Quid pro quo

Вокс не смог ему ответить. Единственный глаз потух и закатился, и всё тело его вдруг обмякло, как будто божественная рука щёлкнула выключателем, спрятанным где-то под волосами у виска. Вырубила сигнал. Сжимая пальцами безвольное запястье, Аластор отсчитывал пульс. Переполненный нежностью и презрением, разрываемый между двумя одинаково мощными чувствами — одно из них новое и не слишком ещё понятное ему самому, — он смертельно устал, а шум рефрижератора не давал сосредоточиться как следует. Беззащитная открытость бледной жилистой шеи. Теребящий воображение блеск разделочного стола. Зависящая от его прихоти жизнь. Выдерживая саднящими коленями холодную жёсткость бетонного пола, словно наказание за эту слабость, Аластор с приятной дрожью окунулся в хаос своей мании, в эту вязкую вечно голодную бездну, внутри которой что-то зашевелилось, как комок спутанных червей, что-то мерзкое, тлетворное, совершенно захватывающее. Так это и есть та самая пресловутая «любовь»? Сгорбившись, как от невыносимой тошноты, он прощупал собственную грудь, где это что-то физически докучало ему, силясь вырваться из тесной клетки наружу, поднял ладони к лицу, чтобы рассмотреть их, с восторгом и недоумением, под больным светом одинокой лампочки, поворачивая то тыльной, то внутренней стороной, сжимая и разжимая напряжённые кулаки. В горле застрял мучительно-блаженный звук. Он мог бы… мог бы покончить со всей этой драмой прямо сейчас. Быстро и безболезненно. Мог бы взять его целиком, утолить этот голод раз и навсегда. О, это было бы… Уголки окровавленного рта поползли вверх, бросая вызов собственным границам, с обнажённых зубов потекла розовая слюна, от хлынувшего к лицу тепла защипало в широко распахнутых, сверкающих озарением глазах. Милый, податливый, Вокс и так уже его, так почему бы без дальнейших прелюдий не довести дело до естественного завершения, пока страсть ещё на пике, пока не остыл поднявшийся к сердцу жар? Разве возможен для них более безупречный финал? Разве не к этому всë шло на протяжении стольких лет, не в этом заключалась самая цель их долгого, рискованного танца? Аластор резко моргнул, словно очнулся, прикрыл кровавый оскал рукой, как если бы поблизости могли быть свидетели его мимолётного помешательства. Подождите-ка, подождите. или Он мог бы позаботиться о нём, по-настоящему позаботиться. Взять на себя ответственность, а в то же самое время — растянуть, так сказать, удовольствие. Оставить здесь, рядом с собой, посадить на цепь, запереть на ключ — и никогда не отпускать, ради его же собственного блага. Оградить от огромного, постоянно меняющегося мира, не позволить меняться самому, не позволить отдаляться больше ни на шаг. Так уже никто и ничто, даже собственное безумие, не сможет причинить ему вред. Сам Аластор не в счёт, разумеется. Ох уж эти дилеммы… Нет, тут нельзя спешить. В кладовке наверху нашёлся сложенный рулоном матрас, пожелтевший и расплющенный под гнётом прошедших десятилетий. Аластор извлёк его во двор, чтобы выбить пыль, насколько позволяла ноющая боль в суставах. Та же участь постигла тёмный колючий плед времён его бабки, живописно изъеденный молью. Почти всё в этом доме было таким: полуистлевшим и полуразрушенным, доживающим свой век в мрачной тишине и покое забвения. Кипящий смелыми стремлениями Вокс, со всей своей нервной, шумной энергией, в эту обстановочку вопиюще не вписывался, даже если стремился к этому всей душой, по каким-то своим непостижимым причинам. Аккуратно перетащить бессознательное тело на разложенный на полу матрас было делом нелёгким, но ничего более участливого Аластор придумать сейчас для него не мог. Важное решение осталось отложенным до лучшего момента, когда способность здраво рассуждать не будет столь омрачена влиянием базовых страстей. Прежде чем накрыть его пледом, Аластор снял с него сырую от крови рубашку, приложил ухо вплотную к оголённой груди, чтобы послушать стук измученного, но страшно упрямого сердца: ненавязчивый, ровный, уютный звук. Без сомнения его милый Вокс не настолько слаб, чтобы сдаться без боя. Теперь они оба могут спокойно отдохнуть. Преодолевая соблазн улечься прямо тут, Аластор поднялся с пола на нетвëрдых ногах и покинул подвал, осторожными шагами по крутой высокой лестнице. Затем была ещё одна проклятая лестница — в спальню. Оставшихся сил хватило только на то, чтобы доковылять до кровати и грациозно плюхнуться лицом в подушку. Если подумать, он не спал уже двое суток. Почти ничего не ел. Ничего кроме… а, что ж. Лёгкая закуска не в счёт, разумеется. Подушка слишком предсказуемо пахла чужим одеколоном. Аластор усмехнулся этой мысли сквозь наконец нагнавшее его марево сна. Через несколько часов, около полудня, он открыл глаза, восполненный бодростью и в прекрасном расположении духа. Первым делом пробежал обратно вниз по двум лестницам, проверил состояние дорогого гостя, который до сих пор беззвучно спал, сменил пропитавшиеся кровью бинты и взял немного мяса из рефрижератора на рагу. А после снаружи, в одичавшем от недостатка внимания маленьком огороде даже сумел раздобыть несколько хилых овощей. Домашние запасы подходили к концу, и Аластор прикинул, что самое позднее через два дня будет вынужден отправиться в город за продуктами. Низко над лесом громоздились тёмные тучи, а он подставлял лицо суровому ветру и первому колючему дождю с безмятежно-мечтательной улыбкой на губах, словно приближающаяся буря была ему близким другом, досконально изученным, как и тот, что теперь был под его опекой. В этот день Вокс так и не очнулся. Начинающий скучать Аластор навестил его ещё один раз ближе к ночи. Усевшись рядом, притронулся к биению жилки на виске, попробовал разгладить пальцем собравшуюся складками кожу на лбу, над тревожно сведёнными к переносице бровями. Его милый Вокс явно не из тех, кого часто посещают приятные сновидения. Мир его снов не отличается яркими красками. Суть его — непризнанные комплексы и забытые сожаления, набирающие силу лишь по ту сторону сознания, бесконечно отражённые эхом тесных и пустых сердечных камер. Неудивительно, что такой-то человек всегда избегает здорового сна как чумы, предпочитая забываться химически вызванным обмороком. И как он похудел в последнее время! С этим надо будет что-то сделать… Весь дом затих и затаился, как всегда бывало после очередного кровавого жертвоприношения. После эйфории в самой высшей точке необратимо следовал упадок, сглаживаемый теперь волнением неопределённости, возбуждённым ожиданием разрешения того самого чувства — как ужас перед падением разрешается шагом в пропасть. Аластор весь пропитался этим предвкушением — о, ждать он умел, вот только вид молчаливого Вокса вопреки рассудку начинал потихоньку вводить его в уныние. Просидев неопределённое количество времени, слушая лишь тиканье часов и собственное дыхание, он взялся за трубку телефонного аппарата. В понедельник, ближе к обеду, когда нарастающая скука и граничащая с раздражением тоска чуть было не сподвигли его вновь пойти прогуляться по лесистой местности в поисках развлечения (по крайней мере, эта мысль всё больше занимала его и отрывала от чтения), раздался негромкий, но уверенный стук во входную дверь. Аластор отложил газету за прошлую неделю, которую лениво проглядывал, развалившись в кресле, отбросил поверх неё свой старомодный монокль и радостно подскочил на ноги. Соседка Рози одарила его широкой благодушной улыбкой, прямо с порога вручила огромную, щедро наполненную фруктами плетёную корзину в одну руку, бумажный пакет в другую, чмокнула в щёку, церемонно подставила свою и протиснулась мимо, продолжая всё это время щебетать приятности, так что уши от восторга закладывало: — Ой, Аластор, как давно мы с тобой не виделись, весь в работе, весь в работе, про соседку свою бедную и не вспоминаешь! — вот держи, тут немного фруктиков и зелени всякой, а здесь крупа, масло и упаковка муки, как просил — погоди, ты вроде немного вытянулся? Как-то плечи прямее стали, что ли! Ух, красивый как солдат! А что же ты всё нашим клубом манкируешь, на собрания не ходишь, неужели дома сидеть веселее, чем с нами? По тебе все наши скучают, говорят, позвони ему, хоть, Рози, узнай, куда он канул, не пропал ли без нас — ой, как у тебя тут тихо, давай я музыку включу! Хотела для тебя, дружочек, мясной пирог испечь, да передумала, ты же в этом деле больше меня мастер, только не забудь про муку, обязательно в ход пусти, пока мыши не добрались, а то знаем мы этих ушлых товарищей… Не успевающий вставить ни одного слова и нисколько не огорчённый этим Аластор без колебаний позволил соседке распоряжаться в доме на её усмотрение. Тут же негромко запел патефон, приятно зазвенела посуда в кухне, зашумела вода из крана, а над всеми прочими звуками царствовал неумолкающий голос Рози, как ведущий инструмент нестройного оркестра. Впрочем, для хозяина дома эта музыка была бальзамом на душу. Тишины он не желал — тишина в последнее время только действовала ему на нервы. Не переставая делиться новостями, Рози сразу занялась нарезкой свежих фруктов на салат. Аластор слушал вполуха, пока подогревал на плите вчерашнее рагу, сервировал стол, откупоривал вино, насвистывая в такт ненавязчивой мелодии из патефона. Отвечал на вопросы уклончиво, усмехался по-дружески. — Тебя что-то беспокоит, — заметила Рози задумчиво во время трапезы, как бы между делом. — Я, как пришла, сразу почувствовала, что ты от меня что-то утаиваешь… В этот самый момент и раздался снизу, из глубины подвала первый истошный, полный первобытного ужаса вопль. Аластор вздохнул и меланхолично отпил из своего бокала, вдруг зачем-то изобразив перед соседкой полное безразличие. — Говорила мне матушка: не играйся с едой, это дело нешуточное… — протянул он небрежно и в ответ на её изумление лишь подёрнул плечами. Приглушённый толстыми стенами вопль повторился. — Погоди, пока он выяснит, что я оставил дверь подвала незапертой. Тебе соус добавить? Охотно кивнув на его предложение, Рози подпёрла подбородок ладонью, заинтригованная, и улыбнулась ему той проницательной, поддерживающий улыбкой сводницы, какую обычно пускала в ход, когда разговор касался вопросов сердечных. — Кажется, я узнаю этот голос. Вокс, верно? Тот симпатичный молодой мужчина, уж двадцать лет как влюблённый в тебя по уши? Ну конечно он, не иначе! Вижу, ты наконец-то решил воспользоваться случаем. — Она склонилась к нему через стол, деловито понизила голос. — Аластор, дорогуша, что же ты собираешься делать теперь? — Вопрос на миллион, не правда ли, — пробормотал с какой-то досадой Аластор в свой опустевший бокал. Рози так и сияла от радости. Когда подошло время десерта, внизу на лестнице послышались медленные, спотыкающиеся шаги. Аластор прислушивался к ним, постукивая ногтем по креманке с нетронутым фруктовым салатом. Он действительно сильно затянул с выбором, теперь придётся импровизировать. Только бы Рози не заметила в нём эту странную нерешительность — тогда уж точно проблем не оберёшься… Вокс ввалился в кухню как бы с разбега, плечом вперёд, и чуть не рухнул на пол, но сохранил баланс, вслепую схватившись за спинку ближайшего стула. Исхудалый, взъерошенный, обмотанный грязными бинтами с тёмными пятнами засохшей крови, выглядел он одичало, словно выкарабкался с того света, испытав на себе каждую пытку и заодно поучаствовав в каждой оргии по пути наверх по всем девяти кругам ада. Выпрямившись, явно ослеплённый внезапным светом, туго соображающий, он уставился прямо на Рози осоловелым, невидящим взглядом. Рози улыбнулась и помахала ему ручкой как ни в чём не бывало, но не к месту приветливый жест остался незамеченным. Аластору пришлось взять его за плечи и силой усадить на стул, не то бы он, наверно, так и остался стоять посреди комнаты в оцепенении. — Ну наконец-то ты очнулся, милый друг, а я уже начал думать, что ты не жилец, — мягко сказал Аластор ему на ухо. Вокс отреагировал на голос, резко вздрогнув, глаз его чуточку прояснился, тут же переполнился страхом. Он чуть не вывернул шею в попытке заглянуть Аластору в лицо, но тот уже отошёл к плите с чистой тарелкой в руках. — Первым делом нужно поесть, иначе долго не протянешь. Рози, ты должна простить моего гостя за столь непристойный вид, я совсем забыл, что снял с него рубашку — она немного… потеряла товарный вид. — Что ты, что ты, ничего страшного, я совершенно не против, — незамедлительно заверила Рози. Улыбка её на секунду приобрела плотоядный оттенок. — Скорее покорми его, скорее, смотри, как он плох! Они окружили его с двух сторон, как стервятники, Аластор поставил перед ним тарелку с рагу, а Рози придвинулась ближе на стуле, в небывалом возбуждении — один Вокс вряд ли осознавал торжественность момента. Только от мимолётного взгляда на предложенное блюдо весь позеленел и отвернулся, прикрыв рот дрожащей рукой. Рози разочарованно рассмеялась, Аластор фыркнул: — Привереда! Даже не проси меня готовить овсянку или подобного рода пресную гадость — нет уж, мой добрый сэр, ни за какие коврижки. На вот, «фруктики» хотя бы съешь, — и придвинул собственную порцию салата, обильно украшенного взбитыми сливками. Несчастный Вокс с трудом заставил себя поднять вилку, только чтобы кисло потыкать ею в салат и со звоном, от которого сам же вздрогнул во второй раз, уронить обратно. Если он и был голоден, то аппетитом очевидно не страдал. После этого Рози поспешила откланяться, дабы «оставить джентльменов наедине», ведомая своим особым, сугубо личным представлением о такте. Всё это казалось ей почему-то крайне романтичным. Стойко выдерживающий всяческие намёки и шутливые взгляды Аластор проводил её несколько мрачно, но как только дверь за соседкой закрылась, настроение его пошло в гору. Пока Вокс, не шевелясь, гипнотизировал салат на кухне, он сделал музыку в гостиной погромче, а сам отправился в ванную комнату, и музыка придавала его шагам лёгкость и ясность — уму. «Последствия-шмоследствия», — решил он с ободрением и, вернувшись за Воксом, потащил его, всё ещё трагически безмолвного, за собой за руку, как беспомощное дитя. Старинная элегантная ванна на изогнутых ножках постепенно наполнялась водой из двух кранов; Аластор проверил температуру пальцем, а затем приглашающе кивнул на неё своему гостю. Вокс угрюмо и бессмысленно уставился куда-то мимо него. Аластор цокнул языком и потянул его за брючный ремень — сначала легонько, почти в шутку, но, не дождавшись ни помощи, ни протеста, сдался и раздел его полностью сам. Вокс неуклюже плюхнулся в ванну, расплескав половину содержимого на пол. Он был похож на недовольного и напрочь дезориентированного пса, не понимающего, за какие грехи его мучают водными процедурами. Аластор присел на краешек, поближе к жертве, достал из-под раковины складную бритву и щелчком раскрыл её, чтобы полюбоваться отблеском света на идеально остром лезвии. Вокс тотчас же взбрыкнул ногами, окатив Аластора брызгами, попытался отпрянуть, отползти куда-то назад, губы его дрогнули и раздвинулись в зверином оскале — скорее паническом, чем угрожающем, — из горла вырвался сдавленный рык. Усмехнувшись, Аластор отбросил бритву в раковину, вооружился пеной для бритья и, нагнувшись над ванной, без особых усилий притянул его обратно за шею. — Ты бы видел, как ты оброс в последние дни, милый друг, — начал он ласково, нанося пену аккуратными движениями на его щёки и подбородок. Вокс дерзнул было вывернуться, но Аластор не позволил: грубо сжав волосы на затылке, рванул его голову на себя, усмирил предупреждающим взглядом. Затем продолжил ещё более елейным тоном: — Тихо, тихо… Не припомню, чтобы ты любил носить бороду. Тебе не идёт, знаешь ли. Это оскорбляет моё эстетическое чувство. Не дёргайся больше, будь добр, а то вдруг у меня самого рука дрогнет… И самым рассчитанным в своей карьере движением приставил лезвие к его шее. Вокс лихорадочно сглотнул — и застыл, крепко зажмурившись, не дыша. Со лба на висок пробежала капля пота, упала Аластору на запястье. Аластор расслабил пальцы в его волосах. Мягкие и густые, чуть сальные на ощупь, они приятно ложились в руку. В медитативном ритме пропуская грязные локоны между пальцами, на минуту он сосредоточился только на этом ощущении, не обременëнный лишними мыслями, ненароком прихмелевший от своей бесконтрольной власти. Время взвешивать, просчитывать варианты и торговаться с самим собой настанет когда-нибудь позже, а сейчас… Он повёл бритву снизу вверх, над трепетно заходившим кадыком. Нарочито медленно, со скрытым садистским упоением. Сжатые в тонкую полоску губы Вокса совсем побелели, верхнее веко подрагивало от напряжения. Широкая грудь вздымалась всë чаще, с каждым выдохом его потряхивало, он едва владел собой. Закусив губу, Аластор представлял, как эту грудь заливает горячая кровь, растворяющаяся по капле в тёплой розоватой воде. Подставил бритву под струю в раковине, смывая пену и мелкую, жёсткую щетину. Снова примерился к жертвенно преподнесëнной шее — мучительно осторожно, на случай, если один из них всё-таки не выдержит. — А ведь ты назло мне молчишь, не правда ли? — сказал он вдруг. Вокс не ответил. Попытайся он сейчас ответить, добром бы это не кончилось. Лезвие снова поползло вверх. Остановилось под нижней губой и бережно отделилось от плоти. Вокс тонко простонал и, резко всплеснув водой, сдавил холодными мокрыми пальцами руку Аластора, ту, что держала его за волосы. Рукав промок насквозь, и Аластор скривил рот, маскируя боль брезгливостью. Впрочем, было что-то умилительное в столь отчаянном жесте. Снова, уже не глядя, подставляя лезвие в вытянутой руке под струю, он склонился всем корпусом вперёд, вплотную, зарылся носом в короткие тёмные волосы, вдохнул их кисловатый запах, любовно прижался лицом. Вокс приоткрыл щëлочкой налитый кровью глаз и тут же скосил его в сторону, на бритву, как будто надеялся задержать еë пронзительным взглядом, как будто именно бритва, а не орудующий ею человек, решала сейчас его судьбу. Уколотый внезапной ревностью, Аластор прижал его голову к ванне, чтобы он не мог больше вертеть ею или видеть единственным глазом что-либо, кроме голой стены. Агрессивно скрипнув зубами, Вокс сжал его руку ещё сильнее. Совсем как пару дней назад, в пропитанном страхом подвале, впивался пальцами в его бёдра и талию — с отчаянием утопающего, с бесцеремонностью грубого любовника, мёртвой хваткой, одновременно наглой и беспомощной. Аластор мог бы разозлиться на него за подобные выходки, но тогда, да и сейчас, был обременён куда более важной проблемой: все силы требовались лишь на то, чтобы держать себя в узде и не сорваться, не поддаться головокружительному соблазну воистину библейского масштаба. А ведь сейчас, как и тогда, желанная плоть была так близко, пахла так сладко… — Je suis fou de toi… В ответ прозвучал только жалобный всхлип. Аластор поднёс ко рту лезвие с расцветшей на нём одинокой каплей крови, жадно провел по нему языком. И сам расцвёл удовлетворённой, издевательской улыбкой. — Упс, виноват. — Ебанутый сукин сын, — процедил Вокс сквозь стиснутые зубы. Из невидимого пореза вниз по шее тонкой струйкой прокатились несколько красных капель. Аластор собрал их указательным пальцем, почти не касаясь прохладной, покрытой мурашками кожи. — Уж кто бы говорил! Впервые за долгое, долгое время взгляды их встретились. Было забавно наблюдать, как клокочущая ненависть в этом воскресшем лице сменялась недоумением, затем недоверием и, наконец, неподдельным смущением. Чуть порозовев, Вокс отвёл свой очаровательный синий глаз в сторону. Собственная нагота его, очевидно, не беспокоила, а вот то, что он прочитал — или думал, что прочитал — в глазах напротив совершенно выбило его из колеи, к полному восторгу Аластора. — Что такое, дорогой, неужели снова потерял дар речи? — Отвали, — вяло отозвался Вокс и вырвал у него из рук бутылочку с шампунем, которую Аластор, увлёкшись, уже откупорил и собрался было использовать по назначению. — Дай сюда это дерьмо. Спасибо за трогательную заботу, но дальше я как-нибудь справлюсь сам. Аластор наигранно хлопнул в ладоши. — Вот и умница! Какая похвальная самостоятельность! Может, мне потом даже не придётся кормить тебя с ложечки. В таком случае, я пока поищу для тебя чистую одежду, а ты заканчивай с купанием. Сменить бинты тоже сумеешь сам? — Сумею, сумею, ты только… иди уже… — Вокс замахал в сторону двери, отвернувшись при этом к противоположной стене. К счастью, слишком утруждаться с поиском одежды Аластору не пришлось: на полу гостиной, среди прочих вещей из развороченной дорожной сумки, к которым он не притрагивался в течение всего этого времени, так как считал необходимость прибираться за кем-то ниже своего достоинства, лежал скомканный жёлтый свитер. Брюки достал из комода на втором этаже — просто взял первые попавшиеся, ведь все они одного размера (и на размер меньше нужного, но тут уж ничего не поделаешь), нижнее бельё вообще схватил не глядя, стараясь даже не задумываться на этот счёт. Когда он вернулся в ванную, Вокса там уже не было; среди луж на полу валялись грязные бинты, комки ваты мокли в раковине, из не до конца закрученного крана потихоньку капала вода. Внутри проклюнулось какое-то отдалённо-смутное неприятное предчувствие, как заноза в пальце, как ожидание подвоха, недостаточно определённое, чтобы уделять ему и долю внимания, но медленно подтачивающее самообладание, если оставить неразрешённым. В раздражении, Аластор воздел глаза к потолку, вышел из ванной, но затем вернулся и закрутил-таки кран как следует. Вокс уже был на кухне: стоял в одном полотенце напротив распахнутого холодильника, поглощая всё, что попадалось под руку, в том числе рыбные консервы, сырые яйца, запасы зелени на неделю вперёд. К остаткам совершенно приемлемого рагу на плите он даже не притронулся. Выпив залпом целую коробку молока и смачно рыгнув, он мстительно зыркнул на Аластора, потряс упаковкой и небрежно отбросил её в сторону, прямо на засоренный скорлупками пол. — Обворожительно, — вздохнул Аластор, протянул ему стопку одежды в одной руке. — Будь добр, убери за собой, когда закончишь. Я не пользуюсь услугами экономки. И прикрой себя, хорошо? — Всенепременнейше, — ощерился Вокс, принимая одежду с насмешливым поклоном. — Прошу прощения за беспорядок, мой достопочтенный сэр, обещаю, что следующую коробку засуну тебе прямо в задницу. Да поглубже, чтоб не дай бог обратно не вывалилась. — О, я вижу, ты не в духе. — Неужели? Что навело тебя на эту ф-фантастическую мысль? — Интуиция! Ты же знаешь, это одна из моих сильных сторон, — сказал Аластор. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге кухни остановился, направил через плечо испепеляющий взгляд. — Милый, лучше не испытывай моё терпение. Будто ожидавший малейшего повода, Вокс мгновенно взорвался. — Или что?! — заорал он Аластору вслед. — Напугал, блять, да что ты можешь? Глотку мне перережешь? Без второго глаза оставишь? Надо было пользоваться шансом, сука, больше я тебе так просто не дамся! Тихо насвистывая, Аластор безмятежно менял пластинку в патефоне. И с удовольствием думал о том, что, по всей видимости, ничего между ними в конечном счёте не изменилось.

***

Например, даже после всего произошедшего, Вокс так и не научился долго на него злиться. Вечером того же дня Аластор отдыхал в своём любимом кресле с книгой в руках. Прочитал несколько страниц для приличия, но сонливость уже одолевала его, мысли путались, глаза слипались, и ноющая боль, что накапливалась в спине и суставах в течение суток, наконец дала о себе знать в полную силу. Он с неудовольствием вспомнил, как тащил на себе мёртвое тело этого, так называемого «Фредди» всю дорогу из леса, а после вдобавок возился с Воксом в отключке, пока сам чуть не свалился без чувств прямо на холодный бетонной пол. Возможно, он надорвался в тот день, переоценив возможности своего уже немолодого тела. Или просто слишком долго пренебрегал утренней зарядкой. В любом случае, сейчас, едва расслабившись в кресле, он пожинал плоды столь редкого случая собственной недальновидности. Личное отношение с болью всегда было для Аластора неоднозначным, интригующим вопросом. Несомненно, есть в боли что-то волнующее, в корне притягательное, но в то же время слишком человечное, отвратительно уязвимое. Причинял боль он мастерски, без удержу, а принимать предпочитал как наркотик: умеренными дозами и, главное, на своих условиях, под своим абсолютным контролем. В противном случае, вместо изысканного удовольствия боль становилась симптомом изъяна в броне, напоминанием о не до конца вытравленной слабости. Целая жизнь, проведённая в пруду с хищными рыбами, что за милю чуют слабость, как каплю крови в воде, научила его быть сильнейшим — а если не быть, то хотя бы казаться, достаточно для того, чтобы хранить свою гордую независимость, навязывать свои правила вместо того, чтобы вечно следовать чужим… Возможно, только для этого он и подпустил одну из таких пираний вплотную, ближе, чем самого драгоценного друга: чтобы постоянно быть начеку, знать все их повадки наперёд и никогда не забывать о глубине коварства и порочности тех чудовищ, которыми он окружил себя с самого начала своей тернистой карьеры в шоу-бизнесе. Выйти победителем из самой опасной игры — разве не это будет лучшим доказательством того, что его блеф в итоге обратился явью? Словно в подтверждение этим мыслям, Вокс появился перед ним неожиданно и бесшумно: в какой-то момент Аластор открыл уставшие глаза и увидел его перед собой, на пороге комнаты, где он стоял, подпирая собой дверной косяк, явно остывший, но насупленный, как ребёнок, которого за непослушание лишили сладостей на ужин. Невозможно определить, сколько времени он так простоял, сложив руки на груди, терпеливо ожидая, пока Аластор наконец обратит на него внимание — и было в этом что-то… нервирующее для человека, который ненавидит терять бдительность в любое время суток. Но Аластор ничем не выдал своих эмоций. Получив долгожданную кроху внимания, Вокс нахохлился пуще прежнего. — Что, даже не спросишь, как я себя чувствую? — сказал он с этой фирменной хнычущей ноткой в голосе, которая из голодной акулы всегда безотказно преображала его в подобие жалостливого щенка. Аластор молча поманил его к себе. После нескольких секунд колебаний, нетвёрдыми шагами, слегка пошатываясь и морщась от боли, Вокс добрался до кресла — и рухнул к его ногам, уронив тяжёлую голову Аластору на колени. Тут же почувствовав, как цепкие пальцы ревниво оплетают лодыжку, Аластор сдержал инстинктивный порыв сбросить его с себя, как клеща. В наступившей тишине смешались два дыхания: истерически прерывистое и спокойное, намеренно, слишком ровное. Но Вокс больше не проявлял ненужных инициатив, он лишь искал комфорта в прикосновении, и вскоре пальцы слегка разжались, а после исчезли, как будто он и сам осознал, что испытывает чужое терпение на прочность. Аластор протянул руку и одним мизинцем погладил край его искалеченного уха. На ум пришла ласковая кличка, которую он впервые использовал, будучи в совершенно ином настроении. — Мой бедный, бедный Братец Кролик, — промурлыкал он нежно, вполголоса. — Поверить не могу, что ты позволил какому-то пустому месту так себя разукрасить. Вокс приподнял голову, мутновато глянул на него снизу вверх. Моргнул непонимающе, с трудом продираясь сквозь туман в своей знаменито пустой черепной коробке. Наконец прильнул к ласкающей его руке, потёрся носом о запястье, растянув губы в мягкой, довольной ухмылке. — Так во-от почему ты тогда разозлился, хе-хе. Не знал, что ты такой собственник, Ал. В следующий раз буду осторожнее… Чтобы тебе не пришлось больше ревновать, м-кей? В ответ на это нелепое высказывание Аластор скептически хмыкнул, но спорить не стал. Если в глубине души он и сомневался в этом чувстве, осознанно никогда не связал бы ярость, испытанную в тот момент, с ревностью, какая бывает между супругами или любовниками. Потому что есть в этой логике одна маленькая загвоздка: любовниками или супругами они не были и никогда ими не станут. Просто мысль о том, что кто-то другой чуть не прикончил его партнёра по танцу, жгла нестерпимо, жгла сильнее, чем алчные пальцы на голой коже, чем любые насмешки, чем признание собственной уязвимости. Если бы Вокс заглянул теперь ему в глаза, он бы возликовал — а может, испугался бы до смерти, вот только был слишком занят: строил из себя смирного, изнеженного домашнего зверька вместо опасного, хоть и раненого, непредсказуемого хищника, способного на самые низкие и безумные поступки, от которых у порядочных граждан волосы дыбом встанут. Феноменальный лжец и притворщик, он действительно был идеальным партнёром и объектом пристального изучения, не говоря уже о развлекательной функции их никогда не устаревающей, неустойчивой динамики. Аластор гладил его по голове и, задумавшись, запустил руку под мягкий ворот свитера. Расслабленный Вокс промычал что-то нечленораздельное, но явно одобрительное. Ещё немного времени прошло в приятной тишине. Он уже снова вовсю клевал носом, когда тихий голос заставил Аластора встрепенуться не хуже стакана ледяной воды за шиворот. — Ал? — Мм… а, да? Что такое, дорогой? Вокс наблюдал за ним с улыбкой, лукаво прищурив глаз, как будто застал друга за чем-то постыдным и теперь ожидал определённой реакции. Так как видимой реакции не последовало, он с большим удовольствием прибавил: — Ты уснул? — Нет, конечно, — ответил Аластор. — Ты выглядишь уставшим. — Вокс плавно поднялся с колен, но совершенно внезапно, словно одно действие никак не перетекало в другое, навис над ним всей своей внушительной фигурой, опираясь руками на спинку кресла по обеим сторонам от его головы. Он буквально окружил Аластора собой с явным намерением не дать ему вырваться. — Не пора уже баю-бай? Хочешь, отнесу тебя в кроватку? — Нет, спасибо, — отрезал Аластор, выставив перед собой открытую ладонь. — Я не ребёнок и не калека, а сам ты сейчас не в лучшем состоянии, чтобы кого-либо куда-то нести. Если упадёшь с лестницы, кто будет собирать нас двоих по частям? Вокс склонил голову на бок, скалясь жутковато-приторной, приклеенной улыбкой, которая натянутостью, внутренне признал Аластор, могла бы посоперничать с его собственной. Взгляд его остановился, ничего не выражая. Казалось, он благополучно пропустил всё сказанное мимо ушей. Как автомат, запрограммированный на одну единственную функцию. — Ну же, Ал. Дорогой. Ты так очаровательно заботился обо мне сегодня. Позволь оказать встречную услугу? Неприятное предчувствие, что он испытал, стоя в залитой водой и подкрашенной розоватыми потёками ванной комнате, вернулось, и на этот раз Аластор сразу узнал его, как старого приятеля: то был не просто шум неясной тревоги в ушах, то был шорох нитей абсолютного контроля, выпускаемых из пальцев, одна за другой. По старой, давно проверенной схеме, в подобном случае партнёра необходимо оттолкнуть перед заходом на очередную сложную фигуру. — Тогда позволь ответить цитатой великого шарлатана, шоумена и просто выдающегося, в определённом смысле, человека. — Аластор скрепя сердце подался вперёд, слишком близко для комфорта, в самый раз, чтобы произвести должное впечатление, и, набрав в рот побольше яда, выплюнул ему в прямо в лицо: — Отвали. — А… Э? Как только Вокс отпрянул от него, как громом поражённый, Аластор незамедлительно воспользовался случаем, чтобы вскочить на ноги, приготовившись иметь дело с новым, на сей раз нешуточным приступом бешенства. Чего он не ожидал, так это совершенно противоположной реакции: на осунувшемся, гладко выбритом лице расплывалась счастливейшая (и глупейшая) на свете улыбка. Вокс открыл было рот, закрыл, потупил взгляд, как смущённая девица, растерянно почесал затылок. — По… стой, п-погоди, постой на секунду, выдающийся? Это я — выдающийся? Как ты сказал, великий шоумен? Аластор, ты правда так думаешь? — О-о, ради всего святого… — Не-не-не, я только что собственными ушами… Это были твои слова, не мои! Ал? Ты куда? Аластор уже проскользнул мимо него к двери, измождённый свыше всех своих пределов. — Выдающийся олух, вот ты кто! — Всё, чего он сейчас желал — это хоть немного покоя. Несмотря на все протесты, Вокс последовал за ним. Ненамеренная похвала окрылила его, теперь от него было не отделаться. Перед подъёмом на лестницу он предложил Аластору свой локоть, а когда тот твёрдо отказался, насильно схватил его под руку. «Убью», — решил Аластор, позволяя тащить себя всю дорогу до спальни. Происходит непредвиденный обмен ролями; Вокс — сама галантность — снимает с него пиджак, целует в плечо, неощутимо сквозь плотную ткань рубашки. Аластор не удостаивает это комментарием — но за первым робким поцелуем следует жадный второй, и он вырывается из объятий с проклятием на языке, слишком гордый, чтобы обернуться, чтобы высказать всё, что он об этом думает. Вокс подхватывает его за талию, легко опрокидывает на постель, опускается рядом с кроватью на колени, Аластор упирается ногой в его грудь, пытается оттолкнуть — безуспешно; Аластор с яростью пинает его, целясь в лицо — сделавшийся вдруг неуязвимым ко всем видам атак, Вокс беспечно улыбается, напевает что-то под нос, одной рукой развязывает шнурки его ботинок: сначала одного, потом другого. Аластор извивается, пронзённый очередным прикосновением назойливых губ: на этот раз к щиколотке, через носок и снова без прямого контакта с кожей — единственное спасение, пусть от этого и не намного легче. — Пе-ре-стань меня лобызать, — рычит сквозь обнажённые улыбкой зубы. Длинные ресницы хлопают под стать ангельским крыльям, имитация святой невинности. Нужно было ослепить самодовольного кретина, пока был шанс. — Я ж просто помогаю тебе раздеться. — Сбросив с них обоих ботинки, Вокс сам забирается на кровать. По-хозяйски устраивается между его ногами, как будто делал это уже тысячу раз. Подтаскивает на себя за бёдра, наваливается сверху, тяжёлый, удушливый, жаркий даже сквозь разделяющие их две пары брюк. Вместо того, чтобы отпихнуть ублюдка, Аластор впивается пальцами в его плечи, удерживает на месте, изнывая от ненависти, а на уме только одно: «Убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью, убью…» Возвышаясь над ним, Вокс громогласно, инфернально хохочет, единственный глаз сияет маниакальным блеском. — Может, это я тебя убью, А-ла-стооррр! — Есть что-то благоговейное и развратное в том, как он растягивает его имя. — Никогда об этом не думал? И снова этот дикий смех. Аластор смеётся тоже, высоко и хрипло, однако не ясно, что в этой ситуации самое смешное: глупость, наглость — или то, что он уже почти не против снова спустить ему это с рук? — Вот и посмотрим, не правда ли? — Кровь приливает к лицу — и не только, — но Вокс тут же всё портит, запустив свои проклятые когти в его волосы. Размахнувшись как следует, Аластор бьёт открытой ладонью, прежде чем склонившийся слишком близко Вокс успевает впечататься в его губы своими. — Винсент, мальчик, да поможет тебе твой бог, если ты сейчас же с меня не слезешь! Это и смешно и, пожалуй, немного грустно, с каким постоянством упоминание настоящего имени действует на него эффективнее любого удара. Когда он отлетает назад, вскинув руку к ушибленному месту, можно быть на сто процентов уверенным, что причина этого раненого выражения, которое взаправду делает его похожим на растерянного мальчишку, вовсе не в пощёчине. Эта сторона личности Вокса всегда представляла особый интерес для Аластора как коллекционера чужих слабостей, но пользоваться арсеналом подобного рода следует умеренно — хотя бы из-за риска прослыть неоригинальным! — Я ведь просил не называть меня так, — проговорил Вокс нарочито сдержанно, чтобы показать, какой он взрослый и уравновешенный, как чувства его не задеты и голос не дрожит. — И я подумаю о том, чтобы уважить твою просьбу, когда ты научишься слушаться старших, — сказал Аластор, погрозив ему пальцем. Вокс намеревался огрызнуться, но не нашёл нужных слов — и остался ошарашенно наблюдать, как Аластор с ледяным спокойствием поправляет волосы и одежду, стряхивает с себя колючий осадок непрошеной близости. — Ты… Я… Ч-чёрт, я думал, ты наконец-то, ну… в настроении? — выдал он спустя целую минуту обиженного молчания. — В каком настроении? — глумливо поинтересовался Аластор. Но Вокс уже утратил волю к борьбе. Израсходовав всю свою энергию безумного фанатика, он выглядел утомлённым и глубоко печальным, как азартный игрок, опустившийся на самое дно. Окинув друга потускневшим взглядом из-под нависших на лоб влажных прядей, он лишь вздохнул и махнул рукой. — Забудь. Могу я хотя бы остаться на ночь? Потому что в этот ёбаный подвал я не вернусь, хоть убей. — Ещё вздох. — Обещаю, что не буду… распускать руки, хорошо? Идея вернуться домой, очевидно, даже не пришла ему в голову. Как любопытно. — Ты правда думаешь, что я пущу тебя в свою постель? — усмехнулся Аластор. А в его жестоком воображении уже вырисовывался план нового развлечения. — Милый, мы ещё даже не были на первом свидании! — Угу, угу, как скажешь, милый. — Вокс презрительно фыркнул, взялся за ручку двери. — Софа внизу, значит. Здорово. Великолепно. Я от счастья сейчас… — Прервал сердитое ворчание, повернулся и вдруг открыто, искренне поглядел Аластору в глаза. — Я всё хотел у тебя спросить… — Не присоединишься ко мне за ужином завтра? — перебил Аластор и подскочил почти вплотную, заставив его отступить на шаг. — Ужин, а? Это-это что, какое-то кодовое слово? Или я просто так тебе надоел, что ты хочешь сделать из меня главное блюдо? — Вокс вжался лопатками в дверь, и от внимания Аластора не ускользнуло, как дёрнулось его нижнее веко. Аластор успокаивающе погладил его по щеке. — Помнишь, я сказал, что ты для меня особенный? Что я хочу тебя, как не хотел, возможно, никого другого? Что, по-твоему, я тогда имел в виду? — Не знаю, — устало признался Вокс. — Ничего хорошего? — Ха! А ты умеешь быть остроумным, когда захочешь! — Встав на цыпочки, Аластор притронулся сухими губами к другой щеке, оттолкнулся рукой от его груди и грациозно развернулся, подчеркнув конец разговора. — У меня на тебя большие планы, Вокс! Иди поспи, а то выглядишь откровенно дерьмово. В ранний час рассвета он спустился в кухню, где царил идеальный порядок. Пол был чист, мусор вынесен, вымытая посуда педантично расставлена на полотенце рядом с раковиной. Стекло и белый фарфор блестели свежими крупными каплями. Зайдя в гостиную, обнаружил пропажу дорожной сумки, вместе со всем прилежащим к ней барахлом. Выглянув на улицу — пропажу собственного Кадиллака с подъездной дорожки. Вердикт простой: он собирается вернуться. Единственное, в чём можно положиться на подобного партнёра: он никогда не остановится на полпути, будь то карьера, злоба, любовь или самоуничтожение. Он не ведает ни тормозов, ни жалости. Вывод менее очевидный: он всю ночь не сомкнул глаз. Не мог или не хотел — не важно, но потому и занял себя уборкой, вместо того чтобы отдохнуть, как поступил бы на его месте нормальный человек. От одной мысли об этом Аластора передёрнуло. Было нетрудно представить, как Вокс неподвижно стоит в темноте над его спящим телом, словно стремясь проникнуть под кожу остекленелым, немигающим взглядом. В конце концов, запертые двери тоже никогда его не останавливали. Аластор с долей ностальгии вспомнил про «скрытые» камеры, которые сам же ранее уничтожил. Так они могли предсказывать действия друг друга — продолжая танец даже на расстоянии. То были простые времена, не слишком насыщенные, зато не требующие постоянной импровизации. Оставшись один, он ещё многое успел обдумать. А когда стемнело, романтический ужин а-ля Рози был готов, и снаружи зашелестел гравий под колёсами Кадиллака, вышел к нему навстречу, как встречают супруга или любовника после долгой разлуки.