A Study of Resonance

Глава седьмая: Откровения (2/4) 1993 — 1994 (Перси — 17 и 30 лет, Гарри — 13, Джинни — 12, Тому — 16, а Сириусу Блэку и Северусу Снейпу — 33) На исходе октября Перси с удивлением обнаруживает, что последние месяцы в Хогвартсе ускользают от него с пугающей быстротой. Он не считает себя одержимым: он продолжает регулярно встречаться с Миртл, и она наблюдает за тем, как он пишет Тому, хотя он и не признается ей, что часто продолжает писать поздно ночью, свернувшись вокруг дневника в уединении своей кровати. Он не чувствует себя виноватым в уклонении: он установил достаточно следящих чар, чтобы знать, что он не покидает свой полог, а Миртл, при всем ее интеллекте, часто испытывает дискомфорт от тех границ, которые Перси должен намеренно пересекать, чтобы держать Тома отвлеченным. Поэтому он вынужден сделать вывод, что время ускоряется лишь из-за его неспособности удержать его в своих руках. Даже без обязанностей старосты седьмой курс чрезвычайно занят, и в первую очередь потому, что Перси решил получить все Превосходно, и Лэндон воспринял это как личное оскорбление. «В том, что ты второй на курсе, нет ничего постыдного», — не раз говорит Перси Лэндону, и тот неизменно закатывает глаза. Учитывая, что в первый раз Перси занял третье место в своем году, опередив и Лэндона, и чертовски целеустремленную ведьму из Слизерина, Перси считает себя вправе успокаивать Лэндона с невозмутимостью. Лэндон, кажется, находит это снисходительным, независимо от тона, который использует Перси, что порой раздражает его. На этот раз мальчики собрались в общей комнате Рэйвенкло, вычитывая друг у друга проектные предложения для седьмого курса под пристальным взглядом Ровены Рэйвенкло. Лэндон решил написать свою работу по чарам, в то время как Перси выбрал арифмантику и древние руны. «Если бы ты не был таким занудой, то, несомненно, смог бы сдать итоговый экзамен по двум предметам одновременно», — ехидно сообщает Лэндон Перси, хотя изгиб его губ скорее игривый, чем грубый, так что Перси не обижается. В последнее время Лэндон стал раздражительным, хотя Перси в глубине души не понимает, из-за чего Лэндон так переживает, ведь даже если бы он не занял второе место в своем году, Тобиас Гринграсс, несомненно, придумал бы, как исправить ситуацию и смог бы найти для Лэндона какую-нибудь работу. Перси легкомысленно пожимает плечами. «Я полагаю, мы не все можем преуспеть в таких сложных предметах», — легкомысленно бросает он в ответ, уже на четвертом свитке Лэндона. «Некоторым из нас приходится полагаться на Чары». Сонали смеется и обхватывает ногой икру Лэндона, когда тот поднимает голову, притворно возмущаясь. Перси скрывал свое нежелание заниматься с Флитвиком, который, кажется, слишком пристально следит за Перси, за общим презрением к легкомыслию Чарам, что не перестает раздражать Лэндона. Лэндон мгновенно сдувается и вместо этого телепортируется к Сонали. Перси закатывает глаза, хотя и без особого пыла. Он полагает, что Сонали — самый подходящий партнер для Лэндона; семья Агарвалов — старая, уважаемая и обычно нейтральная в войнах волшебников, а Сонали, безусловно, достаточно остра и терпелива, чтобы справиться с Лэндоном. «Ваше предложение довольно интересно», — говорит Сонали Перси. «Я не знаю ни одного светлого ритуала, но вы правы, нет причин, по которым они должны быть менее мощными, чем обычный темный ритуал». Перси кивает. Он считает, что создание собственного ритуала Света не может быть неправильно истолковано как опасный интерес, и это довольно интересно. Он не стал говорить об этом Тому, у которого, как он полагает, было бы другое представление о том, что может стать хорошим проектом на седьмом курсе. «Возможно, тебе стоит подумать о светлой и темной магии, — говорит Лэндону Сонали. Лэндон задумчиво хмурится и делает заметку на полях своего пергамента. «Не думаю, что мы действительно считаем чары светлыми или темными», — с сомнением говорит он. «Я не уверен, что существует значимое различие. Не является ли все это просто политикой?» «Нет, — авторитетно заявляет Перси. Он повторяет то, что говорил ему Снейп: что Темная магия опирается на силу, а Светлая — на самосознание. «Несмотря на то, что Снейп ненавидит тебя до глубины души, ты по-прежнему его любимый ученик», — говорит Лэндон, качая головой. «Я даже представить себе не могу, что попрошу его помочь мне с зельем, не говоря уже о том, чтобы обсудить разницу между Темной и Светлой магией». «Почему он ненавидит тебя сейчас?» спрашивает Сонали, заинтересовавшись. Перси пожимает плечами и старается не слишком злорадствовать. «Полагаю, он решил, что я слишком посредственен, чтобы тратить на меня время». «Это идиотизм», — лояльно говорит Лэндон. «Несмотря на то, что я собираюсь побить тебя на твоих ЖАБА, ты самый большой ботаник, которого когда-либо видел Хогвартс. Он был бы дураком, если бы не учил тебя». Перси отмахивается от этой мысли. «Вам лучше исправить свое предложение, если вы хотите получить шанс даже на второе место», — говорит он вместо этого. «Оно изобилует логическими заблуждениями и скачками в умозаключениях». Сонали усмехается и подталкивает Лэндона. «Очень похоже на изучение Чар». «Прыжки в умозаключениях», — раздраженно повторяет Лэндон, перегибаясь через Сонали, чтобы забрать у Перси пачку пергамента. «Ты бы не распознал логическое доказательство, даже если бы оно танцевало перед тобой в Распределяющей шляпе. Гриффиндорцы, знаете ли, все кусаются, ничего существенного. Убирайся, незваный гость, ты мне больше не нужен». Перси ухмыляется и встает, собирая свой пергамент и аккуратно сворачивая его в рулон. «Тебе нужно пообедать, или ты планируешь найти исключение из Закона Гэмпа в дополнение к созданию постоянных чар?» «Это будет моя следующая попытка, конечно, после того, как я стану известным Невыразимцем», — возвышенно говорит Лэндон. «Но ты правильно заметила, Сонали. Может быть, Темные чары, питаемые силой, были бы постоянными. Я бы сказал, что в этом вопросе стоит разобраться». Сонали подмигивает Перси и протягивает руку Лэндону, пока они идут на обед. Перси заранее запланировал это время для разговора с Томом, но решил, что часовая задержка не повредит, а если они продолжат работать над своими предложениями, он сможет записать это время как продуктивное, так что у него нет причин чувствовать себя виноватым.              ***        Том выглядит невероятно сосредоточенным во время наложения Патронуса. Скорее всего, он решил показать это воспоминание, чтобы запугать Перси, оскорбить его, но жесткое выражение его лица, то, как он сжимает пальцы вокруг своей палочки, полупрозрачное качество тумана, превращающегося в большого питона, — все это говорит Перси о том, что это заклинание дается Тому нелегко. Это разительно отличается от легкого, кошачьего изящества Тома, когда он демонстрирует Перси известные ему Темные заклинания. Том может бесстрастно и невербально наложить Империус; он может, лениво взмахнув палочкой, послать контролируемую струйку огня, танцующую в опасной близости от ушей Нотта; он может одним точным заклинанием расчленить мышь. Но Патронус — кажется, бросает ему вызов, как и Перси.       Вот так просто, — раздается в голове голос Тома.       Есть ли такая магия, которую ты не можешь сделать? Перси беззлобно отмахнулся. Том вдвое моложе его. Он не должен уметь наматывать круги вокруг Перси.       Том усмехается. Еще нет.       Я в это не верю. Перси смотрит, как серебристая змейка вьется по комнате. На лице Тома написано что-то похожее на восторг. Должна же быть какая-то магия, которая озадачивает даже тебя, Том. Самая светлая магия… или самая темная.       Патронус — один из самых светлых, не так ли?       Тогда Темнейшая магия, — говорит Перси. Он надеется, что Том, в какой бы форме он ни существовал в этом воспоминании, не увидит, как на его лбу выступили капельки пота. На какую самую темную магию вы способны?       Том снова хихикает, и этот звук отдается в голове Перси. Я не уверен, что ты к этому готов.       Пожалуйста, Том. Я устал чувствовать себя слабым. Перси дает волю своему разочарованию в матери, гневу на снисходительность Снейпа, неуверенности в своем будущем. Покажи мне что-нибудь.       Он чувствует, что Том раздумывает над этим. Почему бы нам не увидеть василиска? лукаво предлагает Том, и прежде чем Перси успевает отреагировать, он уносит их обоих в другое воспоминание.       Василиск поднимает свою огромную рогатую голову, а Перси, не удержавшись, начинает кричать и уворачивается.       Его взгляд не убьет тебя в воспоминании, — насмешливо говорит Том, когда Перси видит, как он подходит к василиску и протягивает руку.       Он завороженно смотрит, как память-Перси открывает рот и издает серию нечленораздельных шипений.       Такой хороший последователь, — шепчет Том, и ему кажется, что он стоит за спиной Перси, и невидимая рука ложится ему на плечо. Такой послушный, такой верный, такой способный.       Перси не знает, к кому обращается Том — к себе или к василиску.       В немом молчании он наблюдает за тем, как его прошлое «я» разворачивается на пятках и удаляется по коридору, а василиск послушно следует за ним. Он знает, что должен испытывать отвращение или страх, но не может удержаться, чтобы на кратчайшую секунду не насладиться видом этого ужаснейшего существа, подчинившегося ему.       Том, где сейчас василиск?       Думаю, она снова уснул, — безразлично говорит Том. Это часть ее магии. Она будет спать до тех пор, пока Наследник не разбудит ее, чтобы она выполнила его приказ.       Перси и василиск поворачивают за угол и натыкаются на Колина, который стоит на коленях и возится с фотоаппаратом.       Хотя Перси знает, что Колин не пострадал, он напрягается, когда Колин поднимает голову и понимает, что происходит.       Еще одна мерзкая грязнокровка, — вздохнул Том. Она всегда знает. Она чувствует запах их крови.       Вы действительно считаете, что все грязнокровки неполноценны? Перси потрясенно отвечает, поражаясь храбрости Колина, который, кажется, не замечает Перси и шатко поднимает камеру к глазам.       Это спасает его, но какой дурак, увидев василиска, потянется сфотографироваться?       Возможно, и нет, — допускает Том. Но это эффективный обмен сообщениями, и она действительно чувствует разницу в крови.       Воспоминание: Перси не обращает внимания на вид одиннадцатилетнего мальчика-окаменелости и лишь рявкает команду на василиска, который разочарованно отворачивается от своего приза. Они продолжают идти по коридору вместе, и тут Том заканчивает воспоминание.       Перси падает обратно на кровать и моргает, дезориентированный. Он проверяет время: прошел уже час с тех пор, как Том втащил его в первое воспоминание. Занавеска на занавеске сообщает ему, что он не покидал пределов своей кровати.       Ты молодец, — пишет Том. Это сила, Перси. Повелевать другими существами; служить великой цели.       Управление василиском — это не Темная магия, — отвечает Перси. Я догадался, что ты потомок Слизерина, Том. Можно утверждать, что ты просто используешь семейную способность.       Ты смеешь, — пишет Том в ответ, и вдруг письмо заполняет страницу. Ты смеешь насмехаться над моими способностями, ты смеешь поносить мою фамилию? Ты ничтожество, Перси, полукровка, который не может овладеть ни Темной, ни Светлой магией. Ближе всего к власти ты будешь только на коленях у моих ног.       Перси приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы подавить негодование. Он не может позволить Тому победить.       Ты прав, — почесал он в ответ. Я ничто по сравнению с тобой, Том. И я не стремлюсь к власти над тобой.       Когда Том не отвечает, Перси добавляет еще одну строчку.       Для меня будет честью преклонить колени у ваших ног, милорд.        ***        «Я бы предостерегла вас от того, чтобы слишком полагаться на эту идею баланса», — говорит профессор МакГонагалл, глядя на его последнюю работу. «Различие между светлой и темной магией не так однозначно, как вам хотелось бы верить. Возьмем, к примеру, этот раздел. Почему, во имя Мерлина, мы должны верить без дополнительных доказательств, что светлые заклинания будут противостоять темным, и наоборот?» «Я думал, вы согласны с тем, что в магии есть баланс, — обиженно говорит Перси. «О, конечно, я согласна, — говорит профессор МакГонагалл, убирая палочку. «Ничто не может быть ни создано, ни разрушено; колдовство — это всего лишь усовершенствованная форма Трансфигурации, основанная на материи, находящейся в воздухе, и способности заклинателя наложить физический отпечаток на свою магию». Она взмахивает палочкой, и в воздухе появляется перо. Я даже согласна с вашим радикальным предложением, что то, что может быть «создано» — в той мере, в какой мы согласны, что вы можете использовать свою магию, чтобы притянуть что-то к существованию, — может быть уничтожено, хотя мне не нравятся эти слова, учитывая, что они, кажется, противоречат нашей первой аксиоме магии. Чего я не понимаю, так это вашего упорства в том, что Светлая магия по своей сути может уничтожить то, что создает Темная». «Но Светлая магия противоположна Темной, — настаивает Перси. «А как же теория элементов? Огонь, вода, воздух, земля — свойства, основополагающие для нашего образа жизни». Перси поджимает губы, размышляя об этом. «Я думаю, что разделение на Темную и Светлую магию — это еще одна форма этого». Профессор МакГонагалл кивает, отбрасывая перо. «Давайте начнем с простого примера, нейтрального, если хотите. Я даю вам тридцать секунд на то, чтобы придумать заклинание, способное победить мое Агуаменти». Адский огонь, — призывает воображаемый голос Тома. Нет, — протестует он, но в голове у него звучит призрак усмешки Тома, в груди клокочет импульсивность, а потом он бросает Адский огонь при виде струи воды, вырывающейся из ее палочки. Огонь из его палочки принимает форму василиска, огромного и жаждущего. Он шипит на воду и широко раскрывает пасть, заглатывая ее одним глотком, а затем голодно оглядывается по сторонам. На его плечах выступили капельки пота, и магия, дремлющая на его руках, заискрилась. Василиск поднимает голову, и магия Перси струится по его огненной чешуе и украшает корону. «Мистер Уизли, остановите это прямо сейчас», — рявкает МакГонагалл, но Перси не может заставить василиска вернуться, не может общаться с ним, как в своих воспоминаниях. В голове Том злобно смеется, и Перси вздрагивает от этого звука. Профессор МакГонагалл шипит, когда василиск бросается на нее. Она произносит заклинание, которое Перси не может назвать, и через секунду он обнаруживает, что стоит на коленях на полу, хватая ртом воздух, а его палочка лежит рядом. У него кружится голова, кажется, что из воздуха высосан кислород.        Василиск скулит и издыхает от голода. МакГонагалл освобождает его от заклинания, и он несколько секунд тяжело дышит, массируя грудь. В ушах звенит от рева василиска, и внезапная тишина просто оглушает. «Глупости, мистер Уизли», — язвительно сказала она. «Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто вы не экспериментировали с Темной магией. Но Адский огонь опасен и, как вы видите, неконтролируем. Еще большее оскорбление вызывает тот факт, что ваша маленькая демонстрация ничего не дала для доказательства вашей правоты; более того, я бы сказала, что она подорвала ваше доверие». «Почему?» — задыхается Перси, все еще стоя на коленях, не в силах стоять, и в глубине его сознания раздается хихиканье Тома. «Потому что я произнесла нейтральное заклинание, а ты ответил Темной магией. Я победила твое Темное заклинание не Светлой магией, а другим нейтральным заклинанием — тем, что разрежает воздух. Во всяком случае, это можно было бы считать Темным. На ход битвы повлияли не соображения о темной или светлой магии, а магическая согласованность: огонь против воды, воздух против огня. Теория стихий». «Значит, если бы у вас был опасный Темный предмет», — говорит Перси, его мысли бурлят, несмотря на продолжающийся хрип в груди. Он с трудом поднимается на ноги. «Скажем, что-то, созданное с помощью Темнейшего ритуала, не знаю, с кровью, смертью или чем-то еще. Вы бы не стали использовать Светлейший ритуал, чтобы разрушить его?» Профессор МакГонагалл никак не реагирует на его странную линию вопроса. Она уже привыкла к его гипотезам. «Нет». Она качает головой. «Я бы подумала о том, что придало этому предмету силу. Может быть, дело в ритуале, использованном для его создания: например, в извращении человеческой жизни? Может быть, дело в самом предмете, в его магических свойствах? А затем вы можете использовать свою теорию соответствия, чтобы рассмотреть, что может ограничить эту силу». Перси поднимает свою палочку с того места, где она валялась на полу, и задумчиво смотрит на нее. Возможно, его первоначальная идея сжечь дневник в пепел была удачной.              ***        В этом году Хэллоуин, похоже, наступает раньше, хотя, конечно, в современных календарях дата, строго говоря, не меняется. Тем не менее Перси кажется, что он только что моргнул, а уже конец октября, прохладно и темно. Миртл сообщает ему, что после прошлогоднего провала призраки устраивают закрытый праздник в честь Дня смерти. Но это неважно: если все пойдет по прошлогоднему сценарию, Сириус Блэк совершит покушение на школу, поэтому он не намерен выпускать Рона и остальных из поля зрения. После минутного колебания он подзывает к себе Джинни, а затем и Фреда с Джорджем. Он хочет, чтобы все они были в поле его зрения. Джордж садится рядом с Перси и радостно предлагает ему конфету. «Счастливого Хэллоуина, Перси». «Я буду давать тебе один галеон в год, если ты никогда не дашь попробовать мне ни одного своего товара», — говорит Перси, закатывая глаза и роясь в карманах. Рон хмурится. «Богатые мы теперь, да?» Фред наклоняется и берет галеон. «Ты в безопасности до первого января», — говорит он и стучит монетой по стакану Перси. «За тебя, приятель». Перси подумывает о протесте, но потом решает не вступать в перепалку с близнецами. У него теперь достаточно денег, чтобы позволить себе заплатить братьям завышенную цену. Он будет рассматривать это как инвестиции в их бизнес. «Откуда у тебя деньги?» Рон продолжает упорствовать, протягивая Фреду тарелку с курицей. Перси подталкивает в его сторону приготовленную на пару брокколи. Когда Рон игнорирует ее, Перси, пользуясь случаем, выкладывает несколько стеблей на тарелку брата, а затем повторяет это действие с тарелкой Джинни. «Мы все получаем одинаковые карманные деньги, какими бы скудными они ни были», — ровно говорит Перси. Я предпочитаю экономить их, а не тратить на хогсмидские сладости». Как прошла поездка, кстати? Гарри, Гермиона, сходили в деревню?» Гарри угрюмо ковыряется в своем рисе. «Я не пошел. Мой дядя не подписал разрешение». Фред и Джордж обмениваются взглядами. «Теперь, Гаррикинс, ты не можешь позволить этому остановить тебя», — говорит Джордж, обходя Перси, чтобы нанести Гарри дружеский удар по предплечью. Фред понимающе кивает. «Мы можем показать вам, как улизнуть. Это просто, для таких настоящих проказников, как я и Фред». «Почему ты не показал мне проходы?» требует Рон. «Они безопасные?» Гермиона идет за ним по пятам. Джордж смеется и возвращается к своей тарелке. «Рон, твой опекун разрешает тебе посещать Хогсмид? Думаю, нет».        «И, дорогая Гермиона, уверяю тебя, сами проходы совершенно безопасны», — подхватывает Фред. «Что могут сделать с проходами злоумышленники — это их личное дело».        Ну и чушь, Перси должен отдать Гарри Карту. Оригинал у него в сумке; он давно собирался передать его, но не находил подходящего момента. Впрочем, он отдаст Гарри Карту позже, когда будет меньше зрителей.        ***        Все происходит так, как помнит Перси: пронзительный вопль, крики с окружающих портретов, растерянная масса подростков. Вот только Генри идет впереди толпы и освобождает дорогу директору. В этом году Генри — староста, значок золотисто поблескивает на его груди, и Перси не может не возмущаться, несмотря на себя. Уизли со своими вещами собираются возле Перси в Большом зале в непривычной тишине. Гарри, Рон и Гермиона продолжают нетерпеливо переглядываться, пока Джордж и Перси пытаются успокоить всхлипывающую Джинни. «Как, по-твоему, он попал внутрь?» говорит Фред, его глаза горят. «Должно быть, через один из проходов». «Тебе действительно стоит рассказать о них директору», — неодобрительно говорит Гермиона. «Они небезопасны». Фред пожимает плечами. «Дамблдор должен знать о них. Однажды я видел его выходящим из-за статуи одноглазой ведьмы. Думаю, он их охраняет». «Так как же тогда Сириус Блэк мог попасть внутрь?» продолжает Гермиона, сузив глаза. «Единственным логичным объяснением в таком случае будет то, что директор хочет позволить Блэку проникнуть внутрь». «Может, он надеется поймать его, — говорит Рон. Он толкает Гарри. «Тебе нравится быть приманкой, да?» Гарри смотрит вверх, его брови нахмурены. «Почему я должен быть приманкой? Не считая, ну, всей моей жизни». Даже Перси вынужден ухмыляться, хотя он в легком замешательстве. Неужели Гарри не знает о Сириусе Блэке? То, что Блэк якобы предал Поттеров, не является особо охраняемым секретом. Большинство чистокровных в Хогвартсе знают. Гарри должен знать, он обязан знать. Перси размышляет над тем, стоит ли рассказывать Гарри, но в конце концов решает не делать этого. Предположительно, Гарри узнает эту историю в удобное для него время. Вместо этого он решает продолжить курс, который давно обдумывал. «Гарри, я не мог не заметить, что ты не ходишь на дополнительные занятия», — деликатно говорит он. «Уверен, ты мог бы», — шепчет Фред Джорджу. Перси не сдается. «С моей стороны было бы нечестно не поощрять его», — говорит он. Возможно, это меняет хронологию, но ему неприятна мысль о том, что тощий и невысокий Гарри Поттер, тринадцати лет от роду, не обладающий никакими магическими способностями, в одиночку противостоит Темному Лорду. Том съел бы его живьем. «Не все люди — ботаники, Перси», — простонал Рон. «Может, хватит уже?» «О, простите», — огрызается Перси. «Неужели вы думаете, что Гарри Поттеру, спасителю Волшебного мира, не пригодятся дополнительные занятия? Думаешь, его враги будут сражаться с ним заклинаниями третьего курса?» «Это хорошая мысль, на самом деле», — задумчиво говорит Гермиона. «И дополнительные занятия довольно интересны. Ты мог бы взять Защиту, Гарри. Профессор Люпин очень хорош».        Перси следовало бы занять оборонительную позицию, хотя он все еще уязвлен пренебрежительным описанием Люпином его проблемы в поезде. «Вообще-то я сегодня разговаривал с Люпином, — задумчиво говорит Гарри. «Он знал моих родителей, вы знали об этом? Они были друзьями в школе».        «О, Гарри, ты обязательно должен спросить его», — туманно говорит Гермиона. Рон выглядит весьма обескураженным. «Может, мне тоже стоит его спросить». «Что бы ты хотел изучать, Ронни?» поддразнивает Фред. «Изучение еды не входит в учебный план». К счастью, в Большой зал входит Дамблдор и прерывает спор, который мог бы разгореться не на шутку. «Сириус Блэк пытался проникнуть в башню Гриффиндора», — торжественно объявляет он. Перси наблюдает, как Гарри краснеет, когда все внимание переключается на него. «Он не смог пройти мимо охранны на входе. Я призываю вас не поддаваться страху: Хогвартс может и будет защищать вас от бед». Перси видит, как студенты обмениваются взглядами. Он рад, что не только он не доверяет медовым заверениям, льющимся с губ Дамблдора. Даже те, кто не знал об одержимости Квиррелла, помнят василиска. «Все студенты сегодня будут спать здесь, пока профессора будут обыскивать школу», — продолжает Дамблдор, взмахом палочки создавая сотни пурпурных спальных мешков. Перси принимает его с тем же отсутствием энтузиазма, что и раньше, хотя вынужден признать, что его впечатлила непринужденная демонстрация Дамблдором своих магических способностей. Колдовать в повторе — сложное умение. Почему не кровати? ворчит Перси, накладывая амулет на спальный мешок. Хотя, как он понимает по мере того, как гул возбужденных разговоров заполняет зал, спальные мешки делают все происходящее похожим на приключение. Заплаканных лиц гораздо меньше, чем можно было бы ожидать, учитывая, что в школу ворвался массовый убийца. Он рассаживает братьев и сестер в ряд, а затем ложится на бок и наблюдает за тем, как Снейп злобно смотрит на Люпина. Уже не в первый раз ему хочется узнать, что стоит за этой враждой. Неужели Люпин впустил Сириуса Блэка? Перси кажется, что вероятность этого довольно высока: он не знает всей истории с Блэком, но прекрасно понимает, что через несколько лет Люпин переедет к Блэку. Если бы он был Блэком и если бы у него были друзья, то первое, что он сделал бы после своей ошибки, — это достал бы пузырек Веритасерума и раскрыл себя этим друзьям. Снейп замечает, что Перси наблюдает за ним, и насмешливо поднимает бровь. Нахмурившись, Перси отворачивается.              ***       Ноябрь 1993 года На следующее утро, выходя из Большого зала, Перси отводит Гарри в сторону. Рон и Гермиона, увлеченные спором с Джорджем, не замечают этого, хотя Джинни бросает на них обоих любопытный взгляд. «Гарри, я хотел тебе кое-что передать», — говорит Перси, чувствуя, как потеют его ладони. «Я составляю каталог артефактов для профессора МакГонагалл, некоторые из них — предметы, конфискованные у прошлых студентов, и я нашел кое-что, что, по моему мнению, должно быть у тебя». Гарри с любопытством смотрит, как Перси достает Карту Мародеров. «Это карта твоего отца», — говорит он и видит, как глаза Гарри смягчаются и расширяются от тоски. Он протягивает карту, и Гарри благоговейно берет ее в руки. Неважно, что она выглядит как грязный кусок пергамента; Гарри выглядит так, будто Перси вручил ему брачные записи его родителей. Перси добавил к карте одно заклинание: очень слабое «Заметь меня», привязанное к имени Питера Петтигрю и активирующееся всякий раз, когда точка Петтигрю пересекается с точкой Рона. Он не знает, когда именно Гарри вычислит крысу, но ему известно, что это произойдет ближе к концу семестра, если верить сломанной ноге Рона. Если Гарри ищет имя Питера Петтигрю или сосредоточен, это не должно помешать ему заметить имя Петтигрю. Только если Гарри случайно ищет Рона. «Это карта замка, — объясняет Перси. «Прекрасное проявление магии. Поднесите палочку и произнесите слова: «Клянусь, что замышляю шалость и только шалость». Гарри усмехается, не обращая внимания на слезы, собирающиеся в его глазах. «Клянусь, что замышляю шалость и только шалость».        Хогвартс материализуется, и из его середины расходятся черные линии. С первого взгляда не сразу понятно, что нагромождение коробок представляет собой комнаты замка, но у Гарри есть годы, чтобы это понять. Перси указывает на их точки рядом с Большим залом. «Здесь показаны все помещения Хогвартса. Твой отец проник в кабинет директора, чтобы наложить заклятие на шляпу». «Он был преступником?» Что-то есть в голосе Гарри, жесткая нотка в слове «преступник», намекающая на какие-то ассоциации с этим словом, о которых Перси не хочет знать. «Нет, нет, — поспешно говорит Перси. «Проказник, как Фред и Джордж. Вот, скажи «Управляемый проказник», вот так, да, а теперь положи свою палочку на пергамент и попробуй сказать что-нибудь другое». Гарри хмурится, но послушно убирает карту. «Э… что я должен сказать?» «Попробуй Ривелио, — предлагает Перси. Господа Люпин, Хвост, Бродяга и Сириус хотели бы поинтересоваться, почему мальчик с такими ужасно грязными волосами осмелился разговаривать с Мародерами, людьми непревзойденного класса и вкуса. Гарри на секунду замирает, а затем на его лице появляется широкая ухмылка. «Блестяще», — вздохнул он. «Она может меня видеть?» «Не совсем», — говорит Перси. «Это очень сложное наслоение заклинаний. Твоя палочка передает Карте отпечаток тебя, скажем так. Через некоторое время ты заметишь, что оскорбления структурно похожи; магия добавляет мелкие детали, например, оскорбление волос или веснушек». Какое-то время Перси считал, что Карта — это нечто менее доброе, чем заколдованный пергамент. Когда Перси только начинал разгадывать ее секреты, он порой думал, что это крестраж. Карта Мародеров, честно говоря, одна из самых гениальных вещей, которые он когда-либо видел. Неудивительно, что профессор МакГонагалл до сих пор с нежностью отзывается о Джеймсе. Он задается вопросом, почему магические способности Джеймса не передались его сыну. Может быть, воспитание Гарри в маггловском мире? «Тебе стоит как-нибудь поговорить с профессором Макгонагалл», — советует Перси. «Она сказала мне, что хотела предложить твоему отцу ученичество. Только не упоминай о Карте; строго говоря, я не должен был… э-э… скрывать ее».        «Спасибо, Перси», — серьезно говорит Гарри. Он делает паузу, а затем торопливо говорит: «Тебе стоит поговорить с Роном, он просто немного обиделся, он не ненавидит тебя на самом деле». «О, я знаю», — говорит Перси, опешив. «Рон принимает все очень близко к сердцу. Но спасибо тебе, Гарри. Я так и сделаю». Гарри что-то бормочет, обмахивая пунцовые щеки, и убегает. Перси чувствует себя довольно тепло. А его братья не считают, что он может быть добрым.        ***        Толстая леди — это титул, а не оскорбление, — поправляет она Перси, когда тот сомневается, как к ней обращаться, — она категорически отказывается возвращаться к своему портрету, снятому и исполосованному собственными руками Сириуса Блэка. Она отказывается даже смотреть на него, предпочитая вместо этого порхать вокруг других портретов, драматично пересказывая историю о взломе и в целом создавая небольшую драму. Не раз один из уроков Перси прерывался из-за ее звуков или громкого смеха, и не раз Перси наблюдал, как истинный обитатель картины довольно грубо выталкивал ее.        И дело не в том, что Толстая дама особенно неприятна, узнает он, обращаясь к домашнему привидению, а в том, что портреты очень привязаны к своим рамам и не приветствуют длительных посетителей. Это ответ на вопрос, который интересовал Перси еще в те времена, когда он более интенсивно изучал портреты. Учитывая, что многие портреты висят на стенах Хогвартса уже сотни лет, Перси мог бы подумать, что им надоест их маленькая рамка и они будут часто поселяться в других местах, хотя бы ради новизны. «Нет, портреты любят свои собственные пространства», — говорит Николас, и Толстая Дама подтверждает это, когда он выслеживает ее, загорая в просторной нарисованной саванне, висящей несколькими этажами выше, где животные, как ни странно, отсутствуют. «Для знакомства? Или есть какая-то магическая причина?» упорствует Перси. Толстая дама вытирает рукой лоб, на ее нарисованном лице проступают мелкие бисеринки пота. Перси задается вопросом, чувствуют ли портреты температуру, но сдерживает порыв спросить. «Некоторые портреты чувствуют себя неуютно, я полагаю», — задумчиво отвечает она. «Ощущения от других портретов совсем другие, но мне нравится это приключение». «Как по-другому». Перси нетерпеливо сжимает край пера в одной руке, бормоча заклинание, чтобы рассеять каплю чернил, влажно капающую с кончика. «Размыто», — наконец говорит портрет, и ее румяные щеки впадают в задумчивость. «Лучше путешествовать по картинам того же художника, так привычнее». Интересно. Перси делает аккуратную заметку. Ему кажется очевидным, что, хотя портреты обладают магией, сами они ее не генерируют и не обладают душой. Портретист, насколько он может судить, обеспечивает якорь и преобразующую силу для анимагии. «Вы пострадали, когда Блэк напал на ваш портрет?» Толстая дама делает паузу и оглядывается по сторонам, после чего понижает голос. «Нет», — признается она, словно стыдясь этого. Перси сопротивляется желанию закатить глаза: какое гриффиндорское чувство — вина за то, что не пострадал в бою. «Мы не можем чувствовать, что происходит с нашими полотнами». «Портреты обеспечивают защиту, не так ли? Для школы?» «Ну конечно, — говорит Толстая Леди, выпрямляясь во весь рост. Она смахивает травинки со своей длинной объемной юбки, и Перси завороженно наблюдает, как желтые кляксы краски мягко падают на дно картины, а затем исчезают. «Мы — глаза и уши этого заведения, молодой человек. Я достаточно часто видела, как вы тайком выходите из Общей комнаты. Вы очень похожи на свою мать, мистер Уизли». «Вы знаете мою маму?» спрашивает Перси, отвлекаясь. Толстая дама гордо кивает. «Мисс Молли Преюетт, да? И ваш отец, Арти Уизли. Я хорошо помню вашу мать: она прокрадывалась почти каждые выходные, а после того, как стала встречаться с вашим отцом, — еще чаще. С кем же вы тайком встречаетесь?» Темный Лорд, думает Перси, и на этот раз ему не удается удержаться от того, чтобы не закатить глаза. «Вы помните каждого студента?» «Только те, что запоминаются», — говорит Толстая Леди. «Мне будет трудно забыть мальчика Поттера, скажу я вам». Перси отбрасывает вопрос о Гарри в сторону. Он представляет, что портреты будут ужинать историями о Гарри Поттере годами, а то и веками, сравнивая сказки еще долго после того, как Гарри покинет Хогвартс. «Но вы не вносите никакого вклада в магическую защиту школы», — уточняет он. «Я слышал, что портреты помогли закрепить часть магии. Я имею в виду укрепить защиту».        «Вы думаете о портретах директоров школ», — говорит Толстая Дама, снова понизив голос, хотя, как он полагает, совсем по другой причине. Она снова нервно оглядывается по сторонам, но Перси терпеливо ждет, и, убедившись, что она одна в саванне, а он один в коридорах, наконец, соизволяет продолжить. «Они не совсем такие, как мы, знаете ли. Редко покидают кабинет директора. Они чувствуют себя иначе. Холоднее». «Они пробуждаются, не так ли? После смерти директора?» Толстая дама кивает, а затем делает странное движение, похожее на то, как будто она рисует крестик на своей груди. «Это неестественно», — вздыхает она, и за нарисованным фасадом ее макияжа она выглядит почти испуганной. «Портреты не… нарисованы. Рамки появляются, как я слышала, после смерти директора». Поздним вечером Перси обнаруживает, что о картинах в кабинете директора было записано очень мало. Из того, что он смог выудить из внезапно замолкших губ Толстой Дамы, следует, что портреты директора отличаются от обычных волшебных портретов. Похоже, их создает какая-то магия Хогвартса, или магия директора, или что-то совсем другое. Как будто Хогвартс сам по себе разумный, или, по крайней мере, способен расти и меняться. А почему бы и нет, если призраки могут учиться после смерти, портреты — чувствовать солнечный жар, а доспехи — скрипуче нагибаться, чтобы поднять упавший шлем? Перси не думает, что когда-нибудь узнает хотя бы малую толику всех секретов Хогвартса, но он жалеет, что в прошлом году не смог получше рассмотреть портреты в кабинете Дамблдора. Возможно, если он когда-нибудь вернется в Хогвартс в качестве ученика, то сможет узнать больше.        ***       Расскажи мне больше о Волдеморте, — неожиданно просит Том в выходные. Перси в панике оглядывается по сторонам и рефлекторно проверяет, все ли еще задернуто на его кровати. Они с Томом просто беззаботно болтали о бодрой осенней погоде; Перси размышлял, как затронуть тему Миртл, не вызвав у Тома подозрений. Этот вопрос сразу же выводит его из равновесия.       Что ты имеешь в виду?       В прошлом году в Комнате ты сказал, что знаешь о Волдеморте и подозреваешь, что он может быть мной.       Это так, не так ли?       Полагаю, он — разновидность меня.       Можно сказать, что ты — его форма.       Перси чувствует холодок, исходящий от книги, и вздрагивает. Он обмакнул перо в чернила и поспешно продолжил: — Хотя, если учесть, что ты — его происхождение, возможно, верно и обратное.       Перси затаил дыхание, но Том лишь отрывисто отвечает: «Как он умер?       Что ему сказать? Должен ли Перси сказать, что Темный Лорд вернулся? Что он может быть сейчас на свободе? Почему Тома это волнует? Что он хочет услышать?       В уголке мозга Перси зародилось подозрение.       Он пытался убить младенца, — пишет Перси. Гарри Поттер. Никто не знает, что произошло той ночью, но говорят, что Гарри выжил, а он — нет.       Нелепо. Сбитый с пути простым ребенком? Это не может быть полной историей.       Возможно, и нет, — допускает Перси. До этого о нем говорили, что он великий и страшный волшебник.       Том отвечает поспешно, почти с готовностью. Чем он занимался? Какими магическими подвигами он прославился?       Перси задумывается над этим, но в конце концов вынужден признать: «Честно говоря, я не уверен. Он убил довольно много людей.       Грязнокровки?       Некоторые. Магглы тоже. Светлые волшебники; политические враги. Это было царствование террора.       Но укрепил ли он власть? Принял ли он какие-нибудь законы? Изобрел новые заклинания или поглотил мощную магию?       Перси понимает, что этот вопрос определенно исходит от шестнадцатилетнего подростка.       И его предыдущая мысль выстраивается в план.       Не совсем, нет. Перси аккуратно пишет ответ. Он так и не возглавил Министерство; у него была группа чистокровных последователей, но я не думаю, что они добились чего-то значительного. Я слышал, что он был сумасшедшим и неуравновешенным.       Нестабильный?       Нестабильный, к концу. Как будто его не было на самом деле. Я изучал его, вы знаете. Вот как я узнал, что ты — это он. Говорили, что сразу после школы он исчез. Я думаю, он… ты… отправился куда-то изучать древнюю магию, чтобы стать несравненным и непревзойденным.       Было бы ложью сказать, что я не задумывался об этом.       Перси почти слышит сухое хихиканье Тома у себя в ухе. Он продолжает: «Он начал накапливать силу. Рыцари Вальпургии. Абраксас, Дэмиен. Ваши последователи оставались верными. Но потом все стало меняться, как мне кажется. Я слышал шепот о страшном ритуале, о чем-то настолько Темном, что никто не осмелится подтвердить. Он снова исчез, а когда появился, был уже не тот.       Перси вспоминает, как выглядел Волдеморт в конце, и услужливо продолжает: — Черти рептилии. У него не было ни носа, ни губ. Может быть, какой-то ритуал с участием змеи?       Ты лжешь.       Перси задыхается, чувствуя, как в его сознание проникает сила, не похожая на Легилименцию. Он быстро нащупывает тонкий роман, в котором представлены его послевоенные воспоминания, и заставляет себя вспомнить, как читал книгу Денниса Криви, перелистывая фотографии, сделанные Колином, и некоторые, полученные от других волшебников-фотографов. Он поднимает одну леденящую душу фотографию Волдеморта, которую запечатлел какой-то бесстрашный фотограф, когда волшебник бродил по коридорам, его длинные пальцы обхватывали палочку, а красные глаза сверкали.       Через мысленную связь, которую установил Том, Перси чувствует его острое отвращение и разочарование. Все так, как он и предполагал: Том в шестнадцать лет, только что совершивший свое первое убийство, ожидает от своего будущего великих свершений. Картина, которую пытается нарисовать Перси, совсем не такова.       Темный ритуал? Перси слышит тонкую нотку паники в голосе Тома, которая все еще отдается эхом в его голове.       Я узнал очень мало, — признается Перси. Он переводит дыхание. Было слово «крестраж», но я не смог понять, что это такое.       Том отстраняется от головы Перси едва ли не с большей силой, чем входил в нее. Перси моргает и выпивает одну из колб от головной боли, которые он постоянно держит при себе, почти не реагируя на приторно-сладкий мятный вкус.       Что такое крестраж, Том?       Он задерживает дыхание. Это момент, когда Том доказывает, что доверяет ему, когда Перси убеждается в правоте своей теории: Том хочет быть могущественным. Он не хочет возвращаться только для того, чтобы соперничать с обезумевшим Темным Лордом. Он хочет быть сам себе хозяином.       Это способ достичь бессмертия, — пишет Том. Перси порывисто выдыхает.       Он собирается выиграть эту войну.       Этот дневник — крестраж?       Почему ты так думаешь?       Том… это делает тебя бессмертным.       Сухое хихиканье Тома звучит в голове Перси. В каком-то смысле он уступает. Но я больше, чем воспоминание, Перси.       Кто ты?       Я — его душа, — говорит Том, и Перси приходится смахнуть внезапно нахлынувшие слезы.       Том…       История льется, льется, как будто Том годами ждал, чтобы кому-то ее рассказать. Что, по мнению Перси, вероятно, и произошло. Я убил кое-кого. Девушку, студентку. Я использовал ее смерть для ритуала, призванного сохранить мою душу. Если бы я когда-нибудь умер, дневник был бы пробужден. Я мог вернуться.       Так была ли первая смерть Волдеморта достаточно убедительной, чтобы пробудить крестраж? Все ли крестражи были пробуждены? Был ли дневник разумным до того, как Гарри победил Тёмного Лорда? Чувствуют ли крестражи разрушение друг друга? Или для пробуждения крестражей необходимо взаимодействие с ними?       Перси хватает кусок пергамента и начинает записывать свои мысли и стенограмму этого разговора, пока он не угас.       Том продолжает: — Мне придется пересмотреть свои первоначальные расчеты относительно долгосрочной стабильности доминирующего фрагмента души, — четко пишет он. Я уже бессмертен. Я не собираюсь тратить свой шанс абсолютной власти на убийство дураков и проведение ритуалов.       Дневник захлопывается сам собой, и Перси сидит, ошеломленный, перо выпадает из его рук.       Если он сумеет сыграть правильно… если он сможет настроить Тома против Волдеморта… он сможет выиграть войну еще до ее начала.              ***        Миртл в восторге крутится вокруг себя, когда они сидят в Комнате спрятанных вещей, измученные последними поисками, хотя, конечно, в первую очередь она вырисовывала в воздухе замысловатые узоры, пока Перси медленно и методично индексировал каждый предмет. «Перси, это наш шанс», — визжит она, случайно опрокидывая одну из его тщательно выстроенных куч. Он злобно смотрит на нее, но не осуждает: по опыту знает, что Миртл скорее расплачется от такого напутствия, чем примет его близко к сердцу. «Тебе следовало бы наговорить ему всякой всячины.». «Это не должно быть очевидным», — говорит Перси, исправляя беспорядок несколькими осторожными взмахами своей палочки. «Он не поверит ничему, что выставляет его слабым». «Как ты думаешь, он скажет вам, какие еще крестражи существуют?» «Честно говоря, Миртл, я не уверен, что он вообще себя знает». Перси вздыхает, переходя к следующему квадранту. Десять из шестнадцати. «Боюсь, мы не продвинулись дальше, чем были». «Если он расскажет вам, как их уничтожить, значит, он страшно разоблачает себя», — задумчиво говорит Миртл, беспомощно паря над головой и отказываясь от всякого притворства в поисках. «Но я бы беспокоилась о том, чтобы собрать все крестражи вместе». Перси кивает в знак согласия. «Сначала нам нужно его найти», — говорит он. «Как только найдем, составим план. Возможно, нам удастся вытянуть из него правду обо всех крестражах, а потом мы сможем от него избавиться». Миртл делает петлю, пока не оказывается вверх ногами, а затем смотрит на Перси из-за своих бесплотных очков. «Сможешь ли ты убить его, когда придется?» Перси прекращает свои действия и пристально смотрит на нее. «Ты думаешь, я не смогу?» «Вы провели почти два года, общаясь с ним, — замечает Миртл. «Ты можешь оступиться». Перси ворчит в ответ и продолжает разбирать груды хлама, помечая их по ходу дела. Он полагает, что она не совсем ошибается: из разговоров с Томом он понял, что во многом остается шестнадцатилетним мальчишкой. Он жесток и недоброжелателен и, конечно, уже замышляет цепь событий, которые закончатся сотнями убитых и еще большим количеством раненых и замученных, но ему шестнадцать, и он высокомерен, умен и, как Перси не может полностью выразить словами, глубоко неуверен в себе. Фреду почти шестнадцать. Когда Перси было шестнадцать — оба раза, — он уже прикидывал, как добиться своих целей, чего бы это ни стоило. «Я могу бороться, — признает он, — но я выполню свою миссию». Миртл некоторое время смотрит на него, а потом морщит нос. «Ну, ты уже знаешь, что случится, если ты умрешь. Одинаковые туалеты, Перси». Перси издает удивленный смешок. Ничто так не помогает взглянуть на смерть с другой стороны, как общение с призраком.              ***              Том, ты здесь?       Перси затаил дыхание, но Том, после продолжительного молчания, отвечает. Да.       Ты расстроен?       Расстройство делает человека слабым, Перси. Я планирую свой следующий шаг.       Могу я тебе помочь?       Как вы думаете, каков мой план?       Перси колеблется. Это определенно ловушка. Он борется с самим собой, решая, как это часто бывает с Томом, пойти на поводу у правды.       Вполне вероятно, что крестражи способствовали его неустойчивому поведению, — осторожно пишет он. Он делает паузу, но Том не отвечает. Я полагаю, вы хотели бы… исправить эту ситуацию.       И как вы предлагаете мне это сделать?       Я знаю недостаточно, — пишет Перси, пока что уступая. Он не хочет предлагать Тому уничтожить крестражи; ему нужно, чтобы Том доверил ему их местонахождение. Но в равной степени он не хочет предлагать Тому сохранить крестражи в целости и сохранности.       Крестражи, которые должны были стать моим величайшим триумфом, теперь представляют угрозу для моего будущего. Я думаю, Он, должно быть, перестарался.       Три, семь или тринадцать?       Семь. Ну же, Перси. Семь — самое магически сильное число.       Перси готов процитировать Тому арифмантику, но останавливает себя. Ему неприятно это признавать, но Том знает больше, чем он, даже в шестнадцать лет. Том способен создавать сложные рецепты и       модификации Зелий, казалось бы, по памяти — или по тому, что составляет память дневника, — а также обсуждать мельчайшие детали магической теории. Если бы у Тома были основания полагать, что семь       крестражей — самое мощное число, Перси бы в это поверил.       Значит, семь. Седьмой кусок — это вы сами или седьмой крестраж?       Я полагаю, это я сам.       Душа, разделенная на семь частей, состоит из восьми частей. Перси давно задавался этим вопросом.       Перси чувствует, как Том задумчиво напевает в глубине его сознания. Он слегка вздрагивает, но не делает ни малейшего движения, чтобы оторваться от дневника: это слишком важно.       Я продолжу свои исследования, — наконец говорит Том. Я считаю, что нам нужно собрать крестражи и ассимилировать их в один.       Не уничтожить их?       Последняя капля чернил капает с пера Перси. В тот момент, когда она попадает на пергамент, Перси чувствует, как грубая сила Тома проникает в его сознание, как будто другой мальчик собрался с силами и спрыгнул со страницы.       Скажу прямо, — шипит Том, и этот звук отдается во всем теле Перси. Если ты посмеешь хоть пальцем тронуть хоть один из моих крестражей, я покончу с твоей жизнью там, где ты стоишь.       Перси не сомневается, что Том сможет выполнить это обещание. Он яростно кивает. «Я обещаю».       Том делает паузу в мыслях Перси. Поклянись.       Что поклясться? Перси пытается скрыть панику за щитами Окклюменции, но это ему не совсем удается.       Том восхищенно смеется. Поклянись своей магией, что не причинишь вреда ни одному из моих крестражей, пока я не прикажу тебе сделать это.       Перси пытается придумать, как избежать этой клятвы, но не может — не с Томом, который не выходит у него из головы. Он закусывает губу и достает свою палочку. «Клянусь своей магией, что не причиню вреда ни одному из крестражей Тома Риддла, пока он сам не прикажет мне сделать это», — быстро произносит он. «Да будет так».       Как только Том покидает его голову, Перси позволяет себе рухнуть от облегчения, что Том не заставил его поклясться в нерушимости клятвы, да еще и такой конкретной.       Теперь у него есть два варианта действий: убедить Тома приказать ему нанести вред крестражам или найти союзника, который сможет это сделать.              ***              Декабрь 1993 года Профессор МакГонагалл не говорит об этом прямо, но она начинает проявлять нетерпение. Перси видит это по морщинкам вокруг ее рта и паузам, которые она делает, прежде чем ответить на его вопросы. Он понимает ее разочарование. Ему нужно будет поскорее заявить о своем намерении принять ее предложение об ученичестве, чтобы у нее было время подать необходимые документы и начать планировать курс обучения. У Перси нет никакой дополнительной информации, ничего, что заставило бы его выбрать один путь, а не другой. Время неумолимо тянется к завершению последнего году обучения в Хогвартсе, а он только и может, что смотреть на нее широко раскрытыми глазами, ожидая, что что-то заставит его сделать это.              ***        Одно из преимуществ клятвы, которую дал Перси, заключается в том, что Том стал гораздо менее сдержанным. На самом деле, если бы он не был Темным Лордом, Том казался почти взволнованным. Проблема в том, что шестнадцатилетний Том еще не решил, какими должны быть крестражи. Перси высиживает несколько ночей в раздумьях — Тому, как он узнал, нравится идея трофеев; похоже, рассматривалось все — от Сортировочной шляпы до семейных реликвий, — но ни одна из сторон не имеет ни малейшего представления о том, что именно должно стать их следующей целью. У тебя наверняка был план, — умоляюще пишет Перси одним холодным декабрьским днем. Времени у него в обрез. В конце учебного года он должен уничтожить дневник, а без всевидящего присутствия Дамблдора Том может потребовать, чтобы Перси немедленно вытащил его из дневника.       У меня много планов, Перси, — пишет Том в ответ, почти с восторгом. Перси обменивается взглядом с Миртл, которая читает через его плечо. Он наконец-то позволил ей участвовать в некоторых более деликатных сеансах, которые он проводит с Томом, во многом от отчаяния. Да и бесконечные придирки Миртл способны вымотать любого мужчину. Она смотрит на него расширенными глазами. «Хогвартс», — многозначительно произносит она. Миртл считает, что Том мог спрятать один из крестражей в Хогвартсе. Перси склонен согласиться с этим, но он не решается поднять этот вопрос, опасаясь, что Том может попытаться овладеть им, чтобы добраться до него. Неужели нет способа почувствовать их? деликатно пишет Перси. У Перси заныла шея, когда Том издал задумчивый вздох. С практикой он перестал обращать на это внимания: как и леденящие душу движения Миртл, легкие вздохи Тома стали обыденностью. Возможно, — говорит Том. Пауза, а затем мне понадобится твоя помощь. Перси в тревоге смотрит на Миртл. «Я пойду за тобой», — мгновенно отвечает она. «Я смогу позвать на помощь». «Это глупо, — шипит Перси, качая головой. «Возможно, это наш лучший шанс», — с жаром отвечает Миртл, в которой нет и следа от увядающего, плачущего призрака, каким она была всего шесть лет назад. «Перси, у тебя осталось всего восемь месяцев. Нам это необходимо». Перси поджимает губы. «Если, что отправляйся к Снейпу», — сказал он, крепче сжимая перо. Он думал об этом уже давно и с неохотой решает, что между Снейпом и Макгонагалл у него будет больше шансов на успех со Снейпом. МакГонагалл, при всех ее достойных восхищения качествах, является вторым лицом после Дамблдора, и поэтому ей нельзя доверять. «Только если это необходимо». Миртл торжественно кивает. Перси отвлекается на секунду и создает щиты Окклюменции. Он мысленно нажимает на книжные полки, пока они не исчезают в Запретной секции его ментальной библиотеки, запечатанной ментальным эквивалентом его крови. Подготовившись, Перси наклоняется над дневником. В Хогвартсе наверняка есть такой же, не так ли?       Тогда пойдем за ним. Все проникновения Тома в голову Перси были разными. Одни отбрасывали его голову назад и силой выжимали кровь из носа, другие были похожи на хитроумные, ползущие пальцы, массирующие виски. На этот раз Перси почти не замечает Тома, пока тот не заговорит — его ровный голос раздается в затылке Перси.       Туалет, Перси? Миртл, к счастью, хватило ума исчезнуть. Перси позволил своим мыслям скользнуть по его облегчению, не желая задерживаться на нем, на случай если Том уловит это движение.       В этом замке трудно найти уединение, думает Перси. Том одобрительно хихикает, а затем Перси обнаруживает, что стоит и движется к двери. На самом деле это первый раз, когда Том овладевает им и позволяет ему сохранить память об этом. Перси не может избавиться от ощущения, что его конечности больше не принадлежат ему. Он поднимает руку, чтобы доказать, что может, и Том снова смеется, высоко и дико.       Ты все еще остаешься собой, — весело говорит он.       Но я также и ты. Перси и Том выходят из туалета Плаксы Миртл. Если Том и замечает, что Перси писал ему у входа в Тайную комнату, то никак это не комментирует. Перси чувствует, как волнение Тома бьется у него в висках. Гиппогриф мог бы заглянуть за угол, а Том, скорее всего, не заметил бы. Хогвартс, — вздохнул Том, с легкостью перемещаясь по коридорам. Как же я по тебе скучал. Где ты жил, когда не был в Хогвартсе? Перси осмеливается. Том отвечает достаточно бодро. Ужасный маггловский приют, — небрежно, легкомысленно сообщает он, как будто это его не волнует. Перси не может скрыть своего шока, и Том снова смеется. Действительно, неудачный старт. После этого нам стоит пойти и поискать его — хотя я не могу представить, что оставил бы его на месте. Перси откладывает эту информацию, чтобы обдумать ее позже. Слишком опасно позволять себе думать об этом сейчас. Я тоже всегда буду любить Хогвартс, — вместо этого говорит Перси. Он сосредотачивается и вызывает в памяти воспоминания о самом запущенном состоянии Норы: куры клевали у входной двери, спальня Билла шатко прислонена к крыше дома, упырь драматически стонет. Том смеется и продолжает двигаться, заставляя тело Перси подниматься по лестнице по двое. О, Перси, — почти с нежностью говорит Том. Разве это не облегчение — знать, что наше начало не обязательно должно определять наш конец? Если только вы не магглорожденный. Как он и ожидал, замечание Перси вызвало волну веселья у другого мальчика. Я бы принял хорошего грязнокровку, — легкомысленно замечает Том. Того, кто готов отвергнуть те ужасы, откуда он пришел. Перси не может не задаться вопросом, правда ли это. Том ничего не комментирует, и он полагает, что хозяин не уловил случайную мысль, выскользнувшую из-под его щитов. Вместо этого Перси начинает осознанно размышлять, куда они направляются. Они направляются вверх, это точно. Том, кажется, точно знает, по какой лестнице идти, предсказывая ее раскачивание и скрип еще до того, как она начнет двигаться. Он не позволяет Перси держаться за перила и, кажется, ликует, наслаждаясь путешествием. Он ловко перешагивает через хитроумные ступеньки, словно составил карту замка вчера, а не шестьдесят лет назад. Том любит Хогвартс. Перси знал об этом лишь в общих чертах, но теперь, позволив Тому вести его к таинственному месту назначения, он понял, как глубоко простирается эта любовь. Так почему же он уничтожит его, меньше чем через десять лет? На пятом этаже они ненадолго сталкиваются с Драко, выходящим из класса арифмантики. При виде Перси глаза младшего мальчика загораются, и Том замирает. В их общем сознании промелькнул Абраксас. «Привет, Перси, — приветствует его Драко, довольно весело для наследника Малфоя. Перси чувствует, как Том подталкивает его, и вот он уже может открыть рот и ответить. «Добрый день, Драко. Я так понимаю, тебе понравилась арифмантика?» «Это великолепно», — вздыхает Драко. Он триумфально размахивает экзаменационным пергаментом, явно только что получив его. Перси берет его; как и следовало ожидать, верхнюю часть украшает большая буква «П». Абраксас тоже любил арифмантику, — почти с нежностью говорит Том. Я не знал, что ты дружишь с его внуком, Перси. «Поздравляю», — говорит Перси, вместо того чтобы ответить Тому. Гермиона проходит мимо, ее подбородок подрагивает, экзаменационная работа крепко зажата в кулаке. «Все в порядке, Грейнджер», — радостно восклицает Драко. «Ожидание Превосходно — это, по сути, твоя проблема». Том фыркает в голове Перси. Гермиона вскрикивает на Драко. «Отвали, Малфой!» Перси поднимает брови на Драко, который весело пожимает плечами. «Я подумал, что так ей будет легче», — невинно говорит он. Том снова фыркает. Гермиона тоже громко фыркает и открывает сумку, запихивая в нее свой экзамен. Блеск золота привлекает внимание Перси, когда она наклоняется вперед, пытаясь застегнуть застежку на своей сумке, которая, как и следовало ожидать, набита до отказа. Перси старательно не задается вопросом, что это за золотой блеск. Он намеренно не позволяет себе понять, что у Гермионы Грейнджер есть маховик времени. Чтобы отвлечь и себя, и Тома от Гермионы, он снова обращается к Драко. «Не говори так», — говорит Перси, надеясь хоть как-то успокоить Гермиону. Драко отвесил поклон. Его хорошее настроение после экзамена по арифмантике явно слишком сильно, чтобы его можно было приглушить даже нотациями Перси. «Не там, где тебя могут услышать», — соглашается он. «Грейнджер, дай мне знать, если хочешь, чтобы я тебе дал пару уроков, ладно? Я где-то слышал, что даже полукровки могут научиться новым трюкам». Он — такой Абраксас, — восхищенно думает Том. Мы должны завербовать его, Перси. Ему тринадцать, — замечает Перси. В любом случае, я сомневаюсь, что он был нашей целью. Они оставляют Драко и Гермиону в коридоре и продолжают головокружительный подъем еще на два лестничных пролета. Только когда они оказываются перед гобеленом с изображением танцующих троллей, Перси начинает беспокоиться. Он надеется, что Миртл находится рядом с ними и тихо вплывет. Представляю вам Зал Всего, — величественно произносит Том. Он прижимает руку Перси к камню и произносит: «Позвольте нам войти в вашу сокровищницу». Каким-то образом это заставляет дверь появиться. Перси удивленно моргает. Полагает, его не должно удивлять, что у Комнаты спрятанных вещей не один вход и не одно название. Именно Мимси сказала ему, что он должен трижды пройтись туда-сюда, чтобы дверь появилась. Он никогда не сомневался в ней и не пытался заставить дверь просто появиться. В этом и заключается разница между ним и Томом, полагает Перси, когда они открывают дверь и входят в ту самую Комнату спрятанных вещей, к которой привык Перси. Комната разделена на шестнадцать аккуратных квадрантов. Перси нервно ждет, пока Том рассматривает светящуюся систему меток, магические линии на полу, обозначающие каждый квадрант. Дамблдор? Вообще-то, я, — признается Перси. Я называю это Комнатой спрятанных вещей. Впечатляет, — язвительно комментирует Том. Он проводит их к ближайшему квадранту и берет старую перчатку для квиддича с аккуратной этикеткой. Ты и вправду ботаник. Я решил, что так у меня будет больше шансов найти что-нибудь полезное, — честно признается Перси. В голове у него все гудит: неужели он прошел мимо одного из крестражей Тома и не заметил? Возможно, он даже отметил его, пометив его как малоопасный. Едва эта мысль успела покинуть его голову, как пришло другое, куда более тревожное осознание: они находятся в той же комнате, что и диадема. Нельзя допустить, чтобы Том нашел диадему, но как Перси может его остановить? Он старается скрыть свое беспокойство, пока Том пробирается по тщательно выстроенной системе Перси, время от времени посмеиваясь над некоторыми найденными предметами или классификацией Перси. Вижу, все деньги ты уже собрал, — комментирует Том, когда переворачивает красивый мешочек с деньгами, и ничего не брякает на пол. Я не из тех, кто склонен к авантюрам, — отвечает Перси. А еще — беден. Что мы ищем, Том?        Я ищу себя, — говорит Том. Он роется в сумке Перси, пока не находит дневник, и крепко сжимает его. Это может быть больно. У Перси есть еще секунда, чтобы надеяться, что Миртл последовала за ними, прежде чем Том произносит звонкое латинское заклинание, и Перси чувствует, как все его внутренности вспыхивают огнем. Он остро чувствует дневник, как будто это часть его собственной души, и вдруг понимает, каково это — чувствовать себя одновременно человеком и не человеком, быть запертым на этих страницах. Он мельком видит общую комнату Слизерина, видит, как Том в одиночестве расхаживает по ней, и понимает, что Том вписал Хогвартс в эти страницы. Вот откуда Том так хорошо его знает: в глубинах дневника Том существует в одних только воспоминаниях уже шестьдесят лет. Неудивительно, что ему так хотелось поговорить с Перси, так хотелось погулять по настоящему. Перси только начинает справляться с болью, как она внезапно вспыхивает с новой силой, и он вскрикивает. Неимоверная тоска переполняет его, и он падает на колени, слезы текут из него, а с губ срывается израненный крик. Он расколот, и ему больно, как будто кто-то взял нож и разорвал его пополам. На секунду он тянется к нему своим сознанием, ощущает и свою магию, и Тома, и свою душу, и Тома, и чувствует, как все они вибрируют друг напротив друга с нарастающей силой, и стонет, когда его разрывают на части десятки острых пальцев, слышит придушенный крик Тома, отдавшийся эхом в его груди. Но надежда остается за пределами его темнеющей сферы настоящего. Он чувствует себя, чувствует Тома, чувствует дикое и ликующее облегчение от того, что часть его самого все еще существует, просто недосягаема. «Он здесь», — говорит Том, и Перси чувствует, как слабо шевелится его рот. «Он здесь». Перси поднимает дрожащую руку и указывает прямо налево. «Он там». Они словно ослепли, если не считать единственной пульсирующей вспышки света. Сквозь иголки, пронзающие кожу, и ощущение крови, покрывающей тело, Перси и Том встают и, спотыкаясь, идут к тому, что их зовет. Это диадема. Перси почему-то не удивлен, хотя Том, конечно, удивлен. Перси чувствует, как кружатся их мысли, как Том пытается смириться с тем, во что он превратил одно из величайших сокровищ Хогвартса, в сосуд для своей души, что им, возможно, придется уничтожить ее, чтобы вернуть его к жизни. Они тянутся к нему. Когда их руки касаются витого, сверкающего металла, из холодных голубых драгоценностей вырывается столб тумана и превращается в Дамблдора — борода не совсем русая, очки на кривом носу. Блеск в его глазах ослепляет, и Перси чувствует, как от напряжения у них слезятся глаза, когда Том заставляет его высоко держать голову. «Разочарование», — сурово шепчет Дамблдор, глядя на Перси-Тома так, словно он всего лишь затвердевшая грязь. Перси чувствует, как пульсация ярости Тома сливается с его собственной, как поднимается их рука, как их палочка направляется в сердце Дамблдора. «Он не… настоящий», — шепчет Перси из последних сил. Том не слышит его. Его гнев поглотил Перси, и Перси чувствует, как внутри него разгорается ледяной жар ненависти Тома. «Я больше, чем ты когда-либо будешь», — кричит Том, и Перси чувствует, что произносит это вместе с Томом, нехотя и в то же время с ликованием, которое он не может выразить словами. Его разум гудит, его магия искрится и враждует с магией Тома, чья магия скользит и скользит по коже Перси. Дамблдор издевательски смеется. «Ты не смог продержаться и семидесяти лет, мой мальчик», — покровительственно говорит он. Ты получил бы больше власти, если бы не позволил своим инфантильным планам привести тебя к гибели». Младенец, Том. Это все, что было нужно, чтобы уничтожить тебя». «Я вернусь», — говорят они, и голос их холоден и решителен. «И ты будешь первым, кого я убью». Дамблдор отводит взгляд, как будто они не стоят его внимания. «Я знаю о магии, о которой ты можешь только мечтать, дорогой мальчик, но, опять же, ты всегда был высокомерен, с тех пор как был маленьким мальчиком, задирающим своих сверстников». Что-то в этом взаимодействии очень важное. Перси пытается сосредоточиться, но стук в голове слишком громкий, и он чувствует, как сползает набок, теряя сознание. Его магия скользит по магии Тома, а магия Тома скручивает и душит его, и он чувствует, как горло сжимается в панике. «Оставь нас в покое, — шипит Перси. Дамблдор смотрит на Перси с жалостью. «Ты ничтожество, Перси Уизли», — говорит он с добротой. От этого он разгорается еще сильнее. «Даже Том использует тебя только потому, что ты удобен. Ты всего лишь примечание в этой истории, Перси. Когда все уляжется, никто и не узнает, какую роль ты в ней сыграл». Перси замирает. Может ли быть так, что эта версия Дамблдора с крестражами каким-то образом знает, что он планирует? А Том? Но нет, он видит, как их рот формирует слова, как Том протестует, злясь на Дамблдора. Он чувствует, как их руки сжимаются вокруг палочки, как внутри них нарастает магия, как жар Адского пламени обжигает подошвы ног. Он поднимает взгляд, чтобы увидеть испепеляющий взгляд огненного василиска, который поднимает свою ужасную голову. «Только не… диадема», — задыхается Перси, его грудь сжимается вопреки клятве. Он не может сопротивляться — он должен сопротивляться… Том в ярости, такой ярости, что едва не лишает Перси сознания… Он чувствует, как внутри него разгорается их магия, темная, яростная и всепоглощающая… Он втягивает дыхание и задерживает его, как будто может лишить василиска воздуха. Василиск поворачивается, шипит на Перси и бросается на Дамблдора. «Том, пожалуйста», — умоляет Перси, и Том смеётся, звук высокий, жестокий и дикий, эхом отдающийся в пространстве между тем местом, где Том и Перси живут вместе в своей голове. Василиск рычит и поворачивает свою огромную, страшную голову к Перси. Он отдергивает руку под испепеляющим взглядом василиска, и они вместе падают во тьму.        ***        Он просыпается и оказывается в одиночестве. В комнате полно снега. Он лежит на спине и в замешательстве смотрит на легкие хлопья, кружащиеся и танцующие под потолком. Они кружатся в его сторону, и когда они падают на его открытый рот, он с трудом пытается облизать губы. Пепел. Перси позволяет себе целую минуту отчаяния, гнева, печали, изнеможения, прежде чем заставить себя сесть. Вся Комната превратилась в пепел. Все, на организацию чего Перси потратил последние два года, исчезло, превратившись в обугленную, плавящуюся версию своей былой славы. В воздухе висит пепел и дымка, а земля еще теплая. В ужасе оглядываясь вокруг, Перси понимает, что три вещи остались нетронутыми. Первая — палочка Перси. Она лежит рядом с ним, и хотя ее верхняя часть немного обгорела, когда он берет ее в руки, с кончика палочки падает искра. Второй — дневник. Перси берет его в руки, и он оказывается теплым на ощупь, но не уничтоженным. Перси находит свою сумку и роется в ней в поисках пера, но все, на что у него хватает сил, — это написать: «Алло? Никакого ответа. Том может быть ранен или уничтожен. Перси не хочет об этом думать. Он не знает, на что надеется больше. Вместо этого он опускается на землю, чтобы подобрать последний предмет, который не пострадал: диадему. В отличие от дневника, диадема холодная. Он берет ее в руки и морщится в предвкушении, но из драгоценностей не вырывается дым. «Я думаю, что крестраж мог и не исчезнуть», — говорит голос. Перси медленно поворачивается, чувствуя, что это сон. Это Серая Леди, и ее глаза полны призрачных слез, сияющих бриллиантов, которые медленно стекают по ее лицу и гаснут, не успев упасть на пол. «Он ушел?» Серая Дама не оставляет дневник без внимания. Она опускается на землю и протягивает дрожащую руку, но та проходит сквозь диадему. «Он пытался уничтожить собственную душу», — удивленно произносит она. «Почему он цел и невредим?» Серая Леди встречает взгляд Перси, и на ее полупрозрачных чертах появляется что-то похожее на улыбку. «Моя мать знала больше заклинаний, чем он», — говорит она, и Перси медленно кивает. Сейчас ничто не кажется ему реальным. В голове все плывет, и он отчаянно трет глаза за очками. «Все кончено?» спрашивает Перси, сам не понимая, о чем спрашивает. Владение? Его задача? Его тайна? Серая Дама осматривает его. «Если ты сможешь уничтожить крестраж, я буду в долгу перед тобой за твой поступок», — официально заявляет она. «Ты будешь пользоваться моей защитой, пока я могу ее обеспечить». Эти слова скользят по Перси и падают на пол. «Все кончено?» спрашивает он, нахмурив брови. Серая дама наклоняется вперед. «Вам нездоровится?» Он смотрит на нее, потом падает, и перед его глазами снова темнота.        *** Когда он просыпается, на этот раз перед ним стоит Северус Снейп.        Он почти жалеет, что не умер.