Quid pro quo

Подкатив к дому, Вокс круто развернул машину и встал поперёк дороги у самого крыльца, подняв целое облако пыли из-под пронзительно взвизгнувших шин. Несомненно, он ещё издалека заметил, что Аластор встречает его на пороге, и это добавило масла в огонь его излишней самоуверенности. Подобрав что-то с пассажирского сидения, он эффектно распахнул дверцу и выпорхнул наружу, пафосный, как ветреная кинозвезда, с блеском прибывшая на церемонию награждения. — Дорогая, я дома! Вместо старых бинтов его левую глазницу прикрывал аккуратный квадратный пластырь. В новом, безупречном синем костюме в тонкую полоску, с ярко-красным галстуком в качестве выразительного акцента, в блестящих ботинках на высоком каблуке, весь прилизанный, надушенный и напомаженный, он действительно вырядился как на первое свидание — вот только если бы объектом его желания была наивная начинающая актриска или известный своими вульгарными предпочтениями толстосум-продюсер, но никак не Аластор. Поставив ногу на верхнюю ступеньку и заглянув снизу в его глаза, Вокс преподнёс ему огромный букет чёрных роз. Сверкнул самой зубастой, самой чарующей из своих фирменных улыбок и проникновенно пояснил: — Под стать твоей чёрной душе. Аластор выдержал красноречивую паузу, но цветы всё-таки принял. — Новый одеколон? — спросил, уворачиваясь от поцелуя в щёку. — Нравится? — Нет. Прежний был лучше. — Учту на будущее, — рассмеялся Вокс. Они прошли в кухню, где уже был изящно сервирован стол и в полутьме мягко горели свечи. Аластор поставил букет в вазу, приласкав нежные лепестки на ладони, Вокс же громко поинтересовался, какую бутылку стоит выбрать из хозяйских запасов. — Ты нужен мне трезвым, — ответил Аластор и указал ему на стул. Вокс послушно уселся, всё ещё широко улыбаясь, дыша восторгом; расширенный зрачок подрагивал в трепетном свете свечей, реагируя на каждое движение Аластора в пределах маленькой кухни, ставшей в одночасье как будто теснее, интимнее. Аластор выложил на тарелку хорошо прожаренный бифштекс, полил соусом из красного вина и поставил тарелку перед гостем. На обратном пути, как бы невзначай огладив его плечо, коснулся пальцами шеи. Вокс проводил его долгим, влюблённым взглядом до плиты, где Аластор взял свою порцию, прежде чем расположиться на противоположном конце стола, сразу установив прямой зрительный контакт. — Трапеза, может, и скромная, но приготовлена с любовью, можешь не сомневаться. — О, правда? — протянул Вокс как в полусне, не веря своему счастью. — Ал, ты… Ты самый красивый мужчина из всех, что я когда-либо видел. Особенно в этот момент. Я… Ты сам-то понимаешь, какой ты… А, срань господня. — Запнувшись, он смущённо опустил взгляд, тут же поднял обратно, снова нацелился прямо в душу с непреодолимым, болезненным вожделением и немой отчаянной мольбой. Было слышно, как он постукивает каблуком по полу в нетерпеливом ожидании какого-то чуда, ещё более нервозный, чем обычно. — Мхм. — Аластор отправил в рот небольшой кусочек, кокетливо улыбаясь в ответ. — Ты есть-то будешь? Я так старался ради тебя, мой милый. — Д-да, да, конечно, — спохватился Вокс. Мясо он разрезал практически не глядя, с третьей попытки неловко подцепил вилкой, всем существом прикованный к человеку напротив. В свою очередь, Аластор увлечённо наблюдал за ним, подперев кулаком подбородок, медленно моргая то одним глазом, то другим. Каждый заворожённый своим уникальным зрелищем, оба почти перестали дышать. Кусок бифштекса был уже у него во рту, когда по лицу Вокса пробежала беспокойная мысль. Он вопросительно глянул на Аластора в поисках опровержения, не нашёл ровным счётом ничего подобного, чуть не подавился, закашлявшись, титаническим усилием заставил себя проглотить, только чтобы не оскорбить хозяина на основании одного неприятного подозрения. Аластор поднялся со стула и невозмутимо предложил ему стакан воды. Вокс схватил его за руку: — Это ведь не то, что я думаю? — Зависит от того, что ты думаешь! — усмехнулся Аластор. — Я не могу читать твои мысли. Но одного подозрения оказалось достаточно. Вокс отложил приборы и теперь рассматривал мясо в своей тарелке, как недавно смотрел на рагу: с ужасом и плохо скрываемым отвращением. — А я-то гадал, где ты мог взять говядину, пока меня не было… Ложь, конечно — ничего подобного в его пустую голову не приходило, до самого последнего момента. Аластор был даже слегка удивлён, что он вообще что-то заметил, оглупевший от похоти и застрявший в своём радужном, мало похожим на реальность мирке. — Разумеется, это не говядина. Но я хочу, чтобы ты доел. Сделаешь это, милый? Ради меня? — Не смешно. — А кто смеётся? — Аластор сел на своё место, закинул ногу на ногу. — Ну же, Вокс, сделай мне приятное. Кто знает? Может, в будущем я отплачу тебе тем же. Даже не вкладывая в эти слова конкретный смысл, он заранее мог угадать, какой эффект они произведут. Вокс остекленело уставился через стол, поверх мерцающих свечей, из глубины потемневшего глаза, настроенного на одну точку, будто живой объектив какой-то адской видеокамеры. Аластор расслабил галстук и дразняще повёл плечами, удерживаясь от того, чтобы обернуть себя руками, весь покрывшись мурашками, как от внезапного сквозняка. Он пожалел, что не надел пиджак — чем больше преград между ним и этим взглядом, тем лучше. И улыбнулся ему ещё слаще. Продолжая держать его на мушке, Вокс придвинул отвергнутое блюдо обратно. С отвратительным скрежетом ножа о тарелку, применяя гораздо больше силы, чем требуется, вслепую отрезал от стейка большой кусок. Поднёс к свирепо оскаленному рту и стянул мясо с вилки зубами. Жевал медленно, тщательно, глядя Аластору прямо в глаза — и тот весь подался вперёд, очарованный движениями мощной челюсти, затаив поражённый вздох на полуоткрытых губах. Лишь теперь он осознал, что всё это время подсознательно готовился к разочарованию. Вокс сумел превзойти самые смелые его фантазии самым простым, естественным образом, как будто ему это ничего не стоило. Как будто что-то подобное он делал всю жизнь. Более того — он мгновенно и безошибочно угадал, какое влияние имеет на Аластора этот маленький ритуал, поэтому специально растягивал процесс, невидимыми нитями алчно привязав всё его внимание к себе. С мстительным триумфом и абсолютной безжалостностью разрывая зубами жёсткие волокна, звучно сглатывая, облизывая губы, растянутые в этой похабной, хищной ухмылочке — всё, что он делал, было лишь дешёвой показухой, представлением. Всё ради Аластора, только для его персонального удовольствия. И Аластор никогда ещё не чувствовал себя так… странно. Это учащённое, влажное дыхание, когда из холода бросает в жар, а колени превращаются в желе, это нестерпимое влечение — до крови под впившимися в стол ногтями; эта ненависть, и страх, и единение, и рождённое в самых кошмарных недрах желание съесть или быть съеденным — и всё из-за кого? Из-за жалкого, примитивного имитатора, пустого, тщеславного, совершенно невыносимого… — Честно, Аластор? — Проглотив последний кусок, Вокс залил глотку водой из стакана, откинулся на спинку стула, мрачный и расслабленный. Поковырялся ногтем в зубах, демонстративно облизал верхний правый клык. Лишний раз убедился, кто сейчас доминирует разделённым надвое пространством. — Не хотелось бы принижать твой кулинарный талант, но этот мудак Фредди на вкус как куча дерьма. Если так не терпелось накормить меня мясом, ты и сам отлично знаешь, кого я на самом деле хочу. Подойди-ка сюда? И поманил его пальцем, грёбаный выродок. Аластор был уже на ногах, а в следующую секунду — на нём, одним бешеным рывком перемахнув через весь стол; удар по лицу, ещё удар, заглушённый сардоническим хохотом — дрожащие в гневе пальцы сомкнулись на шее, сдавили горло с окончательной, убийственной решимостью. Вокс подался вперёд, не обращая внимания на удушье, обхватил его двумя руками, стиснул, выжигая клеймо сквозь одежду, под лопатками и вниз вдоль хребта, до боли смял ягодицы в массивных ладонях. Содрогнувшись всем телом, Аластор взревел и отпустил его горло, только чтобы избавиться от этих бесстыжих рук любой ценой — и Вокс тут же притянул его вплотную, оторвал зубами верхние пуговицы рубашки, впился в шею, как изголодавшийся дикий зверь. Яркая боль пробежала по нервам, обезоружила, ослепила — но и этого оказалось мало, чудовищно мало. Аластор шарахнул его со всей дури в висок, схватил за волосы, не то отдирая от себя, не то прижимая ближе: — И это всё, что ты можешь, никчёмный бледножопый выблядок, шлюхин ты сын? Сильнее! Крепко прижатый к груди напротив, он почувствовал, как она завибрировала новым приступом смеха; Вокс провёл языком по месту укуса, мягко поцеловал истерзанную кожу — и вонзил в неё зубы с удвоенным рвением, так что у Аластора звёзды заискрились перед глазами. Он с шипением втянул в себя воздух и рванулся — бесплодно — чтобы убедиться, насколько крепко его держат на месте. Никакая боль не сравнится с агонией беспомощности в объятиях превосходящего по силе противника — он бы озвучил её безумным, яростным воплем, если бы мог, если бы в лёгких оставалось хоть немного воздуха… Звёзды лопнули, как жилы, превратившись в смазанные кровавые брызги на тёмном потолке; Аластор застыл, впитывая момент — не более чем добыча, безвольная игрушка в пасти хищника. После вспышки был резкий упадок сил и отяжелевшие, непослушные конечности. Неприятные мурашки по спине — от самого ненавязчивого прикосновения. Даже чужое дыхание на голой коже чувствовалось как вторжение, что-то сверх того становилось невыносимой пыткой. Но Вокс потихоньку убрал с него руки, выпустил из железной хватки, по собственной воле сократив контакт до минимума, словно неожиданно вспомнил о том, что можно, чисто для разнообразия, проявить немного заботы о ближнем в ущерб собственным эгоистичным желаниям. В тишине Аластор позволил себе опустить голову на его плечо, отдыхая, пока презрение и озлобленность уступали место… так и быть, благодарности, которую неохотно, но приходилось признать где-то глубоко внутри. За это бережное, неуловимое понимание без слов, что в любое другое время слишком легко принять как должное. Надо же, в кои-то веки — почти идиллия. Если бы не этот отвратительный, бьющий в нос одеколон… Запах, напоминающий времена его юности, когда он только начинал работу на радио. Похожий парфюм был в ходу у определённого типа людей: как правило, белых мужчин в дорогих костюмах, с прокуренными зубами и ничего не выражающими глазами, каждый зауряднее предыдущего, но притом считающих своим долгом ставить «выскочек» вроде Аластора на своё место, если только он не докажет свою полезность как можно скорее, желательно при первой же встрече. Запах кричащей бездарности, непотизма, закрытых дверей и унижения. Когда-то любой из них казался Аластору серьёзным препятствием, а не безликим простачком с мишенью на лбу, через которого можно переступить дюжиной способов — сложность теперь лишь в том, чтобы выбрать самый развлекательный! И раз уж на то пошло, Вокс ничем не отличается от худшего из этих говнюков. Не упускающий возможности поиздеваться над слабым, со своей надменной привилегированностью, и сальной харизмой, и не скрываемым, а гордо выставленным напоказ двуличием — ничем, ничем. Абсолютно ничем. — Фу-ух, ну и… ну и дела, что только не приходится делать ради… То есть, я не то чтобы против, но — фью! Ж-жесть какая. Так ведь или нет? — Вокс неловко рассмеялся, стараясь при этом не шевелиться, словно боялся спугнуть всё ещё сидящего на его коленях Аластора. — Ты, ааа… Ты как? Доволен или…? Можно мне… — Нет. — Аластор украдкой стягивал с него галстук. — Пока нет. Милый, я с тобой ещё только начал. Он не спеша отстранился и замолчал, в раздумье пропуская прохладную шёлковую ленту галстука сквозь пальцы. Вокс не смел его тревожить, не смел даже дышать — а когда Аластор соскользнул с его коленей, потянулся следом, словно в трансе. Аластор вернул его на место твёрдой рукой, без слов заставил сесть прямее и шагнул за спину. Вокс не сразу сообразил, что происходит, пока Аластор деликатно убирал его руки назад, а сообразив — заметно напрягся, но сопротивляться не решился. «Ну что за идиот», — с нежностью подумал Аластор, затягивая узел. Вокс на пробу пошевелил связанными запястьями. — Ал? А это… это для чего? — поинтересовался он застенчиво. — Как же, для моего развлечения! — Выпрямившись, Аластор чуть-чуть помассировал его одеревеневшие плечи. — Расслабься, расслабься! Не съем же я тебя, в конце концов! — Уверен? — хохотнул Вокс, а в голос уже прокрадывались истерические нотки. — Эй, Аластор? Я, конечно, рад услужить и всё такое, но где моя обещанная награда? Если ты снова вздумал меня пытать, то я тебе вот что скажу, для человека, который ненавидит скуку, твой репертуар уже… Он продолжал болтать, как заведённый, но Аластор незаметно вышел из кухни и не расслышал большую часть тирады. Когда он вернулся, прихватив с собой из другой комнаты бутылку виски и пару кожаных перчаток — обнаружил, что Вокс уже наполовину развернулся к двери вместе со стулом, лицо его искажено то ли страхом, то ли праведным гневом. — …что в следующий раз я тебя привяжу к грёбаному стулу — и тогда уж отыграюсь по полной, помяни моё слово! Аластор спокойно прошёл мимо, поставил бутылку на стол и взял для себя один бокал из буфета. Налил виски в бокал, отпил половину, удовлетворённо провёл языком по губам. Отставил бокал, начал натягивать перчатки — и тут Вокс, который с подозрением следил за каждым его движением, ненадолго притихнув, вскинулся снова: — А это ещё зачем?! — Что, это? — сказал Аластор, рассеянно помахав ладонью. — Не обращай внимания, просто я сегодня малость чувствителен… Если мне самому станет тошно — то какое же это веселье? — Он повернулся и, задержав взгляд над стойкой с ножами, выбрал один поменьше, с острым, мелко зазубренным краем. — Да ты, блять, издеваешься! — простонал Вокс, изо всех сил дёргая связанными руками. — Что я опять сделал не так? Я думал… Эй-эй-ЭЙ, стой, СТОЙ, мать твою, не подходи ко мне, ёбаный маньяк, ДА СКОЛЬКО МОЖНО УЖЕ! Он смешно попятился назад — опять же, вместе со стулом, — и Аластору ничего не стоило, преодолев расстояние между ними в два шага, подтащить его на прежнее место, снова повернув лицом к столу. Игнорировать вопли тоже было проще некуда, особенно после очередного глотка расслабляющего, бархатного виски. Вокс смотрел на него со жгучей ненавистью, из покрасневшего глаза выкатилась на щёку крупная злая слеза. Рассмеявшись, Аластор коварно взлохматил его идеально уложенную причёску и в несколько жеманной, наигранно кокетливой манере уселся бочком к нему на колени. — Остынь, дорогой, я не буду тебя калечить! Скорее всего… Я лишь хочу приятно провести время в твоей очаровательной компании — но для этого мне нужна гарантия, что ты не испортишь всё своими… поползновениями. — Только и всего? А нож тебе тоже «гарантии» ради? Моего честного слова уже недостаточно? — Так как враждебный тон явно не помогал с ситуацией, Вокс сменил тактику и жалобно шмыгнул носом. — Ал, развяжи меня, ну пожалуйста… Аластор задумчиво покачал головой и примерился кончиком лезвия к нижней пуговице заправленной в брюки рубашки. Отпорол одну, затем другую — и так продолжил вверх, постепенно оголяя подрагивающий живот, покрытую гусиной кожей грудную клетку. Процесс, чем-то напоминающий разделку туши. Вокс пытался глазом прожечь в нём дыру, трусливо вжимаясь в спинку стула, но хватило одного ответного взгляда, чтобы потушить весь его запал. Когда дело дошло до верхней пуговицы, он отпрянул в панике, и Аластор испытал особое наслаждение, притягивая его ближе за воротник, насильно открывая для себя доступ к горлу. Легонько сжал пальцами шею, прислушиваясь к дыханию, прерывистому от страха и чего-то ещё. Ненароком вырвавшийся мягкий, беззащитный стон оборвался фальшивым кашлем и демонстративным презрительным фырканьем — жалкой попыткой изобразить независимость перед полной капитуляцией. Аластор медленно провёл ладонью вдоль его тела, контролируя и изучая. Заставил прогнуться одним лёгким нажатием, напрячься до дрожи, затем расслабиться, обратиться податливой глиной под пальцами. Выяснил причину каждого шумного вздоха сквозь гордо стиснутые зубы и проверил реакцию дважды. Наглядная взаимосвязь, что кнопки на пульте управления. Как там говорится в одной известной рекламе? Удобный, простой в эксплуатации, современный… И Аластор не был слеп к тому, как это выглядело со стороны — немало людей приписали бы эротический подтекст подобным, на первый взгляд, механическим действиям. Возможно, ему за всю жизнь не дано понять этих людей, сколько ни напрягай воображение. Но вот так беспрепятственно прикасаться к нему — своему естественному врагу и нечаянному другу, — не торопясь, не опасаясь ответного выпада; так безраздельно владеть им, гневливым, упрямым, и всё равно отдавшимся по собственной воле — этого было достаточно, чтобы просто-напросто… озвереть. Первый надрез — над ключицей, неглубокий и рваный, нетерпеливый. Аластор жадно припал к нему ртом, тотчас же опьянённый вкусом желанной крови на губах больше, чем самым крепким алкоголем. Поплывший было от удовольствия, Вокс очнулся, изумлённо вскрикнул, дёрнулся всем телом, не в силах оторвать его от себя. — Чёоорт, чёрт, больно, больно! Ты же вроде обещал меня не жрать? Раз такое дело, дай мне тоже горло промочить, а то я долго не выдержу! Аластор, с-сука, ты вообще слышишь? Невыносимо резкий голос прямо в ухо. Аластор поморщился и нехотя оторвался от раны, отодвинулся, уперевшись рукой в его грудь. — Чего ты хочешь? Виски? Я правильно понял? Вокс прикусил язык, правильно рассчитав угрозу в линиях благодушно улыбающегося лица. Хмуро кивнул, глядя в сторону, наверняка уже осознавая с кристальной ясностью, что зря открыл свой поганый рот. Аластор был рад убедить его в этом на практике. Ловко спрыгнув с его коленей, он взял со стола бутылку. Подлил доверху в свой бокал, для эффекта немного помедлил, молча стоя у края стола, нагнетая тревожную тишину. Вокс поёжился, втянул голову в плечи, с робкой надеждой стреляя глазом то на него, то на виски, то куда-то в сторону, словно выглядывал своё спасение по тёмным углам маленькой кухни. Когда Аластор протянул к нему руку, словно для того, чтобы дотронуться до щеки, он, во-первых, пугливо заморгал, ещё не доверяя предположительной милости, во-вторых — повёлся, причём с рекордной скоростью, за долю секунды до того, как Аластор грубо нагнул его голову и перевернул бокал вверх дном прямо над его затылком. Дорогой ржаной виски побежал ручейками по волосам за шиворот новой рубашки, вниз по оторопело вздымающейся груди, на его брюки, туфли, на пол. Зато ни капли не попало ему в рот. Аластор отпустил его, издевательски посмеиваясь, снова потянулся за бутылкой — на этот раз за порцией для себя. Вокс зыркнул на него исподлобья, бледный как пепел от бессильного бешенства. — Не смотри на меня так, — сказал Аластор. — Как… так? — презрительно выдавил Вокс. — Словно твоё мнение здесь что-то значит. — Аластор уселся на прежнее место, с комфортом вытянув ноги, и кончиком ножа нежно, играючи прошёлся вдоль вздувшейся вены на его шее, дабы донести свою позицию самым доходчивым путём. — Вокс. Милый. Сладкий. Заруби себе на носу, что теперь ты принадлежишь мне. Слушай внимательно, схема простая: я делаю то, что я хочу, ты делаешь то, что я хочу — и voilà, все довольны! Разве не прелесть? Просто веди себя как мой славный, воспитанный пёсик — и я, мо-ожет быть, пойду тебе навстречу в некоторых, особенных случаях. Договорились? — Как скажешь… — пробурчал Вокс еле слышно, заливаясь краской и избегая смотреть ему в глаза. — Вот только ты ко мне даже притронуться нормально не можешь, как будто я чумной или ещё чего похуже. — Ах, детка, ты обиделся на перчатки? Я задел твои хрупкие чууйста? — расхохотался Аластор. — Не принимай так близко к сердцу, ты же меня знаешь! Скажи спасибо, что я вообще уделяю тебе своё время! Ладно уж, не куксись, а то выглядишь глупее обычного. Зато теперь от него пахло любимым алкоголем, а не хреновыми воспоминаниями и без того невесёлой молодости. Аластор мягко повернул его голову на себя, заботливо убрал с лица мокрые волосы. Кажется, с момента заключения между ними того маленького договора в них прибавилось ранней седины. Вокс почти полжизни выглядел старше своих лет, но только в состоянии полного спокойствия — в любое другое время его подвижное, легко читаемое лицо с по-детски капризными губами и блестящими амбицией глазами, наоборот, сглаживало впечатление зрелости (и транслировало отпечаток скрытой извращённости, такой типичный для шоумена его калибра). Сейчас он как никогда напоминал испорченного мальчишку, уверенного, что достоин любой жертвы в качестве компенсации за свою слезливую обиду. Исходящий от него жар, осязаемый даже сквозь перчатки, оседал на лице волна за волной, как невидимые прикосновения злого духа, отчаявшегося добиться своего другими средствами, но весьма изобретательного в своей одержимости. И этот влажный, умоляющий взгляд… Как тут устоять? Резким движением, со зрелищным кровавым всплеском, Аластор вспорол его от шеи вдоль плеча — начисто срезал узкую полоску кожи, заодно перекрашивая голубую рубашку в свой любимый красный цвет. Есть целый особенный метод, целое искусство в умении принимать боль. Ха-ха, нет, дело не в стоицизме или прочих сомнительных достоинствах — весь навык в том, чтобы доставить максимальное удовольствие человеку, который эту боль причиняет. Если Аластор собирался оставить милого мальчика Винсента себе, его ещё столь многому нужно было научить! Например, понимать, что от него хотят и сидеть смирно, мужественно терпеть первую «пробу пера» и отпускать самообладание на ветер, правильно скулить и умолять заплетающимся языком: хватит, хватит, не надо, ещё; и приглушённо стонать в плечо мучителя, зажимая его одежду зубами, и знать, когда лучше заткнуться и тихо дышать, роняя слёзы на бесчувственные руки, которые никогда не утешат — зато не отпустят, верно, Вокс, феерический ты психопат? Учеником он был не самым образцовым, правила усваивал медленно, поначалу пытался бороться, не входил в роль — и это тоже было хорошо: как минимум, отличный повод проявить креативность в наказании. Чтобы прервать поток жалоб, Аластор пальцами затыкал его рот и, крепко держа за нижнюю челюсть, задирал кверху голову, затем делал глоток из бокала — и прижимался мокрыми от виски губами к свежей ране на шее, выдирая задушенный вопль из наверняка уже саднящего, сорванного горла. Вокс пылал от унижения, истерил и пытался торговаться, угрожал — а потом в один прекрасный момент что-то щёлкнуло у него внутри, поменялось так же легко, как ручкой приёмника переключается частота вещания. — Только на это ты и годишься, — ласково шептал Аластор, сжимая его горло до хрипа и языком останавливая пробегающие вниз по шее струйки крови. — Не забывай, что ты живёшь и дышишь в моём присутствии, пока я это позволяю. Я могу избавиться от тебя в любой момент. Так что постарайся не надоесть мне слишком быстро, ладно, мой хороший? Ну-ка повтори, кому ты принадлежишь? — Тебе, Ал, — отзывался Вокс сломленным, треснувшим надвое голосом. — Я твой, я твой, я… а-ах!.. я т-твой… Поразительно, какие хрупкие слова и звуки можно было извлечь из него, соблюдая идеальное равновесие чуткости и жестокости. Доведя до предела выдержки, отступить и — не дождавшись даже облегчённого вздоха, — впиться заново, ещё злее, чтобы на иссечённой в кровавое мясо коже плеч и груди не осталось нетронутых белых мест. И ни покорность, ни робкие мольбы, ни полный нежности, преданный, раненый взгляд не могли утолить эту зверскую нужду причинять страдания — а лишь подпитывали её, раздражали, как быка раздражает красная тряпка. — О, но тебе ведь это нравится, верно? Думаешь, я не замечаю, что там упирается мне в бедро, а, Винни, детка? Жалкий долбаный извращенец… Аластору не впервой было раздевать его догола, в самом тривиальном смысле слова. Играть с чужим разумом — работа более тонкая, но зачастую не проникающая глубже напускного, глубже самых очевидных защитных барьеров, построенных человеком, который сам не привык заглядывать внутрь, раскладывать по полочкам собственные дефекты и слабости: куда проще напялить афишу вместо лица и никогда, ни при каких обстоятельствах не оборачиваться назад, не светить всему миру испорченной изнанкой. Чтобы обнажить такого как он по-настоящему, требуется аккуратно, методично избавляться от одного слоя за раз: снять кожу, проникнуть под мышцы, распахнуть грудную клетку голыми руками, если в самом деле есть желание достичь самого нутра, каким невзрачным оно в итоге ни окажется. Нет процесса более мерзкого, более грязного, чем вспарывать душу, позволяя выплеснуться наружу всему, что так долго гнило под поверхностью, с головой ныряя в сточные воды в поисках не то бриллианта, не то жалкого кусочка тёмного угля. Существует ли хорошая причина заниматься чем-то подобным с этим конкретным мужчиной, в этот прекрасный, тёплый весенний вечер в тесной кухоньке при свечах? Очевидно, что нет. Аластор планировал совсем другое. Он планировал развлечься на славу. — Я знаю, — рыдал Вокс, — я знаю, что я жалкий и ни-никчёмный, я не понимаю, что не так со мной, я… недостоин любви, но… пож-жа-луйста, не отказывайся от меня, Аластор! Я буду, чем захочешь, сделаю всё, что скажешь, только… только… — Ничего ты не сделаешь, — смеялся Аластор ему в лицо. — У тебя же руки связаны, глупый! На дне бокала колыхались последние капли. Пустая бутылка давно укатилась куда-то под стол. Если и были в этом голосе ноты надрывной, подлинной боли, он мог виртуозно делать вид, что не замечает их совсем. — Аластор… — Улыбайся, милый, что же ты не улыбаешься! Убитый взгляд и небрежно намалёванная кровью улыбка. — Аластор, пожалуйста… — Погоди, я кое-что придумал. Надо бы отрезать от тебя кусок побольше и зажарить во-он на той сковородке. У меня где-то был острый соус, попробуем? — А… Хорошо. — АХАХАХАХАХАХА! — Аластор едва держался на его коленях, дрыгая в воздухе ногами и опасно отклоняясь назад. — Ну что за идиот! Не соглашайся на всё подряд, ты вчера родился, что ли? Я ведь и правда это сделаю! — Так сделай. — Хм? — Убей меня, — прошептал Вокс, уже некоторое время мрачно созерцающий нож в его руке. — Убей и съешь. Ты ведь этого хочешь? Может, хотя бы так… хотя бы так ты меня… ты меня… — Он не сумел договорить, страдальчески скривив губы. Весь затрясся и, опустив голову, несильно боднул Аластора в плечо, уже и так мокрое от неисчерпаемых слёз. — А, у нас минутка жалости к себе? — Аластор с насмешкой принял его в неискренние объятия, снисходительно погладил по волосам. Спустив рубашку вниз по плечам, расчертил холодным лезвием девственно чистую спину, как будто действительно приглядывался к наиболее лакомому кусочку. — Посмотрим, посмотрим… Здесь? Или здесь? Или сначала выпустим тебе всю кровь, а потом уже займёмся разделкой? — Как хочешь… Я весь… весь твой. — Весь мой, говоришь? Заманчиво! Однако, хмм, с другой стороны, ты всё ещё слишком тощий. К твоему сведению, я предпочитаю упитанных джентльменов. Вокс хохотнул вполсилы и прижался к нему лбом ещё крепче, грустно хлюпая носом. Можно подумать, он всерьёз прощался с жизнью здесь и сейчас. — Ну, тогда… тогда я не знаю, хех… Видимо, даже в этом я бесполезен. Прошу, не мучай меня больше. Просто закончи начатое, а? — Не указывай мне, что делать, — протянул Аластор капризно. — Я убью тебя, когда сам посчитаю нужным. Экий эгоист, постоянно чего-то требует! Хоть бы раз подумал о других! Ты вообще когда-нибудь затыкаешься, глупая, несносная тель… телевизионная башка? — Аластор. — Ну?! Готовый выслушать очередной бред сумасшедшего, Аластор резко сдвинулся назад — и тут же поморщился от внезапного головокружения. Дурацкие прямоугольные черты слегка поплыли, задвоились, затем с избыточной яркостью встали на место: от взлетевшей брови над широко распахнутым в удивлении глазом, до приподнятых в шаткой, неуверенной улыбке уголков губ. — Ты один вылакал всю бутылку, — скорее констатировал, чем спросил его Вокс. — Ага, и что с того? — Да ничего, кхм, это… не важно… — Вокс снова повесил голову, и вокруг него сгустилась такая атмосфера уныния, что даже Аластору на мгновение стало не по себе. — Значит, ты не собираешься меня убивать? — Ещё думаю. Аластор поднялся на ноги, покачнувшись. Сбросил перчатки и подобрал со стола пустой стакан. Слегка размялся, пройдясь по кухне, чтобы налить воду и достать из одного из ящиков упаковку безымянных таблеток. Обошёл стол с другой стороны, поставил перед ним стакан и начал ронять туда таблетки: одну, другую, третью, четвёртую. Вокс равнодушно смотрел, как они — пщщщ — растворяются. Наконец, как будто исключительно из вежливости, изобразил лицом не слишком убедительное недоумение. — Не беспокойся, это просто снотворное, — немного обиженно сказал Аластор. — Убивать тебя таким скучным методом я уж точно не стану. Ну что, выпьешь по-хорошему или…? — Добавь ещё три. — Что, прости? — Ещё три. Четырёх мало, если правда хочешь меня вырубить, — ответ, который мог бы прозвучать до зубного скрежета высокомерно, не будь его голос идеально бесцветен. Аластор давно привык к наглости — наглости громкой и неотёсанной, очевидной и легко пресекаемой, но с таким коварно невозмутимым и одновременно непоколебимым отпором столкнулся впервые в жизни. Для подобных вывертов тактики в его арсенале ещё не существовало. Да и откуда бы ей взяться — чтобы Вокс, из всех людей, не повёлся на провокацию и вместо этого сам поставил его в ступор самым непредвиденным образом — уж не сон ли это, не пьяная галлюцинация? Так или иначе, это было уже не смешно. — Всё ещё пытаешься совершить суицид моими руками? Что ж ты сразу не сказал, что так торопишься на тот свет! К чему это лукавство? Стоит только хорошенько попросить, — низко склонившись над ним, Аластор приподнял его подбородок кончиком ножа, — и я вырежу тебе сердце прямо сейчас. Вокс прерывисто выдохнул. — Нет, ты не понял… Я годами принимаю эту отраву и точно знаю, что шести недостаточно, а седьмая… скорее всего меня не убьёт. Я не пытаюсь обмануть тебя, Аластор. — Тогда ты ещё дурнее, чем я думал. — Аластор резко развернулся и с размаху, подпитанный неожиданной, горькой досадой, вонзил нож в столешницу почти по самую рукоять. — На кой чёрт ты мне это сказал, идиот? Почему не промолчать и не дать мне совершить ошибку? Грёбаный дилетант, тебя даже этому учить надо? — Да потому что… потому что я хочу, чтобы ты доверился мне! — выпалил Вокс, рванувшись вперёд, насколько позволяли связанные руки. — Чтобы ты чувствовал себя в безопасности рядом со мной и наконец расслабился, а не ожидал ежечасно нападения исподтишка! — Сказал сумасшедший сталкер! Так ты хочешь усыпить мою бдительность. А дальше что? Думаешь, я боюсь тебя, Вокс? — Я думаю, ты знаешь, на что я способен. Если бы я хотел взять тебя силой, я бы уже давно… Ну, не важно. Мы могли бы уничтожить друг друга, но если есть малейший шанс ужиться мирно — давай хотя бы попробуем? Признайся, Аластор, без меня ты помрёшь со скуки! Такие как мы должны держаться вместе. Разве ты не видишь, что мы родственные души, что мы буквально созданы друг для друга? Я не хочу причинять тебе вред, просто поверь мне, прошу! Аластор повернулся к нему спиной и упёрся руками в стол, слепо уставившись в расходящиеся круги в стакане, на обманчиво чистой водной поверхности. Всё нутро его прожигало гневом, инстинкты и здравый смысл вопили в унисон, и этот вопль стоял в ушах, раскалывая голову: избавься от него, избавься прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Он добавил в воду несколько таблеток, скрытно положил оставшиеся в карман. — Сколько ты туда бросил? — первое, что спросил Вокс, когда Аластор приблизился к нему со стаканом. — А что это мы занервничали? После таких-то пламенных речей? Желаешь получить моё доверие — для начала продемонстрируй на собственном примере! Аластор с особенным ожесточением схватил его за волосы, дёрнул вниз, запрокидывая голову — Вокс зашипел, но послушно открыл рот и позволил влить в себя всё до последней капли, быстро, судорожно работая горлом и страдальчески мыча. Аластор отбросил пустой стакан в сторону, чтобы не разбить его об эту дурацкую рожу, повернулся и двумя руками выдернул нож из стола. Вокс дрожал, весь взъерошенный, растерзанный, взмокший, хотел что-то сказать, но осёкся, закусил губу, глядя на Аластора, в смятении и ужасе гадая, чем обернётся его тихо кипящее бешенство. Он испуганно съёжился, когда Аластор с ножом в руке ступил к нему за спину — а секунду спустя потирал онемевшие запястья, окаймлённые тёмными, болезненными на вид следами от пут. Красный галстук бесшумно опустился на пол мёртвой, рассечённой надвое змеёй. Аластор отсчитывал про себя, успокаивал дыхание. Совершать — или не совершать — непоправимые поступки лучше всего на холодную голову. А ещё, желательно, на трезвую, но тут уж как получится. Вокс сидел на стуле сгорбившись, сложив руки на коленях, и старательно молчал. — Назови одну причину сохранить тебе жизнь. Вокс усмехнулся и пожал израненными плечами, подтянул на них рубашку, прикрывая от чужих глаз ровную линию выпирающего хребта. Со спины его костлявая наружность наводила на мысль о бледной рыбине, добровольно выпрыгнувшей из родной стихии только для того, чтобы обречь себя на смерть под безжалостно палящим солнцем на заброшенном берегу. — Даже не знаю. Я, эээ, полезный? — В чём? — Хех… Мне говорили, я неплохо делаю массаж. — Спасибо, не надо. Что-нибудь ещё? — Ну, петь умею, немножко. Хочешь, спою? — Я слышал, как ты поёшь, — сказал Аластор, пробуя пальцем лезвие и рассматривая крошечные обрезки кожи, застрявшие между зубцами. — Если честно, ничего особенного. — Врёшь! — фыркнул Вокс. И снова затих. — Это всё? — Я бы сказал, что готов убить для тебя кого угодно, но-о в прошлый раз тебе пришлось спасать мою задницу, так что… Аластор рассмеялся, закрывшись ладонью, хотя Вокс в любом случае не мог видеть его лица. — Ах да, я ведь так и не узнал подробности всей этой удивительной истории. Что ты делал в моём доме в ту ночь? Перед тем, как чуть не утонул в мелководном ручье? — Ты не поверишь! Спал. — Ага, а попал ты сюда, должно быть, по ошибке? Ведь мой скромный загородный домик так легко перепутать с твоим новомодным пентхаусом в даунтауне! — Да какая, нахрен, разница! — воскликнул Вокс в раздражении, опрометчиво надрывая и так изрядно осипший голос. — Чего ты ожидал, а? Думал, я не буду скучать, когда ты неделями игнорируешь моё существование? Не попытаюсь восполнить твоё отсутствие хоть как-нибудь, пусть даже мне придётся ночевать в этой развалине, где всё пахнет тобой? Сменил бы уже замок для приличия. Будто не знаешь, с кем имеешь дело… — Что-то мне подсказывает, что менять замки — пустая трата времени, а мы с тобой люди занятые, верно, милый? — Это уж точно. — Тут его голос сорвался, и Вокс попробовал прокашляться, осторожно взявшись за горло. Очевидно, каждое слово теперь давалось ему с болью. — Кстати, кхм, я запланировал кое-что на завтра, на вечер… Пора бы возвращаться на экраны, пока публика окончательно не забыла, как я выгляжу, хотя бы на Vox News. Если, конечно… ты позволишь. От такой ложной скромности у Аластора волосы встали дыбом. — А что, если не позволю? — Он шагнул ближе, крепче взялся за рукоятку ножа. — Допустим, я не убью тебя прямо сейчас. Что, если я прикажу тебе остаться здесь и никогда больше не появляться на публике? Забыть про карьеру на телевидении, известность, деньги, связи в правительстве и посвятить себя служению мне до самой смерти — что тогда? Вокс вздрогнул, почувствовав за спиной нависшую опасность, но не дал ответа сразу. Помедлил, словно подходил к задаче со всей вдумчивостью и трезвостью, на которую было способно его воспалённое сознание. Повозился с потрёпанным краем одежды, постучал каблуком по полу, почесал подбородок. Наконец широко раскинул руки, будто говоря «что поделаешь», и объявил тихо, почти шёпотом, но даже затылком излучая фантастическую самоуверенность человека, прирождённого сиять под светом софитов: — Тогда готовься, потому что я скорее убью нас обоих, чем навсегда попрощаюсь с делом всей своей жизни. Выбор между тобой и шоу-бизнесом? Да не смеши. Прибереги свои бредовые ультиматумы для мелких сошек с оторванными яйцами. Я не привык довольствоваться малым, детка, всё или ничего! Нет, нож против такого бессилен, как и любые угрозы. Аластор кусал ногти, лихорадочно соображая. Должно быть, всему виной алкоголь. Должно быть, его повело от виски и выпитой крови, отравленной аддералом, и кокаином, и чёрт знает, что там ещё этот псих принимает лошадиными дозами, не заботясь о завтрашнем дне. Он безобразно пьян, иначе почему ему так — тошно, дико, страшно — радостно? Настолько радостно, что хотелось выпрыгнуть из собственной кожи, лишь бы остановить это чувство. Лишь бы не выдать ему всего себя. — Что ж, истязать тебя было увлекательно, но что-то я немного утомился. — Он обошёл стул кругом и плюхнулся на уже полюбившееся место — точнее, попытался и чуть не пролетел мимо, благо Вокс сумел подхватить его в последний момент. — Можешь нести меня в спальню! Идея пришла спонтанно, так как осторожные руки уже поддерживали его подходящим образом, не давая упасть: одна на спине, вторая — под коленями; Аластору осталось обнять его шею и постараться не задевать чувствительные порезы (чтобы не испачкать белые рукава). — Что…? Ты серьёзно? — пробормотал Вокс. Несмотря на недавнюю браваду, выглядел он выжатым и помятым, с тёмным мешком под отёкшим глазом в окружении углубившихся от усталости морщин. — Ты же меня сам снотворным накачал, меня отключит с минуты на мину… — Тсссс. — Аластор приложил палец к его губам. — Ты мой верный пёс, забыл? Делай, что говорят. Минут десять у нас ещё есть, так что двигайся, пока можешь! Вокс выдохнул, напряг мышцы, медленно поднялся со стула. Едва он выпрямился во весь рост, Аластор присвистнул и свесился в сторону, чтобы глянуть вниз — Вокс ахнул, чуть не выронив его, деликатно подкорректировал захват, прижал его, пьяно веселящегося, к груди явным намёком вести себя прилично. Аластор намёк проигнорировал и дёрнул его за нос, одновременно прогнувшись и взмахнув в воздухе ногами, тем самым доказывая, что, между прочим, в своём доме может делать что хочет и никто ему не указ. Едва сохраняя баланс, Вокс тихо, но красочно выругался и понёс его по направлению спальни, аккуратно обходя все препятствия на своём нелёгком пути. Справлялся он в целом отлично, только на лестнице сильно замедлился, с каждым шагом теряя силы, так что появилось подозрение, что он не выдержит, не дойдёт без происшествий до назначенной цели. Уже почти на самом верху Аластор с любопытством оглянулся назад и тут же сам прижался плотнее — кровь на красном жилете всё равно не видна, а на белые рукава стало вдруг наплевать. Что ж, по крайней мере, эти руки держали надёжно. Если падать теперь, то вдвоём. В спальне Вокс бережно опустил его на кровать и, как бедный родственник, примостился на краешке, по неясной причине больше не глядя в его сторону. — Дай мне минуту, дыхание перевести. А потом я… — Он махнул подбородком на дверь. Не дрогнул ни одной чертой, когда сброшенные Аластором ботинки пролетели мимо него на пол — и даже после, когда красный жилет приземлился ему прямо на голову. Молча стащил жилет с головы, — подержал недолго в руках, будто видел впервые, — а затем, сложив как можно опрятнее, повесил на спинку в ногах кровати, прежде чем снова оцепенеть. В общем, вёл себя как полнейший эгоист. Аластор пнул его в бок: — Ты там жив ещё или как? В чём дело, милый, плохо себя чувствуешь? — Плохо, — отозвался Вокс с невесёлой усмешкой. — Не то слово. Ты меня просто… выпотрошил. — Повторим как-нибудь? Тут Вокс не выдержал, уставился на него через плечо. — Повторим что именно? Мне и так полжизни не оправиться от твоих «развлечений», Ал. Не понимаю, за что ты так жесток со мной, после всех моих… После того, что… — Сделав драматичную паузу, он опустил унылый взгляд на свои ладони. — Знаешь, я всё чаще думаю, что отец был прав насчёт меня… — О нет! — воскликнул Аластор, захлёбываясь восторженным смехом. — Дамы и господа, он сумел-таки приплести своего безвременно почившего папашу! И не где-нибудь, а в моей постели! А-ха-хааа, ой, не могу! — Очень смешно, мудила, блин! — Вокс слишком торопливо вскочил на ноги и пошатнулся, но Аластор вовремя взял его за рукав и притянул назад, не позволив грохнуться на пол. — Отпусти, я спать иду! Аластор без особого труда опрокинул его на спину, пригвоздил к постели, улёгшись на бедро одним коленом и локтем — на грудь. — Твой отец был эмоционально незрелым, узколобым тираном без капли такта и воображения. На твоём месте я бы радовался, что пошёл в него только частично. — Заткнись, — горестно всхлипнул Вокс, — и слезь с меня. Я удаляюсь на любимую софу, подальше от твоей пьяной рожи. — Ставлю сотню баксов, что до софы ты не доползёшь, — ухмыльнулся Аластор. — О, между прочим! Ну-ка посмотрим, что тут у тебя. — Ногтем подцепив край пластыря, скрывающего его левую глазницу и добрую часть лица, Аластор картинным жестом фокусника сорвал его начисто, так что Вокс не успел даже ахнуть от изумления. Под пластырем оказался невзрачного вида протез. Бледно-голубой вместо насыщенного синего, неподвижный и неестественный, абсолютно неподходящий тщеславной, вечно стремящейся к совершенству телезвезде. Аластор покривил губами, разглядывая его то с недалёкого расстояния, то вблизи. Провёл подушечкой большого пальца по нижнему веку, на удивлению целому после его маленького кулинарного эксперимента, оттянул веко вниз, чтобы поглубже всмотреться в то место, где живая красная плоть соприкасается с бесчувственным стеклом. На вид как леденчик, но на вкус, должно быть, дрянь редкостная. И что за оскорбительный блеклый цвет! Ну просто оторви да выбрось… — С-слушай, это вре-вре-м-менная мера, — поспешил, запинаясь, объясниться Вокс, словно прочитал его мысли. — Док меня сегодня просто завалил вопросами, представляешь? Ха... Думаю в будущем заказать что-нибудь навороченное, со встроенной камерой или типа того. — Пфф, только попробуй. — А, раз тебе не нравится, значит, идея хорошая. — Вокс попытался рассмеяться, хотя с лежащем на его груди Аластором это было делом нелёгким, и вдруг широко зевнул — один раз, другой. Размазав по лицу слёзы, выкатившиеся из уголка здорового глаза, как-то особенно грустно посмотрел на него. — Кажется, я уже всё. — Наконец-то, — промурлыкал Аластор и откатился от него в сторону, прежде чем поудобнее устроиться на спине, подложив руки под голову. — Ну валяй, засыпай. А я подожду. — Подождёшь чего? Эй, ты что заду… — После нескольких жалких попыток привести себя хотя бы в сидячее положение, Вокс беспомощно повалился обратно, похожий на марионетку с оборванными нитями. Выругался шёпотом — так как громче шёпота его голос больше не поднимался, как бы он ни старался. С трудом повернулся на бок, из последних сил потянулся к нему рукой. — Аластор, чёрт тебя… Я не хочу. Не хочу засыпать. Я… мне страшно. — Ах ты мой бедненький, — засмеялся Аластор, краем глаза с удовольствием наблюдавший за его усилиями. — Чего же тут страшного? Как же взаимное доверие? Что ты думаешь, я надругаюсь над твоим телом, пока ты спишь? Может быть, хмм, отрежу что-нибудь ненужное? — У меня всё нужное… — еле выговорил Вокс, в отчаянии. — Тогда и беспокоиться не о чем! Вот видишь! — Тоже повернувшись к нему лицом, Аластор накрыл протянутую ладонь своею. — Полноте, не переживай, мой сладкий. Ты же знаешь, что я просто издеваюсь над тобой. Ты теперь под моей опекой, так что ничего не бойся. Засыпай. Вокс не выглядел убеждённым. Он боялся закрыть глаза. Часто моргал, прогоняя дремоту, хотя с самого начала было очевидно, что в этой борьбе ему не суждено одержать верх. С ужасом смотрел на Аластора, с горечью — на их соединённые руки, порывался отнять свою, но не хватало духу. Аластор вовсю наслаждался этими метаниями и подстегал их своим застывшим, безжизненным взглядом, пока тёплыми пальцами успокаивающе массировал его нервную ладонь. Странная игра в гляделки не продлилась долго. Вокс, разумеется, проиграл. В один момент его глаза всё-таки закрылись — и уже насовсем. Аластор выждал десять или пятнадцать минут, затем приподнялся на локте и проверил пульс. Похлопал по щеке, вымазанной следами полустёртой кровавой «улыбки». Осторожно взяв за плечо, уложил его на спину. Двумя пальцами раздвинул веки здорового глаза. Вытащил из-за пояса нож и занёс руку, прицелившись. Остриё зависло на расстоянии меньше дюйма над неподвижным суженным зрачком. На расслабленном лице не дрогнул ни один мускул: Вокс как был, так и остался в глубоком беспамятстве.

***

А с утра они вместе сидели во всё той же кухне, в окружении догоревших до основания свечей. Солнечный свет в полуоткрытое окно, ненавязчивый шёпот леса. Сидя на соседнем стуле, нога к ноге, Аластор зашивал особенно живописную рану на его груди, игла танцевала в уверенных пальцах. Вокс пил горький травяной чай, заваренный специально для него — для восстановления голоса, и курил, периодически поворачивая голову, чтобы выпустить струю дыма прямо в его лицо. В первый раз Аластор вопросительно поднял бровь, но, не получив объяснения, больше на этот счёт не заморачивался. Пускай тешится чем хочет. Мрачный и замкнутый, он опять накрыл себя молчанием, как щитом. На вопросы не реагировал, зато любой приказ выполнял сразу и беспрекословно. Иногда Аластор доставал сигарету из его рта, затягивался сам — это помогало сосредоточиться. Тогда Вокс длинно смотрел на него, смотрел на его губы и молчал. Вот он как будто потерял терпение; раздражение, недовольство, за утро скопившиеся в морщинках, в уголках разномастных глаз выплеснулись и пробежали по лицу волнами; он склонился ниже, ниже, пока они чуть не соприкоснулись лбами — Аластор сощурился поверх очков, тонкая игла в руке наготове. Прочертив носом невидимую линию от его щеки вниз по шее, Вокс склонил голову набок и отогнул пальцами воротник его рубашки, скрывавший красочную гематому, что образовалась за ночь на месте укуса. Даже когда Аластор деликатно отстранил его назад, он не убрал руку — к коже не притрагивался, держался на расстоянии; только смотрел и смотрел ненасытным взглядом. Ничуть не смущённый, но слегка взволнованный, — словно чем-то наэлектризованный, — Аластор продолжал заниматься своим делом. Ближе к полудню Вокс уже совершенно оправился от своей меланхолии, вытащил откуда-то свежую рубашку и укатил в город на такси. Пару часов спустя Аластор предавался счастливому безделью под звуки джаза в гостиной — потому и не услышал приближение автомобиля снаружи, — когда дверь внезапно распахнулась мощным ударом ноги, и Вокс ввалился в комнату, с пыхтением и грязной бранью таща перед собой старинный телевизор: деревянный корпус красивого бордового цвета, длиннющие, похожие на тараканьи усы антенны, небольшой выпуклый экран и изящные на вид ножки, предназначенные, как ни удивительно, всю эту тяжесть выдерживать. Вокс же, покрасневший и потный от натуги, выдерживал не слишком изящно. Но как только он сумел приземлить свой аппарат у стены напротив кресла, выпрямился с глубоким вздохом, вытер лоб — обернулся к Аластору лицом, искрящимся воистину щенячьим восторгом. — Фу-ух, бля, чуть не сдох его тащить… Видал? Один из самых древних в моей коллекции, пятидесятых годов малышка — раритет! Подумал, тебе такое в самый раз, ты ведь у нас хрен старомодный, ахем, точнее — ценитель классики, строгий критик всего современного и далее в том же духе. Ну, что скажешь? Ой, погоди-ка, у тебя же здесь есть розетка?.. Он кинулся обратно и начал суетливо прощупывать обои за телевизором. Аластор тем временем подошёл ближе, с любопытством погладил гладкий лакированный бок. — Должен признать, вещица прелестная. — Угу, угу… — В глазах любителя подобных увеселений, разумеется. Так зачем ты притащил его сюда? — Как зачем? — вынырнул Вокс. — Ты же будешь смотреть меня сегодня? То есть, я в курсе, что ты раньше никогда не смотрел мои передачи и, скорее всего, начинать не собирался — но это у тебя просто телевизора не было, а сейчас какой предлог? Аластор развёл руками. — А кому нужен предлог, чтобы не выслушивать эту заунывную чушь? Что там сегодня по программе, политические новости? Как обычно, сплошное оболванивание наивных дурачков. На меня твоя демагогия не действует. — Так я сказал — смотреть, а не слушать. Вокс вскочил на ноги и нажал кнопку включения. Покрутил круглую ручку, аккуратно поправил антенны, настраивая канал. По чёрно-белому экрану несколькими волнами пробежала рябь. Показалась просторная студия, посередине — стол, за которым сидели двое ведущих, за их спинами — проекции каких-то таблиц и графиков с функциями в виде стрелок, стремящихся то вверх, то вниз. В левом нижнем углу экрана можно было разглядеть слегка смазанный логотип телеканала Vox News. Ведущие обсуждали что-то на повышенных тонах, Вокс взялся за вторую ручку и выкрутил громкость до нуля. — Видишь эту штукенцию, мистер Критик? Если станет совсем невмоготу, поворачиваешь — и вуаля! И вообще, не нравятся новости — у меня на другом канале скоро начнётся кулинарное шоу, специально под твои вкусы организовывал — уж в этом-то не откажешь? — Поживём — увидим, — сказал Аластор. — Вот и я о том же! — обрадовался Вокс. Позже он умотал на съёмки, и Аластор моментально забыл про него, занявшись готовкой, а также мыслями о собственном предстоящем эфире этой же ночью. Он ещё накануне созвонился со своими любезными ассистентами и попросил набросать программу для разогрева — в некоторой степени халтура, спору нет, но что поделать, если за несколько праздных дней в стенах дома он успел отстать от жизни, так непредвиденно отрезанный от событий внешнего мира. Наверняка ему предложат среди прочего репортаж об очередном «загадочном исчезновении» некого белого мужчины плотного телосложения, а сверх того совершенно невыразительной внешности. Последний раз его видели вечером такого-то числа, тайком выходящего из своего дома на такой-то улице, после чего бедолага сел в такси и умчался в неизвестном направлении, не оставив домочадцам даже краткой записки. Что могло послужить причиной столь необыкновенного поведения? И что произошло на самом деле? Бегство от налоговой? Убийство? Или хуже всего — адюльтер? Батюшки-светы, а ведь был таким примерным семьянином! Не сдержавшись, Аластор прыснул в кулак. Жаль, что широкая публика не способна разделить или даже понять его веселье, за исключением пары-тройки особенных людей. Это притом, что завуалированно обсуждать собственные преступления в прямом эфире — всего лишь жалкая полумера, что-то вроде скрытого акта самоудовлетворения в людном месте — щекотливо, но в то же время и стыд берёт… Неужели он не способен на большее? Дай он себе волю по-настоящему, насколько запоминающимся и наполненным смысла могло бы стать радиовещание, облагороженное истинной музыкой — предсмертными воплями недостойных жизни отбросов! Есть ли более стоящее призвание, чем утолять потребность слушателя в самых редких и изысканных развлечениях? Однако общество, пожалуй, ещё не готово принять за норму то, что он назвал бы свободным творчеством — просто ещё одна несправедливость на счету этого, по большей части, унылого, перекошенного в неправильную сторону мира. Аластор поставил в духовку пирог, над которым, как над маленьким шедевром, скрупулёзно трудился в течение часа, и прошёлся до гостиной, рассчитывая немного подремать на софе перед ужином. Тут взгляд его зацепился за нежданный подарок, тихо пристроившийся у стены, похожий на блестящего жучка с усами-антеннами. Если он правильно помнил (а Вокс очень старался, чтобы он не забыл) время начала программы, бóльшая часть её была уже позади, а значит, нет смысла суетиться — с тем же успехом можно сделать ему приятное, великодушно солгав, что не пропустил ни минуты. И неважно, насколько неправдоподобной будет ложь и саркастичным — тон: его милый Вокс — что машина по переработке иллюзий в железобетонные убеждения, в этом плане надёжный как часы. Интересно, однако, как он держит себя перед камерами после вчерашнего. Проснулся в раздавленном состоянии, словно катком перееханный; пусть и воспрянул за день духом и телом — для глаз, натренированных на его физическое состояние, всё ещё выглядел чересчур бледным, ослабленным. Кто его, идиота, заставлял тащить этот дурацкий ящик? Как он планировал болтать без умолку несколько часов кряду после того, как чуть не потерял голос? Всё на вере в травяной чай и боженьку, который, без сомнения, уже давно покинул его? Аластор минуту разглядывал спящий телевизор, затем подошёл и нажал кнопку включения. В студии на расставленных полукругом стульях сидели Вокс, как ведущий, и приглашённые гости, изображение переключалось попеременно то на одного из них по очереди, то на общий план. Вокс сидел с краю, правым боком к телезрителю, и даже без звука было понятно, что в этом момент он с особым пристрастием допытывал некого лысого, серьёзного на вид мужчину, который находился от него на противоположном конце. Остальные гости время от времени пробовали вставить своё слово — Вокс смеялся в ответ и либо энергично кивал головой, либо остервенело размахивал руками, после чего неизменно продолжал наседать на человека, который всё ещё отстаивал свою позицию, но явно уже двести раз пожалел, что вообще согласился участвовать в этом фарсе. Проблему разноцветных глаз Вокс решил очками с полупрозрачными линзами, которые, скорее всего, имели функцию цветовой коррекции, но на чёрно-белом экране эта разница в любом случае была бы не видна. Покалеченное ухо в кадр практически не попадало, оставалось догадываться, что этот изъян тоже был как-то исправлен, спрятан за искусным гримом, иначе он просто не посмел бы показать себя на экране даже самого дрянного качества. Что же касалось бодрости… О, да. Истину говорят — там, где не спасает вера в высшие силы, возложите надежды на волшебную пыль. Исключительно из праздного любопытства Аластор покрутил ручку громкости. — …Аа, мистер Холланд, пусть вы и продолжаете называть себя «независимым экспертом», а всё-таки вы либерал до мозга костей. — Позвольте, — поспешил оправдаться серьёзный лысый мужчина, — вовсе не обязательно причислять себя к какой-либо партии, чтобы делать выводы из наглядных статистических данных… Вокс махнул рукой, перебивая: — Так и чувствуется это типичное, почти, я извиняюсь, коммунистическое пренебрежение к нашим главным ценностям — как ещё объяснить эту упорную борьбу с одним из основных прав американского гражданина? Уж не хотите ли вы совсем избавиться от второй поправки? А дальше что — государственный произвол, диктатура? — Нет, но требуется усилить контроль… — И снова про усиление контроля! Но вы ведь осознаёте, что это скользкая дорожка? Мистер Холланд, вот вы мне здесь всё про детишек рассказывали, как будто вас действительно заботят семейные вопросы, а не ваша ли племянница до сих пор снимается в фильмах, скажем так, взрослой направленности? Аластор закатил глаза и выключил телевизор. Позже эти вечером они столкнулись в прихожей — Вокс возвращался после эфира, Аластор торопился на свой. Самодовольная улыбка во все зубы, новый светлый фрак и старый одеколон. И лёгкий шлейф другого парфюма — гораздо более изысканного, вероятно, как-то связанного с причиной его приподнятого настроения. Аластор жестом попросил его отступить от двери. Вместо этого Вокс загородил ему путь. — Ну как, смотрел меня? Аластор уловил ещё один — довольно крепкий — запах на его дыхании. — Нет, не смотрел. Милый, я спешу на работу. — О, неужели? За весь вечер ни разу не полюбопытствовал? На твоём месте я хоть одним глазком да глянул бы — а-а, правда, у меня всего один глазок и есть, — сказал Вокс и ядовито рассмеялся. — И кто в этом виноват? — ощерился Аластор. — Если хочешь выговориться, оставь это на потом. По крайней мере, на утро, когда в голове просветлеет, а я буду более расположен выслушивать твоё нытьё. Вокс приблизился на шаг. — Да я вовсе не жалуюсь. Ну что ты, Ал, шуток не понимаешь? Мне сейчас, вообще-то, нужно совсем другое. — Не смею догадываться… — А ты попробуй. — Вокс положил обе ладони на его талию. Невыносимое чужое тепло через одежду, от которого захотелось лезть на стену, ещё лучше — содрать с себя кожу прямо в этом тёмном закутке. — Ты не представляешь, насколько нежным я мог бы быть с тобой, Ал, — проворковал, до боли впиваясь пальцами в бока, с очевидным намерением оставить новые синяки. — Но раз теперь я знаю, что ты предпочитаешь пожёстче… Хочешь, покажу тебе звёзды, детка? — Нет, что ты, не утруждайся! — сладко процедил Аластор, морщась от абсолютной нелепости, не говоря уже о вульгарности, подобных притязаний. — Если только не хочешь остаться без второго глаза — и это в лучшем случае, мой дорогой! Вокс вздохнул с деланым сожалением. — Опять «нет». Только это от тебя и слышу. После всего, чем я пожертвовал? Я устал от твоих «нет», Аластор… Но я, конечно, понимаю, что для тебя всё это слишком стремительно — уж скоро полтинник стукнет, а всё девственник, мда? — Он похабно подмигнул и разразился холодным смехом, как в бреду. — Ну хо-ро-шо-о, я не против начать с малого. Один поцелуй — о большем не прошу. Да или да? — Ммм, нет. А впрочем… Приняв задумчивый вид, Аластор отодрал от себя его руки. Вокс позволил ему это сделать; затаённое дыхание, надежда в глазах — будто всерьёз на что-то надеялся, пьяный, воняющий чужими духами ублюдок. По всей видимости, совершенно забыл вчерашний урок — или делал вид, что забыл, как обычно попутал желаемое с действительным. Ах, какая досада… Придётся напоминать. Аластор пробежался руками по его груди, отчего Вокс едва не отступил назад — настолько внезапным для него оказалось это подобие ласки. Он сейчас же выпрямился, заложил руки за спину и прочистил горло, всем видом показывая, что морально готов к предполагаемому развитию событий. Что бы это ни значило. Маленький значок в виде акульего плавника на лацкане — Аластор видел его ранее, через чёрно-белый экран, хотя и не обратил тогда особенного внимания на эту незначительную деталь. Простая латунь, покрытая голубой эмалью — должно быть, единственный аксессуар во всём костюме, который не стоил бешеных денег. Аластор поддел его пальцем, чтобы рассмотреть получше, а затем и вовсе снял, и Вокс расширенными глазами наблюдал, как он прицепляет значок к собственному жилету — прямо над сердцем. — Мне идёт? Вокс густо покраснел, заморгал, не в силах отвести взгляд от его пальцев, поглаживающих рельефную поверхность плавника. Попытался ответить что-то — и выдал набор нечленораздельных звуков, отчего смутился ещё сильнее. Аластор со смехом потрепал его пылающую щёку, отошёл на шаг и любезно указал себе под ноги, чётко проговорив: — На колени. Мысленно он прикидывал, сколько времени займёт дорога до радиостанции. К счастью, повторяться или уговаривать не пришлось: Вокс — в своих дорогих, безукоризненно белых брюках — плавно осел на грязный пол прихожей. Послышался глухой стук. Глядя прямо перед собой, Аластор небрежно выставил вперёд правую руку. — Что же, целуй. Ты ведь этого хотел? Возможно, именно так ощущается слепое погружение ладони в аквариум со скользкими плотоядными рыбами. Трепет первого лёгкого, оценивающего прикосновения к кончикам пальцев; отвращение и восторг — но в основном отвращение — от одного предвкушения влажного рта на коже. Постепенное, обманчиво неуверенное вторжение под манжету рукава — и с ходу мёртвая хватка на запястье, когда уже поздно вырываться и брать свои слова назад. Но в какой-то момент он всё же попытался. Вырваться, то бишь. Вокс даже не заметил. Слишком увлёкся, покрывая его кисть поцелуями — горячечно, взахлёб; словно сам торопился куда-то, словно боялся, что в любую секунду позволение будет отозвано — а он ещё не насытился, не получил свою долю, причитающуюся за двадцать лет голодного воздержания. Облобызав всю тыльную сторону, пересчитал губами каждый палец по отдельности, своевольно повернул ладонь внутренней, более чувствительной стороной — и вдруг прикусил, обжигая дыханием, и крепко прижал ко рту с жалобным полувыдохом-полустоном. От ладони вверх по телу пробежала экстатическая дрожь. Аластор невольно опустил глаза, не ожидая встретиться с ним взглядом, но фатально просчитался — из бездонной пропасти живого зрачка протянула к нему щупальца самая настоящая, липкая, пышущая жаром мания. Стиснула лёгкие, выделилась потом на коже, как неведомая заразная болезнь. Отозвалась где-то в глубине знакомым эхом. Аластор не счёл нужным терпеть лишнюю минуту этого надругательства. — Довольно, довольно, что за бессовестная жадность! — Грубо высвободил обслюнявленную руку, отошёл, ненадолго спрятав лицо, вынимая платок из кармана. — Ты просил всего один — а разошёлся так, что на годы вперёд хватит! — Не говори так, — взмолился Вокс, подползая к нему на коленях. — Ал, прости, я н-не знаю, что на меня нашло, я не буду так больше, клянусь… Не лишай меня хотя бы этого, я-я не вынесу, Ал! — Сидеть! — прикрикнул Аластор, заметив, что он порывается подняться. Вокс сразу же рухнул вниз. — Ты ведь понимаешь, что означает этот приказ? Не двигайся, пока я не вернусь. Сиди и думай о своём поведении, милый. Вокс забавно схватился за голову. — Что?! А как же…? Я же пропущу твоё шоу! Аластор, а можно…? — Нет. Вытерев руку, он накидывал на плечи пальто. — Хотя бы принеси радио сюда, — тихо попросил Вокс. — Пожалуйста. Аластор взглянул на часы. После короткого раздумья, несмотря на желание насолить, вздохнул и пробежался до гостиной. Там он осторожно снял антикварный радиоприёмник с холодной каминной полки — где тот пребывал, должно быть, со времён постройки этого дома, состоял свидетелем скромного быта нескольких поколений одной трудолюбивой, но довольно злополучной семьи со всеми прилагающимися драмами, взлётами и падениями — и почитай прирос к розетке тоненьким, как нерв, хлипким проводом, к которому прикасаться-то страшно, не то что вытаскивать! Но почему бы и нет. Аластор взвесил его в руках, повертел, сдул вековую пыль. То, что в детстве казалось магическим артефактом, на поверку оказалось безделицей, так же легко заменимой, как и всё в этой жизни. Вернувшись в прихожую, он на ходу уронил радио трепетному Воксу прямо на колени и без прощального слова вышел за дверь.