручья, где играли их дети. Клод не знал, какие испытания уготованы им судьбой, но был абсолютно уверен, что вместе они справятся с чем угодно. Будущее, пусть и неопределённое, впервые рисовалось ему светлыми красками. Об этом он и решил поговорить в первый же день после своего чудесного воскрешения, сообщив опешившему Жеану, что отныне он является единственным наследником фамилии Фролло.       — То есть, ты хочешь, чтобы я объявил тебя мёртвым? — недоверчиво спросил школяр, до того с несказанным изумлением выслушавший напутствия старшего брата.       — Всё верно. Эти мерзавцы, да смилуется Господь над их грешными душами, сами того не желая, подсказали мне выход из сложившегося положения. Ты ведь понимаешь, что это лучшее решение из всех возможных.       — Я совершенно ничего не понимаю! — в сердцах воскликнул Жеан, нервно ероша волосы. — Уж прости, но у меня голова идёт кругом от твоих объяснений. За один день я узнаю о тебе столько нового, сколько не знал за всю жизнь! А, главное, я не понимаю, что мешает тебе продолжать жить, как раньше?       Клод поглядел на брата строго и вместе с тем сочувственно.       — Прежде всего, моя совесть. Я устал притворяться, Жанно. Перед людьми, перед Богом и перед самим собой. Я больше не желаю разыгрывать из себя сурового пастыря, ревностно соблюдающего все обеты, и не намерен являться к любимой женщине под покровом ночи, как грабитель, обрекая её на постыдную участь содержанки. С меня довольно лицемерия. Я хочу дать ей всё, что только может дать мужчина. Хочу открыто назвать своей женой, хочу, чтобы все вокруг знали, что она принадлежит мне, а я ей. Пусть наши дети и не унаследуют мою настоящую фамилию, но бастардами они не будут.       Жеан неуверенно покачал головой.       — Клод, это всё, конечно, очень благородно, но к чему такие сложности? — осторожно начал он. — Подложные бумаги на чужое имя, бегство в другую страну, в полную неизвестность… Пресвятая Дева, я не могу поверить, что слышу это от тебя! Как ты собираешься там устроиться? И на что, если всё имущество ты завещаешь мне и Квазимодо?       — Положим, не всё, — заметил теперь уже бывший архидьякон. — Ты ведь не станешь возражать, если я оставлю за собой часть прибыли от аптеки? Разумеется, лишь на первое время, пока мы не устроимся на новом месте. В последующем все доходы с вычетом платы за покровительство будут принадлежать тебе. Соответствующее распоряжение для управляющего хранится вместе с моим завещанием.       Школяр усмехнулся:       — Предусмотрителен и дотошен во всём. Как обычно.       — Невозможно предусмотреть всё. Как ни старайся. Судьба всегда найдёт, чем удивить.        — Знаю, можешь не продолжать. Aνάνκη, — махнул рукой Жеан.       — Нет. Скорее, Καιρός, — вздохнул Клод и с непривычной робостью добавил: — Ты осуждаешь меня?       — С ума сошёл, старый дуралей? — горячо возмутился юноша. — Как я могу, после всего, что ты сделал для меня? Или ты собирался быть нам с Квазимодо наседкой до конца своих дней? Так брось эти глупые мысли немедленно! Хвала Создателю, мы с одноглазой горгульей уже не младенцы и как-нибудь справимся сами. Обещаю, что буду приглядывать за ним. А он за мной. Даже не вздумай отказываться из-за нас! Клянусь душой, я не хочу, чтоб ты помер в своей продуваемой всеми ветрами колдовской конуре в компании реторт, погрызенных мышами пергаментов и очередной сметы для епископа. Ты заслуживаешь лучшего. Однажды ты дал мне по-настоящему хороший совет, сказав, что нельзя отрицать свои чувства. Я тебе его возвращаю.       Клод прижался лбом к кудрявой голове брата.       — Спасибо.       — К твоим услугам, — хмыкнул школяр и обнял его.        Клод прислушивался к частому дыханию Жеана, подозрительно похожему на упорно сдерживаемые всхлипы, вспоминая, как впервые взял беззащитного голубоглазого кроху на руки, как сам укачивал его бессонными ночами и отпаивал отваром фенхеля, когда малыш мучился коликами. Он помнил его первые шаги и первые слова, первые шалости, успехи и неудачи, будто всё это случилось совсем недавно. Как же быстро летит время! Мальчик вырос и стал молодым мужчиной. Нужно просто принять это и отпустить его во взрослую жизнь.       Жеан спохватился и спешно вывернулся из его рук, преувеличенно бодрым голосом сообщив:       — Ладно, хорошего понемногу. А то распустили сопли, как вот это сырое полено на каминной решётке. Мне ещё нужно нанести визит его преосвященству и с видом неутолимой скорби поведать о твоей безвременной и страшной кончине.       — Только ради всего святого, не перестарайся. Веди себя сдержанно.       Лицо Жеана приняло особо хитрое выражение, не сулившее ничего хорошего.       — Ну уж нет! Я буду безутешен. Ведь я потерял единственного брата! О, я буду кататься по полу, бить себя в грудь и посыпать голову пеплом, вопия о своём горе. Это будет плач Андромахи по Гектору. Слёзы прольются полноводной рекой. Для такого дела я выклянчу у Изабо лук позлее и хорошенько натру им глаза перед входом в Епископский дворец.       — Жоаннес! — сурово одёрнул его Клод. — Всё очень серьёзно. Тебе должны поверить. Прошу, прекрати паясничать. Иначе я всё-таки возьмусь за розгу.       Бесёнок прищёлкнул пальцами и, подобрав с постели брата одно из одеял, проворно замотался в него, как в тогу.       — Циник, сухарь и тиран! Разве я паясничаю? Я готовлюсь представить великую трагедию в духе Эсхила. О мой несчастный брат, бесследно канувший в пучине тёмных вод! Зачем оставил ты меня на растерзанье суровым будням, кредиторам и нужде жестокой?       Метко брошенная в лицо подушка и пылающий гневом взгляд Клода были ему ответом. Жеан невозмутимо отряхнул приставшие к золотистым локонам гусиные перья.       — Твоя цыганочка и правда святая, раз польстилась на такого нудного старого злыдня.       Одним духом выпалив эту тираду, школяр горностаем метнулся к двери и, чудом разминувшись с летящей ему вслед второй подушкой, унёсся вниз по лестнице, заливаясь смехом. Клод, скрипя зубами, сполз с постели и, кренясь на сторону, как моряк на палубе угодившего в шторм судна, кое-как собрал метательные снаряды. Пристроив их на прежнее место, он забрался обратно и нырнул под одеяло, страдая от сильного беспокойства и острой головной боли. Но все его опасения оказались напрасными. Жеан блестяще справился со своей задачей, умудрившись не только стрясти с епископа денег на отпевание мнимого усопшего, но и добиться прощения оставшейся части выплат за лен — Луи де Бомон мог позволить себе подобную щедрость, учитывая незначительность суммы.       — Спешу сообщить, что тебе даже выделят почётное место на монастырском кладбище и поставят великолепное гранитное надгробие — задаток каменщику я уже отдал, — торжественно объявил маленький прохвост. — С кантором и органистом я тоже договорился. Церемония обещает быть пышной. Притащится весь парижский клир. Держу пари, что отец Жан напьётся на радостях, как последняя свинья. Да что там! Напьются все каноники в соборе. А после непременно пойдут к девкам. Luxuriosa res vinum et tumultuosa ebrietas. Вот будет зрелище! По такому поводу я заказал себе и горбатому пугалу траурные камзолы у лучшего портного на Суконной улице. К чему мелочиться? Клянусь всеми святыми, тебя отпоют не хуже, чем архиепископа Реймсского. Ну же, приободрись!       Клод только тяжко вздохнул, уже в который раз поражаясь ловкости и бесстыдству юного пройдохи. Но оно и к лучшему — хорошему адвокату положено быть именно таким.       В доме на улице Тиршап постепенно готовились к отъезду. Клод уже чувствовал себя намного лучше, хотя до полного выздоровления было ещё далеко. Документы были готовы. Оставалось только покончить с некоторыми условностями касательно наследства и можно было отправляться в путь вместе с частью табора — старший племянник герцога всё же решил откочевать в Италию, помня о том, как щедра и прекрасна эта напоённая солнцем земля. Нужно было успеть выехать до того, как зарядят затяжные осенние дожди. К счастью, октябрь выдался тёплым и можно было не спешить. В один из вечеров Клод и Эсмеральда наконец остались в доме одни. Квазимодо вернулся на колокольню, а Жеан и Изабо должны были прийти только утром. Эсмеральда помогала Клоду перебирать книги, которые он хотел взять с собой.       — Ты до сих пор не ответила на мой вопрос, — вдруг заметил Фролло, отложив в сторону том Авиценны.       — На какой? — рассеянно спросила цыганка, укладывая в сундук одно из сочинений Галена.       — Ты станешь моей женой?       Эсмеральда вспыхнула и смущённо потупилась, нервно разглаживая на коленях подол сорочки.       — К чему эти условности? Нам ведь и так хорошо.       Клод смотрел на неё тяжёлым вопрошающим взглядом.       — Безусловно. Но я хочу получить прямой ответ. Да или нет?       Она смутилась ещё больше и, прикусив губу, быстро отвернулась. Он истолковал это как отказ и, резко поднявшись с места, отошёл к окну. Неосторожное движение отозвалось уколом боли в подреберье, но Фролло было плевать. Самоуверенный болван! С чего он решил, что она желает этого так же, как он? Чем он заслужил подобную честь? Клод опёрся на подоконник и закрыл глаза. Спустя мгновение он почувствовал, как гибкое девичье тело прижимается к его спине и две тонкие ручки обнимают его.       — Прости, — мягко сказала она, поглаживая его по груди. — Я не хотела тебя обидеть. Просто… На такой, как я, нельзя жениться. Это грех в глазах твоего бога.       — Грех скрывать свою любовь как худшее из преступлений. Что мне сделать, чтобы ты согласилась? Ты по-прежнему боишься меня? Боишься, что я снова совершу подлость? Хочешь, мы заключим новый договор? Ты сама назначишь условия, а я приму их без всяких возражений.       Эсмеральда молчала. Клод перехватил её ручку, нежно гладя изящные пальчики, и, поднеся её к губам, принялся покрывать поцелуями.       — Всё будет, как ты пожелаешь, моя повелительница, — горячо прошептал он. — Приказывай мне, владей мной. Я — твой смиренный слуга, твой верный раб. Даже участь бессловесной вещи я приму как величайшее благо.       Эсмеральда высвободила ладонь и строго оборвала его:       — Нет! Мне не нужен ни раб, ни господин. Только мужчина. Тот самый мужчина, который не испугался смерти и нырнул за мной в омут. Мужчина, осмелившийся полюбить чудовище.       — Ты не чудовище, — твёрдо произнёс Фролло.       Она горько вздохнула и, поцеловав его между лопаток, отступила. Клод услышал едва различимый шорох.       — Обернись. Только медленно.       Он подчинился и замер, поражённый зрелищем дивной красоты и неповторимого изящества. Она стала выше ростом, кожа её излучала мягкое свечение, напоминая розовый мрамор с вкраплениями золотых прожилок. Волосы свободно струились чёрными волнами. Длинные стройные ноги на уровне щиколоток плавно переходили в подобие птичьих лап, покрытых сверкающей обсидиановой чешуёй. Гибкая антрацитовая плеть хвоста с острым костяным наростом в форме пики подрагивала, чертя узоры на досках из морёного дуба. Голову венчали золотые рога, казавшиеся венком цезаря в её пышных кудрях. Огромные крылья цвета ночного неба простирались за её спиной. Перья отливали глубокой синевой, словно поверхность чёрного оникса, купающегося в сиянии солнечных лучей. Весь облик химеры был так невыразимо, изумительно и волнующе гармоничен, так ослепителен и полон соблазна, что вызывал не ужас, но восторг. На неё хотелось смотреть с восхищением и поклоняться ей, превознося эту опасную, дикую, фантастическую красоту, не имеющую себе равных. Это была Астарта, сошедшая с пьедестала вавилонского храма — всемогущая властительница, дарующая наслаждение одной рукой и отнимающая жизнь другой.       — Ты великолепна! — с придыханием произнёс Фролло.       Эсмеральда недоверчиво прищурила обрамлённые чёрным бархатом ресниц изумрудные глаза с золотыми зрачками. Она искала ложь в его словах, малейшее проявление фальши, но он был искренен, и она это почувствовала.       — Всё ещё хочешь знать правду? — спросила девушка.       Клод приблизился к ней и, протянув руку, погладил по щеке, невесомо касаясь идеальной золотисто-персиковой кожи.       — Я и так её знаю. Ты — женщина, которую я люблю. Иных знаний мне не требуется.       Эсмеральда осторожно положила ладони ему на плечи и, чуть приподнявшись, поцеловала. Клод непроизвольно вздрогнул, когда её клыки случайно оцарапали его язык, и тут же ощутил, как она поспешно отстраняется. Он настойчиво притянул её к себе.       — Не нужно. Я не боюсь.       — Я боюсь. Не хочу навредить тебе, — просто сказала она, глядя на него с тревогой и нежностью.       Фролло покачал головой:       — Ты не навредишь. Я верю тебе больше, чем самому себе. Мой ангел мрака… Свет моей жизни…       Эсмеральда дотронулась губами до его виска и горько произнесла:       — Помоги мне небо, ты совсем сумасшедший.       Клод положил ладонь на её шею и, слегка сжав её, заставил запрокинуть голову.       — Увы, — ответил он, завладевая её нежным ртом.       Они любили друг друга жарко и чувственно, со сладким надрывом. Клод с упоением гладил чёрные крылья, проводя ладонью по сверкающим перьям, и ласкал изящный изгиб спины, перебирая фигурные костяные пластины, протянувшиеся вдоль её позвоночника. Он трепетал от восхитительной смеси опасности и вожделения, когда чувствовал, как кончики её когтей едва касались его, щекоча кожу. Он целовал тонкие пальцы, переходящие в лезвия, скользя губами вдоль смертоносного острия. Аромат роз и сандала кружил голову, втекая волнующим дурманом в лёгкие, вкус её кожи отзывался медовой сладостью на языке. Ему казалось, что он любит саму ночь и та раскрывает ему свои сумрачные объятья, обволакивая томной негой, переходящей в страстное безумие. Их тела сплетались и расплетались в рваном ритме, словно языки пламени. Эсмеральда изводила его откровенными ласками, не позволяя овладеть собой. Красавица крепко прижимала его к постели, не давая подняться, и осыпала поцелуями, быстрыми, как змеиные укусы. Чуть покачиваясь, она плавно опускалась на него, нежно тёрлась о напряжённый член и тут же отстранялась. Клод яростно рычал и метался под ней, порываясь отплатить своей прекрасной истязательнице той же монетой, заставив её стонать и выкрикивать его имя, умоляя подарить желанное избавление. Своенравная чародейка дразнила его. Она словно намеренно испытывала его терпение и вынуждала преступить опасную грань, прибегнув к силе. Но Клод подавлял недостойные порывы. Эсмеральда вовсе не желала унизить его. Её поведение не было попыткой избалованной гордячки утвердить своё превосходство. Это был способ скрыть собственную уязвимость перед ним, уловка ранимой, испуганной девочки, спрятавшейся за образом властной госпожи, чтобы избежать душевной боли. Теперь Клод это понимал. И с наслаждением исполнял роль добычи, позволяя возлюбленной в полной мере ощутить ту пьянящую власть, что ведома каждому охотнику, наконец заполучившему долгожданный трофей. Её удовольствие служило ему лучшей наградой, многократно увеличивая его собственное.       Игра продолжилась, становясь более изощрённой и пылкой. Её губы прокладывали извилистые тропы на его разгорячённой коже, спускаясь обжигающими поцелуями от шеи до паха, а язык жадно скользил по его возмутившейся плоти, оставляя на ней тонкие слюдяные нити слюны. Фролло изнывал от напряжения, едва сдерживаясь. Почувствовав это, Эсмеральда без промедления приникла к нему, полностью вверяя себя его воле. Позабыв о едва заживших ранах, Клод с силой насаживал на себя обожаемую колдунью, судорожно выдыхая между глубокими толчками. У него захватывало дух при виде того, как она дрожит и, сильно прогнувшись в спине, распахивает крылья, через мгновение укрывая их обоих чёрным шелестящим пологом. Он тёрся лицом о нежные груди, припадал алчным ртом к соскам, облизывал и слегка покусывал их, срывая с губ возлюбленной громкие стоны блаженства. Он погружался в жаркое средоточие её женского естества, чувствуя сводящую с ума пульсацию сочащегося тягучей влагой лона. Клод испытывал абсолютный восторг от ощущения, что владеет чистым воплощением стихии огня — первопричиной и истоком вселенной. Он словно сам становился сопричастен таинству творения, придавая форму чувству, навеки связавшему их души, позволяя ему воплотиться в жизнь, взяв лучшее от них обоих. От одной мысли об этом он плавился, точно амальгама в раскалённом тигле. И снова впивался в губы Эсмеральды, выпивая жар её дыхания, желая напитаться им, впустить в себя, подменяя кровь лавой. Она льнула к нему, терзаясь желанием обнять и не смея из страха ранить. Чёрные когти скребли изголовье кровати, оставляя глубокие борозды. Волосы взметались шёлковым шлейфом, когда она запрокидывала голову, подставляя шею под его исступлённые поцелуи. Задыхаясь от низкого, рвущего горло хриплого стона, впиваясь в смуглые бёдра, расчерченные золотом, до онемения в пальцах, Клод с неистовством обречённого снова и снова пронзал трепещущее в его руках восхитительное создание. Ему казалось, что если он хоть на секунду прекратит ласкать её, то умрёт. В следующий миг Эсмеральда выгнулась с криком и золотое пламя окутало её тело, растекаясь волнами от распростёртых крыльев. И Клод совершенно потерял себя, канув в омут эйфории. Его мир вспыхнул ярче тысячи солнц и осыпался пеплом вместе с угасающим сознанием.       Он очнулся от бережных касаний и нежных поцелуев, призванных не разжечь адский костёр страстей, но погасить его. Клод обнял Эсмеральду, успевшую принять человеческий облик.       — Как ты? — взволнованно спросила она, гладя его по голове.       — Великолепно, — улыбнулся он и, взяв её за руку, переплёл их пальцы.       Эсмеральда порывисто прижалась к нему.       — Прости меня. Умоляю, прости! Я не должна была… Это было…       Клод не дал ей договорить, приложив палец к её губам, и решительно произнёс:       — Прекрасно. Тебе не за что извиняться. Ты сделала меня счастливым. Я люблю тебя.       — А я тебя, — тихо отозвалась она, скромно отводя взгляд.       Искупавшись, они устроились у большого камина в главной зале, бросив подушки и одеяла прямо на ковёр — сил, чтобы подняться наверх, не осталось. Клод сам предложил Эсмеральде свою кровь, но она отказалась.       — Я хочу попросить тебя о другом, — серьёзно сказала она. — Ты давно служишь священником и, наверное, за это время принял тысячи исповедей. Пожалуйста, прими и мою.       Клод растерялся, но быстро овладел собой и осторожно спросил:       — Ты уверена, что хочешь этого?       Эсмеральда кивнула:       — Всем сердцем. С чего мне начать?       — С чего пожелаешь.       Она вдруг раскраснелась и прижалась к его груди, смущённо водя по ней тонким пальчиком и теребя завязки его камизы.       — Разве демон может покаяться?       Клод приподнял её личико за подбородок и коснулся губ лёгким поцелуем.       — Покаяться может любой. Господь смотрит в души и взвешивает сердца. Искренность — единственная плата, которую Он приемлет. А остальное выдумали отцы Церкви, чтобы убедить людей в том, что только брошенные на поднос для подаяний монеты способны открыть врата в Рай. Но без истинного раскаяния не будет и прощения. Пороки так и останутся пороками, даже если облечь их в оправу из чистого золота и спрятать под престольный покров. Просто будь честна и этого довольно.       Она долго молчала, всё так же прижимаясь к нему, словно искала защиты. Фролло не торопил её, давая время собраться с мыслями.       — Ты, конечно, давно понял, что я не всегда была такой, как сейчас, — наконец произнесла девушка. — Я вовсе не дочь дьявола. И уж точно не падший ангел. Я даже не цыганка. Всего лишь сирота, никогда не знавшая своих настоящих родителей. София, родная сестра Матиаса, вырастившая меня как дочь, перед смертью призналась, что после гибели её собственного дитя, она украла меня у матери, которая торговала своим телом на улицах Реймса. Но я не злилась, я была благодарна ей. Какое будущее ожидало дочь гулящей девки? Стать забавой для всякого отребья и окончить свои дни в каком-нибудь притоне? Благодарю покорно! Нет, я была счастлива, кочуя с табором. Цыгане считали меня сестрой, научили заботиться о себе и зарабатывать на хлеб. Мы жили бедно, но дружно. Лучшей семьи нельзя было и представить. Но я родилась под несчастливой звездой, определившей мою незавидную участь.       Клод не перебивал её, лишь время от времени гладил волосы и нежно сжимал ладонь. Ободрённая его тёплым взглядом, девушка продолжала:        — Это случилось два года назад, когда мы путешествовали по Андалусии. Я плясала на весенней ярмарке близ церкви Святой Анны, что в Севилье. Там я и встретила его — высокого, статного юношу в расшитом золотой нитью камзоле и со шпагой на боку. После каждого выступления он оставлял щедрую плату и дарил милые безделицы. А однажды спас меня от пьяного сброда. Его звали Мигель и он был единственным сыном графа де Силвы. Он был изысканно вежлив и невероятно красив. Могла ли я устоять? Он казался мне небожителем, сказочным принцем, явившимся из моих девичьих грёз.       Заметив, что Фролло нахмурился и поджал губы, Эсмеральда мягко улыбнулась и, подавшись к нему, поцеловала.       — Не сердитесь, мэтр. И не ревнуйте понапрасну. То были глупые мечты наивной девочки, верившей, что блистательный кавалер защитит её от всех невзгод и умчит в прекрасный замок, чтобы сделать своей женой. Между нами ничего не было. Лишь долгие прогулки по берегу реки, невинные объятья да поцелуи. Он клялся, что мы тайно обвенчаемся и бежим в Мурсию. Я верила ему. Мне едва исполнилось пятнадцать, и я была влюблена. Жизнь казалась мне чудесной сказкой. Но семейство де Силва не имело никакого желания породниться с маленькой оборванкой, возомнившей, что может сделаться равной дворянину. Матушка Мигеля позаботилась о том, чтобы верные ей люди донесли на меня в консисторию. На следующий же день меня схватила стража и бросила в темницу в замке Сан-Хорхе. Знаешь, что это за место? Это волчье логово, смрадное узилище, где нет никакой надежды. Здесь меня и настигло чудовище, погубившее мою жизнь. Он был священник, как и ты. Удивительно, правда? Но вы совершенно разные. Вас объединяет только сан и та власть, что он даёт. Он был аббатом доминиканского монастыря. И главой священного трибунала инквизиции Севильи. Повадками он напоминал сытого домашнего кота. Такой же важный, лощёный и гордый. Голосом сладким, как мёд, он предъявлял мне чудовищные обвинения: колдовство, сношение с дьяволом и прочие мерзости. Свидетелей было предостаточно. Будто весь город сговорился, наперебой уверяя духовных судей, что я гнусное исчадье ада. Я всё отрицала. Тогда он велел присяжному палачу показать мне свои инструменты. Хватило одного взгляда на раскалившийся докрасна стальной прут, чтобы я расплакалась и созналась во всём. Не суди меня строго. В то время я была почти ребёнком, не знавшим тяжких забот. Ночь, проведённая в сырой могиле, на охапке гнилой соломы вместе с крысами, совершенно лишила меня воли. Мне было очень страшно. Я ждала, что меня снова бросят в тёмный каменный мешок, но моя новая камера ничуть не походила на те жуткие подземелья. Она больше напоминала монастырскую келью — сухую и чистую. Был там и новый тюфяк, набитый свежим сеном, и шерстяное одеяло. Имелась и небольшая бадья с чистой водой. Даже еда, которую мне принёс тюремщик, оказалась вполне сносной. Я тогда ещё не понимала, к чему все эти милости. Но ты ведь уже догадался?       Тут она судорожно выдохнула и смазала ладонью по щеке. Голос её дрожал:       — Он пришёл ко мне в первую же ночь. На колени не становился и клятв любви не произносил. Просто взял, распластав моё тело на полу. Я кричала, плакала и звала на помощь, но толстые каменные стены поглощали мои жалкие мольбы. Да и кто бы вступился за меня? Все знали, что самые красивые узницы принадлежали преподобным отцам, а охрана лишь подбирала объедки. Так уж было заведено. Я не была его первой жертвой, но оказалась единственной, кто посмел противиться ему. Теперь-то я понимаю, как глупо себя вела. Нужно было оставить всякую борьбу и смириться. Насытив свою похоть, он вскоре потерял бы ко мне интерес. Я бы вышла на волю — пусть опороченная и с клеймом воровки, но вышла! А я бросила ему вызов. Посмела сопротивляться. Я рвалась, царапалась и кусалась. И это распаляло его ещё больше. Он совсем помешался и стал приходить едва ли не каждый день. Ему нужно было во что бы то ни стало сломить меня. Я молила небеса о смерти. Даже смерть была лучше того, что творил со мной этот дьявол. С горечью думала я о том, что опозоренная не буду нужна Мигелю. Во мне ещё теплилась надежда, что возлюбленный освободит меня из заточения. Лишь эта надежда поддерживала меня. Заслышав шорох шагов за дверью, я воображала, что это он идёт за мной. Но приходил только мой мучитель. И я снова чувствовала на себе его руки. Эти руки затыкали мне рот, сдавливали шею и делали ещё много того, что так осуждает Церковь Христова. Он терзал меня с какой-то дикой, извращённой радостью. Говорил, что не желает мне зла. Хочет избавить от греха. Требовал покаяться, признать его власть и стать покорной. Тогда муки закончатся. Но я не послушалась. Цыганские мужчины учат своих сыновей, что проиграть не стыдно, но стыдно сдаться без боя. На свою беду я родилась женщиной. Никто не учил меня сражаться. Я не могла дать достойный отпор. Но и быть безвольной игрушкой безумного чудовища не желала. И я проигрывала. Раз за разом. Очень скоро на моём теле не осталось места, которое он бы не осквернил. Мне хотелось содрать с себя кожу, лишь бы избавиться от гадких отметин, расползавшихся по ней, как пятна по покойнику. И ещё эта грязь… Грязь, что проникала в меня каждый раз... Грязь, которую невозможно смыть всей водой мира — только выжечь калёным железом! Я словно гнила заживо. О небо! До того я не знала, что можно так ненавидеть!       Эсмеральда мучительно сглотнула и замолчала, изо всех сил стискивая кулаки. Скорее инстинктивно, нежели сознательно, она отстранилась от Клода, подобравшись почти вплотную к камину, и теперь сидела там, обхватив колени тонкими руками и чуть покачиваясь. Он не сделал попытки приблизиться к ней. Собравшись с силами, девушка продолжила:       — Я понимала, что мне некого винить, кроме себя. Судьба наказала меня за трусость. Нельзя было сознаваться в том, чего я не совершала. Надо было позволить пытать себя! Пусть бы мне вырвали ногти, раздробили кости и залили горло кипятком. Но я бы умерла, не утратив чести! А что у меня осталось теперь? Было ясно, что любимый отказался от меня. Он поверил гнусным наветам. Тогда я попыталась покончить со всем. Разбила миску и хотела перерезать жилы черепком. Но всё зря! Я только сильно исцарапала руки и шею. Мне снова не хватило смелости. Мне было нечего ждать от жизни, кроме новых страданий, но всё же я цеплялась за неё. Наверное, уже тогда я видела за ней ад.       Она смотрела на пламя невидящим, остекленевшим взглядом, продолжая говорить:       — Заточение длилось два месяца. За это время Мигель успел жениться на богатой и знатной девице, избранной для него родителями, и думать обо мне забыл. Зачем ему было вспоминать о распутной цыганской ведьме? Всё это мне любезно сообщил господин аббат в ночь перед последним судебным слушанием, на котором должна была решиться моя судьба. Он предложил мне выбор. Если я наконец проявлю послушание и перейду под его покровительство, то мне всего лишь присудят штраф за проституцию и покаяние в монастыре, от которого он великодушно меня избавит. Если же стану упорствовать, меня ждёт костёр. Это было щедрое предложение для безродной бродяжки. Очень щедрое. Но я ответила, что скорее отдамся прокажённому, чем ещё хоть раз позволю ему коснуться себя. Потом рассмеялась и плюнула ему в лицо. Трудно сказать, на что я надеялась. Может, думала, что в припадке ярости он задушит меня прямо в камере, избавив от последнего позора. Но он просто ушёл. А вскоре явились два стражника, только мне уже было всё равно. После всего, что я вынесла, им было нечем меня удивить. Я думала лишь о том, что казнь наконец освободит меня. Через два дня меня связали, бросили в телегу и привезли на площадь святого Франциска. Народу собралось на удивление много. Добрые жители Севильи всегда любили зрелища. Это были те же люди, что когда-то встречали мои танцы радостными криками и звонкой монетой. Теперь в меня летели одни проклятья и камни. И знаешь, что удивительно? Женщины ярились больше, чем мужчины. Все они, от беззубых торговок рыбой до славных чистеньких лавочниц, находили особое удовольствие в том, чтобы поглумиться над моим несчастьем. Они будто хотели отомстить мне за что-то. И это было так странно! Какое зло я причинила этим людям? Я лишь пела, плясала и показывала безобидные фокусы. За что же они все так ненавидели меня?       Тут Эсмеральда горько усмехнулась и, немного помолчав, возобновила свой рассказ:       — Смерть должна была казаться мне избавлением. Я ведь так часто звала её и вот она совсем рядом. Но разве этого я хотела? Нет-нет, не умереть я мечтала, но жить! Просто жить. Видеть солнце, чувствовать дуновение ветра и слышать шелест волн. Не нужно ни славы, ни богатства, ни любви. Лишь жизни! Любой ценой. В тот миг я проклинала себя за глупую спесь. Кем я себя возомнила? Женщине положено терпеть и не роптать. Такова её доля. Как бы ни были тяжки посылаемые испытания, нужно смириться. Ведь именно так поступают добрые христианки. Но я была язычницей. Хуже того — строптивой девкой, посмевшей оскорбить не просто возжелавшего меня мужчину, но слугу всемогущего бога. А такое нельзя прощать.       Хотела бы я сказать, что была храброй и взошла на эшафот с гордо поднятой головой, но это было бы ложью. Произошла безобразная сцена. Я кричала и вырывалась. Палачу пришлось тащить меня, перекинув через плечо, как тюк с сеном. Я рыдала, когда он привязывал меня к столбу, обложенному вязанками хвороста. И рыдала, когда сорвал с меня ладанку — мой единственный оберег и напоминание о том, кто я. Позже я узнала, что это Матиас выкупил её, чтобы совершить погребальный обряд по законам нашего племени. Это было всё, что он смог сделать для меня тогда. Аббат добился приказа изгнать табор из города. Опасаясь гнева властей, цыгане бежали. Я не могла этого знать. Я искала в толпе родные лица и не находила их. Мне сделалось невыносимо горько. Ведь я осталась совсем одна! Всеми презираемая и позабытая. И тут я увидела своего убийцу. Он сидел на высоком помосте, вместе с другими духовными судьями и смотрел на меня. Смотрел и улыбался. Будто святой мученик, скорбящий о судьбах всех грешников. Одна я знала, что скрывает эта улыбка. Он пророчил мне ад и его пророчество сбывалось. Огонь должен был очистить мою проклятую душу. Негодяй упивался своей победой. Самое мерзкое, что он оказался прав. Пламя действительно очищает. Не остаётся ни страхов, ни надежд, ни сожалений. Только боль. Я вдохнула её вместе с едким чёрным дымом и захлебнулась ею. Она прорвалась сквозь лопнувшую от жара кожу и пролилась по бьющемуся в корчах телу вместе с кровью. Она рассекла мне горло нечеловеческим криком и выжгла внутренности. Боль уничтожила всё, кроме себя самой.       Эсмеральда умолкла и, протянув руку прямо в камин, огладила трепещущие огненные языки. Пламя послушно льнуло к её ладони, точно верный пёс, и, соприкасаясь с кожей, растекалось по ней, переливаясь золотом. Это чудесное зрелище оказывало на Клода гипнотическое действие, заставляя неотрывно любоваться его безусловной красотой.       — Знаешь, Пьер как-то сказал мне, что любит огонь. Но вовсе не за то, что у него можно согреться или приготовить на нём похлёбку. Его восхищали искры. Он говорил, что в них таятся целые миры. Наверное, это глупо, но мне нравится такое объяснение. Огонь удивителен. Он погубил меня. Но он же вернул к жизни. Он вобрал всю мою боль, отчаяние и ярость. И переплавил их, как плавят свинец, обратив мою слабость в силу. Я смутно помню, где оказалась. Только знаю, что там было холодно. И темно. Ледяная бесконечная мгла. Я исчезала в ней, растворялась, осыпалась пеплом. Будто меня никогда и не было. Но тут в темноте блеснул слабый свет. Маленькая золотая искра. Я поймала её в ладони и прижала к груди, позволив разгореться и заменить собой моё обратившееся в уголь сердце, наполняя его жаждой жизни. Но жизни, отравленной ненавистью. Я очнулась в огромной яме, заполненной грязью, перемешанной с сажей. Из-под неё выступали обугленные кости. Это было место, куда свозили останки казнённых. От ужаса мне хотелось кричать и плакать, но не было ни голоса, ни слёз. Я ползла на животе, впиваясь когтями в отвратительную жирную землю. Она постоянно осыпалась подо мной, и я опять скатывалась на самое дно, к лопнувшим черепам и покорёженным хребтам. Казалось, этому кошмару не будет конца и я обречена там сгинуть. Но я упрямо ползла, рычала и шипела от злости. Я проклинала весь мир и мечтала сжечь его, сжечь до основания! Так я и выбралась. Дальше всё затянуто багровым туманом. Я помню лишь голод. Страшный голод. Его могла утолить только кровь. Но не всякая, нет! Кровь мужчин. Кровь лжецов, насильников и убийц, сделавших меня тем, что я есть. Клянусь могилой матери, мне не жаль никого из них. Они заслуживали смерти!       Эсмеральда обхватила себя за плечи, стискивая их тонкими пальцами.        — Не спрашивай, как я различаю этих ублюдков. У меня до сих пор нет ответа. Я просто чувствую их. Вижу насквозь их гнилое нутро! Ты хотел знать, почему я не убила тебя той ночью. Потому что не увидела этой мерзости в тебе… Знаю, сам ты думаешь иначе, но, поверь, ты совсем другой. В тебе хватает зла. Но добра намного больше. Ты бы так не смог… Просто не смог…       Она резко запрокинула голову и стиснула зубы, будто превозмогая приступ боли. Клод видел, что она сильно дрожит. Он потянулся к ней, но Эсмеральда предостерегающе подняла руку и опять заговорила:       — Я прожила так довольно долго. Не зная, кто я, не помня ничего. Но однажды случилось чудо. Проявленное милосердие вернуло мне человеческий облик. А позже вернулась и память. Тогда я наконец смогла отомстить. Каждому из них.       Тут она холодно усмехнулась и провела пальцем по губам.       — Особняк графов де Силва горел великолепно — пепел от пожарища разлетался по всей Севилье. Спаслись все, кроме хозяйки. Одиннадцать крепких мужчин так и не смогли открыть дверь в её покои. Ещё бы! Я ведь привалила её потолочной балкой с другой стороны и глядела, как старая ведьма вопит и ползает, задыхаясь в дыму. Оказывается, графини визжат не хуже прачек. Куда только деваются благородные манеры и чинное спокойствие? О, ядовитая гадина узнала меня! И, кажется, умерла именно от ужаса. Пожар ещё полыхал, а я уже явилась в поместье, где обретался мой милый Мигель. Оно досталось ему как приданое его новой избранницы. Чудесное место — настоящий дворец! Оно стоило того, чтобы забыть клятвы, данные нищей уличной плясунье. Чего и следовало ожидать. Мигель ведь был достойным сыном своей матушки. Нет, я не стала его убивать. Клянусь пеклом, мне хотелось! Но когда я увидела, как он валяется у меня в ногах, скулит и умоляет, я содрогнулась от омерзения. Куда только делся тот храбрый рыцарь, который пленил моё сердце? Передо мной был бесхребетный червяк. Он рыдал, как младенец, и откупался от меня жизнями своей жены и ещё не рождённого ребёнка. Ничтожный трус, привыкший прятаться за женщин! Стыдно марать руки о такую дрянь. Я оставила ему его жалкую жизнь. Вместе с ожогом на пол-лица. Ведь именно так поступают с изменниками и клятвопреступниками — ставят тавро на лоб. Следующими были те два стражника. Здесь и говорить не о чем. Я бросила их изувеченные трупы у ворот тюрьмы. В назидание остальным подонкам, измывавшимся над несчастными узницами.       Девушка отвернулась к огню, очертившему сияющим контуром её нежный профиль. Её тело сковало сильное напряжение. Так замирает тигр за секунду до прыжка. Мелодичный голос вдруг сделался хриплым и сдавленным, как бывает, если резко пережать горло:       — Оставался только главный виновник. И тут я дала себе волю. Он должен был почувствовать всё, что чувствовала я! Страдать без всякой надежды на избавление. Умирать медленно и жутко, как те, кого он приказывал пытать. Как день за днём умирала я. Мигель, его мать, стражники и горожане — все эти люди отбирали мою душу по щепотке. Но именно он разбил её вдребезги и стёр в пыль. Заставил уподобиться ему. Сделал зверем... Раньше я и представить не могла, сколько ужасного можно сотворить с человеческим телом прежде, чем душа покинет его! Я любила весь мир, радовалась каждому пустяку, вроде распустившегося цветка или певчей птицы. И хотела поделиться этой радостью с другими. А теперь наслаждалась, причиняя невыносимые муки. Он ведь тоже пытался молиться. Молиться! Каково? Мерзавец, отправивший на страшную смерть десятки людей, смел просить о спасении! Да только напрасно. Бог не снизошёл к нему и не придал силы словам. Видно, он всё же на что-то годится, раз не жалует подлецов. Даже тех, кто действуют от его имени...       Слёзы струились из её глаз. Она кусала губы. Речь стала отрывистой.       — Он был сильным и умирал долго. Но всё же недостаточно долго, чтобы искупить всё, что я вынесла. Недостаточно, чтобы освободить меня от памяти о нём! Чтобы не видеть его в каждом встречном мужчине! Так скажи мне, насколько сильной я должна стать, чтобы это прекратилось? Сколько ещё жизней должна забрать, чтобы заполнить ту пропасть в душе, что он вырыл? Он мёртв почти два года. Мёртв! Разорван в клочья, выпит досуха и растоптан в прах! Почему всё продолжается? Почему он до сих пор приходит ко мне во сне и заставляет переживать всё заново! За что, небо? За что? За что?!       Её голос окончательно сорвался на крик. Сбросив оцепенение, Клод обнял Эсмеральду. Охваченная злостью, в плену тягостных воспоминаний, девушка неистово забилась в его руках и несколько раз сильно ударила его по плечам, но, несмотря на боль, Фролло не разомкнул объятий и она внезапно обмякла, задыхаясь и давясь мучительным вопросом, срывавшимся зловещим рефреном с её искусанных губ. Она плакала навзрыд, совсем по-детски размазывая слёзы по щекам. Клод отнял её ладони от лица и покрыл их поцелуями.       — Мне нет прощения, любовь моя! Если бы я только знал… Тише, моё счастье... Тише... Его больше нет. И он не вернётся. Никогда, слышишь? Я ему не позволю! Моё сокровище... Моя Эсмеральда…       Он взял её на руки, крепко прижимая к себе сотрясающееся от рыданий хрупкое тело. Сейчас перед ним был не лучезарный ангел, спасший его недостойную душу, и не мстительный демон, восставший из огненной бездны, но несчастное, всеми покинутое дитя, искалеченное законченными мерзавцами. Клод снимал губами солёные капли, дрожащие на атласной коже её щёк. Он так хотел забрать всю её боль себе и навсегда прогнать страшные тени прошлого. Отчего самые чистые и прекрасные души обречены на муки? Неужели только потому, что слишком хороши для мира, лежащего во зле? Наконец Эсмеральда притихла, пристроив головку на его плече, словно голубка, желающая укрыться от внезапно разразившейся бури. Тонкие пальчики мяли распахнутый ворот его камизы.       — Тебе… тебе не противно касаться меня? — прерывистым от плача голосом спросила она. — После всего…       Фролло обнял её ещё крепче, осыпая поцелуями, задыхаясь от разрывавшей сердце горькой нежности.       — Молчи! Умоляю, молчи. Ты не ведаешь, что говоришь!       Она робко взглянула на него своими зелёными омутами.       — После всего, что ты узнал… Ты всё ещё… любишь?       — Люблю. Преклоняюсь. Боготворю, — твёрдо произнёс Клод, сопровождая каждую паузу поцелуем.       Эсмеральда всхлипнула и, обвив руками его шею, прижалась к нему. Она снова плакала, но теперь это были слёзы облегчения. Клод укачивал её, как ребёнка.       — Я так боюсь… Так боюсь! — сбивчиво шептала девушка. — Твой бог непременно накажет тебя из-за меня. Я не хочу, чтобы ты попал в ад!       — Этого не будет, любовь моя, — спокойно произнёс Фролло. — Ад остался позади. Мы оба прошли через него, чтобы обрести друг друга.       Она прильнула к нему, целуя мокрыми от слёз губами.        — Знаешь, а ты ведь так и не сказала мне, что в твоей ладанке, — вдруг вспомнил Клод.       Эсмеральда потёрлась о его плечо и прерывисто вздохнула:       — Там башмачок. Детский башмачок из розового шёлка. Я обязательно покажу его тебе. Но… не сегодня. Я очень устала.       — Конечно, — мягко согласился Фролло, укутывая её одеялом. — Как пожелаешь, мой ангел.       Она так и заснула у него на руках. Клод перебирал её локоны, любуясь спокойным выражением прекрасного лица. Этой ночью он дал новый обет — посвятить всю оставшуюся жизнь тому, чтобы сделать любимую женщину счастливой и стать счастливым самому. Он непременно найдёт то место, которое являлось ему во снах. Место, где они оба наконец станут свободными от всего, кроме своей любви.