Quid pro quo

На четвёртом, считая сверху, этаже зажглось зелёное окно. Поначалу Вокс даже немного опешил. Затем почувствовал смутное раздражение. Но поскольку в последнее время он частенько видел то, чего не может быть на самом деле, принимать любой случайный глюк за действительность не торопился, как и подобает рациональному, а-дек-ватному человеку. Прежде чем поверить собственному зрению, он сначала снял очки, потряс головой, протёр правый глаз, надел очки, всмотрелся получше — нет, окно определённо светилось зелёным. Перед тем, как это случилось, он, сидя в своей постели, довольно долго разглядывал окна здания напротив. Длинные ровные прямоугольники гасли один за другим, иногда поодиночке, иногда целыми рядами, и он уже знал по памяти, какой ряд погаснет следующим, так как досконально изучил всю рутину в разные дни недели и не ждал от этих выключающих свет в одно и то же время тупорылых мудил никаких дурацких сюрпризов. А тут — пожалуйста, словно умышленный плевок в лицо. Конкретно ему адресованная насмешка. Нет, это что вообще, занавески такие? Какой болван додумался повесить в корпоративном офисе зелёные занавески? Они там совсем берега попутали? А, кстати, в прошлом году один из местных недоедающих, измордованных тиранией среднего менеджмента клерков покончил с собой, сиганув с крыши этого самого здания и лопнув от удара об асфальт, всё равно что кондом, наполненный томатным соком. Это стало самым громко-неоглашаемым событием в истории малозначительной шарашки, окна которой Вокс волей-неволей созерцал каждую проведённую здесь ночь, и от этого воспоминания сразу на душе потеплело, хотя он всё ещё не мог перестать злиться — не столько на проклятые занавески, сколько из-за того, что сама мысль о них сумела пробраться так глубоко под кожу и не давала покоя именно в тот вечер, когда он больше всего на свете хотел расслабиться в окружении привычных, понятных ему вещей. А ведь он чего-то ждал всё это время. Вспомнить бы ещё, чего… — О чём ты там задумался, сладкий? Вокс вздрогнул. За последние полчаса мягкий шум работающего душа потихоньку перестал регистрироваться его сознанием, став пассивным фоном для разбредающихся мыслей — в результате чего он упустил момент, когда этот шум наконец прекратился, и всю квартиру окутала давящая тишина. Без особой на то причины былое раздражение только усилилось. Кинув быстрый недовольный взгляд на Валентино, он отвернулся обратно к окну, как будто то, что происходило там, снаружи, в чужих окнах или на беззвёздном небе мерцающего города, было для него делом первостепенной важности, требовало несравненно больше внимания, чем какой-то полуголый… чертовски красивый… мужик в дверях его ванной комнаты. Вокс сглотнул, заодно расслабив напряжённо сжатые челюсти, и посмотрел на Валентино снова, но уже совсем другими глазами. Срань господня. Кто бы мог подумать, что кружевное нижнее бельё может так хорошо смотреться на мужчине, кем бы он ни был — даже бывшей порнозвездой. Разумеется, Валентино заметил его взгляд прежде, чем Вокс догадался торопливо стереть с лица любой отдалённый намёк на эмоцию. Повернувшись в дверном проёме боком, он демонстративно потянулся, упёрся двумя руками в косяк и выгнул спину, со знанием дела выпятив крепкую задницу. Его силуэт, резко очерченный льющимся из ванной ослепительно белым светом, был настолько идеален, что захватывало дух, и в этот вечер Вокс, сам того не ведая, не подозревая ещё о том, что ждёт его в будущем, выжег этот образ на сетчатке правого глаз до конца своих дней. А пока самодовольная ухмылка на лице Валентино несколько затмевала впечатление; Вокс машинально читал в ней: «Видишь, ушлёпок, какое сокровище перепало тебе благодаря чистейшему везению?» Видеть-то он видел, только поверить не мог до сих пор. Между тем Валентино улыбнулся ещё шире, игриво повращав бёдрами. Вокс приподнял руку в недоуменном жесте и тут же уронил её на постель. — Что… Что ты делаешь? — брякнул он невпопад. — Соблазняю тебя. Получается? — Я… Ха-х… Он хотел честно сказать «я не знаю», но вовремя себя сдержал. Это гибкое и мускулистое, чувственное тело с гладкой медовой кожей без единого несовершенства Вокс воспринимал более как произведение искусства, чем предмет вожделения — и оттого стыдился своих чувств ещё сильнее, путаясь в них, словно в мудрёных письменах на неизвестном языке. Валентино называл его «папиком» и был действительно хорош в постели, лучше, чем все предыдущие любовницы Вокса вместе взятые. Он оказался неожиданно терпеливым партнёром, готовым вести и учить, и ненавязчиво передавать контроль из своих опытных рук в руки нетвёрдые, неуверенные. Он был прост в обращении и относительно понятен, хоть и склонен к перепадам настроения — так же, как и сам Вокс, иногда даже более бурным — но всегда остывал без особых последствий, после пары разбитых бокалов и пары-тройки негромких, тщательно подобранных слов. Рядом с ним подобало быть мужественным и властным, самоуверенным и решительным, но кожа Валентино была идеальной, а Вокс прятал множащиеся шрамы под полурасстёгнутой белой рубашкой и покрытые синяками колени — под одеялом, у него был протез вместо глаза, и рассудок держался на волоске; ему казалось, что он вот-вот рассыплется на части без шансов собраться обратно, что с каждым днём душа его истончается, истончается, как застиранная простыня в дешёвом мотеле, пока он держит на лице нейтральную улыбку, ведёт телепередачи, ведёт автомобиль, не разбирая дороги, из одного конца в другой, из одного ада в другой, подписывает какие-то бумаги, рвёт бумаги, орёт на подчинённых, планирует самоубийство, отменяет самоубийство за несовместимостью с графиком, примеряет новый костюм, утверждает новый график, покупает кроваво-красные розы, сплёвывает кровь на ковёр, униженно чего-то просит — и не получает, конечно — и так далее, и так далее, и снова и снова и снова по кругу… — Может, закажем коктейли? — спросил Валентино с каплей обиды, которая разве что до поры не грозила обратиться в настоящий шторм. — Меня тянет на что-нибудь… фруктовенькое. — Кому закажем, консьержке? Вон там… Налей себе шампанского, если хочешь. Мне не надо. Вокс опять отвернулся к окну, а Валентино, фыркнув, прошёл через комнату в дальний угол, зашуршал льдом в ведёрке, доставая на свет бутылку шампанского. — Мм, а что, недурно. Точно не будешь? Вокс лишь поморщился от звука вылетевшей пробки и покачал головой. — Слышал, что сегодня случилось у нас на съёмках? — Очередной скандал? — Никакого скандала. Скандалов у нас не бывает. Так, ерунда, одна малюсенькая проблемка. — Проблемка, Вал? — Конечно. Пфф, подумаешь, какая-то жалкая лодыжка, а драмы-то, драмы! Сказал ей, что мне до одного места, пусть хоть все ноги переломает, но сцену надо доснять. Я что, зря полночи корячился над этим грёбаным сценарием? — Доиграешься, кто-нибудь из твоих актёришек точно подаст на нас в суд. Валентино пренебрежительно хохотнул. — Детка, чтобы засудить кого-то нужны день-ги, а у этих шлюшек нет ни гроша — только моя всеобъемлющая любовь! Любовь и терпение. Которое имеет обыкновение заканчивается, знаешь ли. Я своих Валентиночек специально держу в чёрном теле, чтобы старались лучше. — Валентиночки? — сухо усмехнулся Вокс, покосившись на него краем глаза. — Так ты их называешь? — Называю, а что? — вдруг вскипел Валентино. — Это потому, что они все работают на меня. Какие-то проблемы, Вокси? — Нет, — вздохнул Вокс и протянул к нему руку, жестом подзывая на кровать. — Успокойся, Вал. Никто с этим не спорит. Валентино прищурился на него издалека, из тени, задержав у рта пузырящийся бокал. Вокс окаменел с протянутой рукой, словно боялся спугнуть его малейшим движением. Лишь бы не начать крошиться прямо здесь, подумал он, заранее прикрываясь до отказа натянутой улыбкой. Это было бы как-то неловко. Как-то даже совсем не по-мужски. Наконец вселенная сжалилась над ним. Валентино закатил глаза и продолжил: — Как будто сам лучше. Не ты ли постоянно доводишь своего маленького пажа до слёз из-за каждой мелочи? По крайней мере, так мне передавали. Даже жаль, что я ни разу не присутствовал на одном из этих спектаклей… Люблю смотреть, как ты злишься, особенно не на меня. — Он отставил назад свой бокал и рассмеялся: низким, бархатным, насквозь жестоким смехом. — Но если действительно возникнет проблема, хм, легального характерна, ты ведь всё разрулишь, так ведь, папик? Я в таких вопросах совершееенно не разбираюсь, но тебе же это раз плюнуть, мм? Сменив позу, он откинул голову назад и провёл ладонью по собственной груди. Глубоко вдохнув, облизал полные губы, оттянул цепочку между пирсингованными сосками. Вокс следил за этими махинациями очень внимательно, пока в мысли вкрадывалось расплывчатое подозрение, что его, похоже, снова пытаются соблазнять. Так что он сел в кровати прямее, расправил плечи, почти искренне прельщённый, почти совсем себя не принуждая. — Может и так, но… Постарайся не добавлять мне причин для беспокойства, ладно, детка? Иди уже сюда, помоги папочке расслабиться. Манерой вальяжно забираться на кровать Валентино напоминал долговязое худое насекомое с бесконечно длинными, цепкими конечностями, которые ловили и обвивали его целиком, и не дали бы вырваться даже в том случае, если бы в его голове даже промелькнула такая идиотская идея. Вокс сейчас же запустил пальцы под резинку кружевного чулка — потому что мог, потому что прикосновение чьей-то тёплой кожи помогало справиться с сомнениями, и Валентино, оседлав его ноги поверх одеяла, протянул свои длинные пальцы с наманикюренными ногтями к его лицу, чтобы медленно, аккуратно, словно обезвреживая взрывное устройство, снять с него очки. Они ещё не так хорошо знали друг друга, но знали достаточно, чтобы не пренебрегать осторожностью. Не делать резких движений, не поворачиваться друг к другу спиной. И всё же для них обоих, привыкших находить себя в компании слабых и предсказуемых, бесхребетных мелких рыбёшек, подобная смена обстановки была чем-то вроде подарка судьбы. Целовался Вал точно так же медленно, вдумчиво, нежность и страсть в золотой пропорции — так, должно быть, целуют настоящих возлюбленных, тех, с которыми спят не ради денег и власти, а под влиянием какой-то там особой, загадочной, единственной и неповторимой «любви». И никто кроме Валентино не умел продавать настолько правдоподобную искренность, а Вокс этой самой любви отродясь не видел, разницы не знал — в общем, был для того идеальным покупателем. Но наверно, наверно, это что-то вроде следующего: из точки слияния по дыхательным путям вниз спускается сладкий дым. Заполняя лёгкие, уплотняется, окутывает сердце всё туже и, когда дышать становится совсем невмоготу, тянет вверх, к горлу, так и норовит, скотина, вырвать сердце с корнем и вытащить наружу через рот. Руки немеют, глаза слезятся, а он всё не отпускает и не отпускает, как будто не в курсе, что нежностью можно убить, особенно такого как Вокс, особенно сегодня, сейчас, особенно если это продлится ещё — хотя бы — одну — секунду… — Блять, Вален… подож… Нет, нет, стой! Хватит, я не могу. — Вокс отвернулся, вытирая глаза и пытаясь привести в порядок сбитое дыхание. И между тем молниеносно смахнул руку Валентино, когда тот попытался дотронуться до его правой щеки. — Опять поругались? — спросил Валентино без тени насмешки. Несмотря на обманчивую легкомысленность реплики, голос его потемнел на несколько тонов, до опасной глубины непримиримой злобы. — Мда, а этот «помоечный гоблин», как говорит Вельветт, точно знал, куда целился. Ты поэтому весь вечер как на иголках? Будь моя воля, я б его… — Заткнись. Я тебе запретил поднимать эту тему. — Да я просто спросил! Слушай, мне одному кажется, что он специально каждый раз метит тебя на всё более видном месте? — Вал! — Тч, да понял я. Хоть убейте там друг друга, мне без разницы. — Валентино отстранился с обиженным видом, хотя с коленей партнёра (по бизнесу) слезать не спешил. — Я рад, что мы достигли взаимопонимания. — Мхм! Вокс взял его за запястье и мягко притянул обратно, прежде чем прижаться лицом к рельефной безволосой груди. Кожа здесь была невероятно ароматной после душа: не привычные цветочные духи, а что-то такое ванильное, успокаивающее, в самый раз для истерзанных нервов после долгого, долгого дня. Да что там — недели. Месяца? Года? Кажется, он всю жизнь как следует не отдыхал. Он прикрыл раздражённые веки и выдохнул, затем медленно, сдержанно, полностью готовый к отторжению и оттого не менее его страшась, обнял Валентино двумя руками. Валентино пошевелился и тихо фыркнул носом, явно неудовлетворённый таким развитием событий, но хотя бы вслух не назвал его жалким за эту ошибку. Не оттолкнул. — Вокси… — прошептал он наконец. — Я, конечно, всё понимаю, но мы трахаться сегодня будем? — Ещё две минуты… После короткой задержки Валентино обнял его тоже. Положил подбородок на макушку, пробормотав несколько слов на не-английском, может быть, недовольных, может, подбадривающих, оставалось только догадываться. Теперь, когда Вал напомнил ему об этом, кожу на щеке потихоньку саднило — там, где под слоем смазавшегося грима скрывались глубокие, рваные царапины от неровных, чересчур длинных запущенных ногтей, едва промахнувшихся мимо его последнего действующего глаза. Правая ладонь сама сжималась в кулак, стоило припомнить свои ощущения в этот жуткий момент. Гнев, и ненависть, и весёлость, от которых даже сейчас по телу пробегала холодная дрожь. Вокс многое отдал бы, чтобы знать наверняка, что он чувствует, один в своём заплесневелом мрачном логове, глядя на себя в зеркало или прикасаясь к своей, в конечном счёте, человеческой, незащищённой, до смешного тщедушной шее, с которой ещё долго не исчезнут следы его пальцев. А как только исчезнут — за ними появятся новые. Гарантированно появятся новые. Цветочный период закончен, мой милый, посмотрим, как ты теперь запоёшь. А спустя три дня, в субботу, ровно в одиннадцать часов вечера он стоял напротив обшарпанного здания радиостанции, подпирая задом свой автомобиль, и спокойно выжидал. Мелкие дождевые капли разбивались о поля шляпы, надвинутой на глаза. Вокс отсеивал выходящих из здания людей по туфлям и походке. В дополнительной информации необходимости не было. За последние месяцы они с Аластором виделись всё реже и реже. Вокс пытался возвращаться, но после каждой стычки всегда удалялся обратно в свою квартиру, в свой родной мир, зализывать раны, физические и не только. Он пытался держаться на расстоянии, днями, неделями, но его неизбежно тянуло назад, под нож, и заканчивалось это всегда одним и тем же, совершенно неоригинальным образом. Интересно, прикидывал он с холодной отстранённостью, устаёт ли когда-нибудь Аластор тоже? Есть ли там, внутри, хотя бы подобие человечности, столь очевидной при взгляде извне? Одно дело — забавляться чужими страданиями, совсем другое — потерять даже возможность испытывать что-то приближённое самому. Но без света нет и тьмы, а в этих мёртвых глазах никогда ничего не лучилось… А если и лучилось, то ему это показалось. А если не показалось, то всё это уже давно не важно. Бессмысленное упражнение для ума. Даже в самой беспросветной ситуации должен существовать путь для прогресса. Одно время он подумывал снова установить в доме Аластора камеры, но от этой идеи попахивало возобновлением статус-кво, что его совсем не устраивало, как и любое движение назад. Надо представлять себе Сизифа безруким долбоёбом, философствовал Вокс, а уж у него-то этот камень обратно с горы не покатится. Он, в отличие от некоторых, не пальцем деланный. Свою цель он узнал моментально — и по туфлям, и по походке. Поднял взгляд выше: кутаясь от дождя в видавшее виды коричневое пальто с потрёпанными полами, Аластор неспеша спускался по лестнице. Завис в полушаге на долю секунды, наверняка завидев встречающего, и в прежнем ритме сменил направление, как будто изначально так и задумывал. Вокс сдвинул шляпу назад, чтобы поздороваться с ним одними глазами. Аластор улыбался ему как обычно. В мокром свете фонарей и блеске падающих капель от его мерзкой, жуткой, до дрожи отталкивающей красоты решительно захватывало дух. Я сломаю тебя, грезил Вокс, улыбаясь в ответ ещё шире. Непременно одолею, сломаю и сделаю своим. — Какие люди! — весело воскликнул Аластор, как только подошёл ближе — но не слишком близко, на расстояние трёх шагов. — А я как раз думал, когда же ты объявишься снова? — И часто ты обо мне думаешь? — Да не то чтобы часто. — Аластор прикрыл игривую улыбку рукой в перчатке. — В основном когда пропускаю ужин. — Что ж, я… польщён? — Не отрывая от него взгляда, Вокс отворил дверцу переднего пассажирского сидения и сделал рассчитанный шаг вперёд. — Садись в машину, Ал. — Благодарю покорно за предложение, но я, пожалуй, откажусь. Добраться до дома я могу и на собственном авто. — Аластор вытащил вторую руку из кармана вместе со связкой ключей и потряс ими в воздухе, прежде чем проворно спрятать обратно. Вокс покачал головой, посмеиваясь: — Ночь ещё так молода, а ты уже торопишься домой? Это на тебя не похоже. — Да, я не большой энтузиаст водных процедур и противной слякоти под ногами. Зонта нет, настроение не то, и в кои-то веки хочется, знаешь ли, домашнего уюта. Но, я так понимаю, сегодня ты задумал что-то новенькое? Как интересно… — Ну, раз интересно, то нечего зря время терять. Итан! На его громогласный зов, словно из-под земли, между ними вырос его молодой помощник, который всё это время ошивался где-то неподалёку, невидимый и неслышимый вплоть до нужного момента (выходит, муштра оправдывала себя, и «доводить до слёз» некоторых нерасторопных доселе сотрудников иногда бывает полезно). — Итан, забери у джентльмена ключи, — небрежно бросил Вокс, даже на него не глядя, и снова обратился к Аластору: — Не переживай, он доставит твою колымагу прямо к дому. Тебе она сегодня уже не понадобится. Так что садись в машину, Ал. Аластор не обратил на его слова ни малейшего внимания. Склонив голову набок наподобие хищной птицы, он наставил страшные глаза прямо в душу бедному неподготовленному молодому человеку. Тот буквально скукожился под этим взглядом, однако, стоит отдать ему должное, хотя бы не сбежал сверкая пятками, как на его месте поступил бы почти каждый. Только отшатнулся слегка и сделал неловкое движение, как будто хотел спрятаться за широкой начальственной спиной, но вовремя пресёк сиюминутный трусливый порыв, сумел удержаться на месте. — Какой забавный мальчик, — протянул Аластор издевательским тоном после долгой зловещей паузы. — И права уже есть? — Итану двадцать два. — Сэр, мне двадцать четыре… — Заткнись, — рявкнул на него Вокс. — Без тебя знаю. — Двадцать четыре? — оживлённо воскликнул Аластор, на манер сердобольный тётушки, которой впервые представили сына давней подруги. — Никогда бы не подумал, а с виду такой молоденький. А щёчки-то какие… кругленькие. Так бы и съел. — Нет, знаешь что. — Одной рукой оттолкнув — от греха подальше — уже основательно побледневшего помощника, Вокс рванулся вперёд и, прежде чем Аластор сумел или пожелал дать отпор, схватился за оба конца обвивающего его шею шарфа и рванул на себя, заставив на секунду потерять равновесие, стремительно запустил руку в карман пальто, выловил ключи и швырнул их Итану вместе с хлёстким распоряжением: — Вон тот ряд, вторая справа, адрес ты знаешь, пошёл, пошёл! Повторять дважды не пришлось — Итана как ветром сдуло. Аластор с шутливым любопытством наблюдал, как он уносит ноги и ключи от Кадиллака в сторону парковки. Вымокшие курчавые волосы липли ко лбу, такие же тёмные, как бесчувственные, далёкие глаза, немигающие даже под напором усиливающегося ливня. — Помнишь, я как-то сказал тебе, — начал Вокс, наматывая концы шарфа на кулак до тех пор, пока костяшками пальцев не упёрся ему в горло, — что иногда ты просто напрашиваешься, чтобы тебя взяли силой? Аластор наконец перевёл на него задорно-презрительный взгляд. — Зависит от того, куда меня брать, мой милый. Допустим, в хороший джазовый клуб я бы отправился без принуждения, — проговорил он приглушённо и с некоторым усилием, хотя и не растерял фирменного гонора. Вокс подтащил его к себе почти вплотную, обнажил зубы, выдыхая прямо в лицо: — Не мечтай. Больше никаких вонючих клубов и замызганных баров, Ал. Никаких тебе, блять, грошовых забегаловок. — Это само собой, — невозмутимо ответил тот с улыбкой от уха до уха. — В клуб ты меня не возьмёшь, потому что в глубине души понимаешь, что тебе там не место. Или лучше сказать, тебе давно там не рады, Вокс. — Да? Это ещё почему? — Потому что ты угрюмый человек… Вокс. Слишком заносчивый и… не побоюсь этого слова, надутый. Никто не ищет твоего общества в местах увеселения. Это немного противоречит… желанной цели, понимаешь ли. По мере того, как Вокс, едва ли сам отдавая себе в этом отчёт, затягивал шарф на его шее, говорить ему становилось всё труднее — и тем упрямее Аластор делал вид, что всё на самом деле так и надо, и никакого дискомфорта он не испытывает. Заметив это, Вокс начал душить его уже намеренно, заранее осознавая, что ничего революционного этим не добьётся. — Хватит нести чушь. Если хочешь знать, я душа любой компании. Даже молодёжь меня любит. А ты давно себя в зеркале видел, старый козёл? Одним своим видом навести страху на моего ассистента — это ж надо, ха-ха, иметь исключительно гадкую рожу. Аластор продолжал улыбаться. — Когда-нибудь… ты поймёшь, что внешность — не главное. Вдруг, совсем как ранее это сделал Валентино, Аластор протянул руку к его щеке. Прикосновение холодной мокрой перчатки к лицу будило не самые приятные воспоминания, а царапины здесь были ещё чувствительны, так как заживали плохо, подобно всем предыдущим увечьям, оставленным на его теле за последние месяцы — как будто в них гнездилась древняя, недружелюбная магия, завещанная Аластору предками из болотистой Луизианы. Безжалостная и ревнивая тварь, проникнув глубоко в плоть, заражая кровь, эта магия надолго поселялась внутри, а затем денно и нощно напоминала о себе, не давала ранам затягиваться, не давала забыться, не давала уснуть. Бередить отравленные раны Вокс отчаянно не хотел, вот только Аластор — Аластор всё ещё имел право прикасаться к нему как угодно. В этот раз Вокс не посмел оттолкнуть его руку, за что презирал себя бесконечно. Гладкий шарф потихоньку выскальзывал из расслабленных пальцев. Аластор почти незаметно выдохнул. Он уже явно промок насквозь, ветхое пальтишко от дождя не спасало. Сжатые в тонкую полоску губы и влажные ресницы то и дело подрагивали. Стойкость к холодной погоде никогда не была его сильной стороной. Вокс приобнял его за талию, уронил голову к плечу и, не сдержавшись, провёл по краю ледяной ушной раковины языком. — Ал? — спросил он тихо, внезапно надломленный щемящей нежностью. — Мм? — Если ты сейчас же не сядешь в мою машину, я застрелю тебя, а потом себя, прям промеж глаз — паф! Ха-ха… Сечёшь, любимый? — Главное, порядок не перепутай. Вокс надрывно рассмеялся, прижимая его к себе. — А ведь я не шучу. — А я не удивлён. Вот поэтому я всегда и говорю, что ты… Дальнейших слов он не разобрал. Стихия обрушилась на них обоих с остервенением, граничащим с персональной вендеттой своенравного небесного божества. Отрезала от остального мира, отняла даже голоса. Они остались одни. За спиной Аластора, за сверкающей пеленой дождя, по тротуару всё ещё сновали размытые фигуры людей, под зонтами и без зонтов. Такие же далёкие и чужие, как призраки, явившиеся с того света. Неосязаемые, как тени. Не лиц, не историй, достойных быть услышанными. Белый шум… Голые ладони Аластора проникли под расстёгнутый плащ. Прошлись от бёдер вверх по бокам, бегло прощупывая, словно искали что-то, в итоге не нашли и вместо этого пригрелись на спине, под лопатками. Больше Вокс не чувствовал ничего, кроме их колючего холода. По правде сказать, он никогда не занимал себя другими мирами. Не пытался представить, что будет там, за чертой. Ещё один ад или долгожданный покой, глубже простого забвения? Сведут ли их снова потусторонние силы или нет — и что можно считать более жестоким наказанием? А может, они переродятся в пару деревьев на разных концах земли — но, говорят, чтобы стать деревом в следующей жизни, дубом там… или ивой, нужно иметь безупречную карму. Или… Погодите-ка, или наоборот… — Я говорю, садись за руль! Долго ещё предлагаешь нам мокнуть под этим злосчастным ливнем? — А… Что? — встрепенулся Вокс. — Так мы едем? — Конечно! Почему бы и нет, — сказал Аластор, легкомысленно пожимая плечами. — Надеюсь, ты не заставишь меня скучать и жалеть о том, что не выбрал пулю в лоб, даже если это и был лишь банальный блеф. Не разочаровывай меня, мой милый. «Блеф? Какой ещё блеф?» — искренне удивился Вокс, хотя вслух эту мысль не высказал. Он завёл машину и включил обогрев салона, открыл бардачок, туго забитый какими-то бумагами по соседству с заряженным пистолетом и опрятно сложенным кухонным полотенцем, накинул полотенце на мокрые волосы Аластора, вытащил из дверного кармана термос с почти свежим кофе, открутил с него крышку и сунул Аластору под нос. От термоса Аластор категорически отказался и потом всю поездку молчал. Не задал ни одного очевидного вопроса: например, куда они, собственно, помчались, лихо виляя по ночным улицам и то и дело подрезая попутные автомобили, будто спасались от легавых или опаздывали на пожар. Ни словом не посетовал на агрессивно попсовую музыку из динамиков — даже когда Вокс специально сделал погромче, чтобы выудить из него хоть какую-нибудь реакцию. Ощущение было, что он готовил себя к чему-то, копил энергию недовольства внутри, чтобы в дальнейшем использовать как амуницию в очередном незапланированном противостоянии. — Я разочарован, — объявил Аластор, как только они оба вышли из машины, вырулив ко входу нашумевшего в последнее время и весьма нахваленного критиками элитного ресторана «Dante's Inferno». — Что? Почему? Я на сто процентов уверен, что ты ещё ни разу здесь не был. Скажи-ка, ты ведь любишь морепродукты? Аластор взглянул на него, иронически наморщив лоб. — Ты сам прекрасно знаешь, что я люблю. Неужели правда рассчитывал впечатлить меня пустой роскошью? — Он брезгливым жестом указал в сторону высоких, обрамлённых изящной лепниной окон. Вокс закатил глаза (точнее, один из них) и обошёл автомобиль, чтобы настойчиво взять его под руку. — Аластор, детка. Давай ты не будешь делать поспешных выводов и просто расслабишься? Для разнообразия? Предоставь мне заботу о твоём развлечении! — Ах, ну раз уж в ход пошли избитые слоганы… — хмыкнул Аластор, всё же позволяя подвести себя к самым дверям. Внутри Вокс сразу отпустил его руку. Назвав своё имя вышедшему навстречу метрдотелю, Вокс отдал ему свой плащ, затем предложил Аластору сделать то же самое. — Шарфик лучше оставь, — бросил он с нарочитой отстранённостью, — а то выглядишь как жертва домашнего насилия. — И ухмыльнулся. Заказанный им столик располагался прямо посередине зала, между массивными мраморными колоннами, частично скрытый от посторонних глаз, частично — у всех на виду. — Они специализируются на греческой кухне, но в меню также есть французская, креольская, русская, китайская… Порции небольшие, зато сытные. Для тех, кто следит за калориями, всё расписано по граммам. Я бы рекомендовал лангустинов в сливочном соусе и козий сыр с трюфельным суфле — не беспокойся, я уже давно прошарен, какие блюда здесь готовят сногсшибательно, а какими даже свиней кормить нельзя. Что будем пить? Мартини? Отличный выбор. Официант! — Не дожидаясь ответов на собственные вопросы, Вокс быстро сделал заказ и вернул официанту папку с меню, которую Аластор так и не потрудился открыть. За полтора часа до закрытия ресторана зал ещё был практически полон. Вокс по старой привычке оценил присутствующих беглым взглядом: среди преимущественно незнакомых лиц в поле зрение попало одно до боли знакомое, которое в этот вечер — да и, пожалуй, до конца своей жизни — он предпочёл бы не видеть совсем. Пол Уоррен, бывший товарищ, несколько лет проработавший в его телестудии и со скандалом переметнувшийся на конкурирующий канал, сидел у окна, за столиком, наполовину скрытым дальней колонной, напрямую за левым плечом Аластора. Было не видать, с кем он, но по долетающим издалека голосам Вокс пришёл к выводу, что Уоррен здесь на свидании с какой-то женщиной. Если он и заметил бывшего босса, то мастерски прикидывался, что это не так. Чуть отклонившись в сторону, некоторое время Вокс наблюдал лишь за ним. Когда же он решил, что пока увидел достаточно и, усевшись ровно, перевёл взгляд на Аластора, то с трепетом обнаружил, что всё это время Аластор не отрываясь смотрел ему прямо в глаза. Принесли напитки, и Вокс прочистил горло. — За душевный вечер в приятной компании, — предложил он, поднимая бокал. — Ах, да. И за дальнейшее сотрудничество! Аластор молча смотрел на него. После слова «сотрудничество» лицо его содрогнулось, как будто он из всех сил удерживался от смеха. Подперев рукой подбородок, он лениво провёл пальцем по краю своего бокала. — Дорогой, ты меня ни с кем не путаешь? — Ха-ха, это вряд ли. Тебя невозможно с кем-то перепутать, Ал. — Тогда зачем ты притащил меня в эту юдоль уныния? Слегка повернув голову, Аластор впервые окинул обстановку в зале пристальным взглядом. Вокс почувствовал, как кровь его начинает закипать. — Ну прости, что это не притон твоей вшивой подружки. Ты хоть представляешь, как трудно забронировать здесь столик? — И ни одного цветного лица, как типично, — продолжал Аластор с видом мыслителя. — Они все косятся на меня как-то странно. — Никто… — Вокс осёкся и проверил на всякий случай, после чего прошипел сквозь зубы: — Никто на тебя не косится. Я ведь знаю, что тебе плевать на это, ты просто нашёл новый уморительный способ ебать мне мозги. Аластор, казалось, его не слышал. — А музыка! Если это в принципе можно так назвать. Почему играет так тихо? Под неё даже не потанцуешь, скука смертная. — А ты здесь танцевать собрался, что ли? — криво усмехнулся Вокс, в гневе комкая попавшуюся под руку салфетку. — Ты, может быть, не заметил, Аластор, но это приличное заведение, а не сельская, блять, дискотека, так что заткнись и пей свой ёбаный мартини, пока я не… О, а вот и наша еда! — Простите, уважаемый, — обратился Аластор к официанту, пока тот расставлял на столе тарелки. — Вы не могли бы сделать музыку погромче? И, по возможности, поставить что-нибудь более… темпераментное? — Игнорируй его, Юджин, — скомандовал Вокс и, понизив голос, добавил: — Если не хочешь остаться без чаевых. Официант остановился в нерешительности, затем смущённо поглядел на Аластора, которого, скорее всего, принял за безобидного вежливого дяденьку, не знающего правил так называемых приличных заведений. Зато с Воксом, точнее, с его взрывным характером Юджин был знаком великолепно, поэтому не стал долго сомневаться, кого в этой ситуации лучше послушаться. Когда официант ушёл, Вокс потянулся через стол к руке Аластора и, в первую очередь убедившись, что никто не поглядывает в их сторону, легонько погладил пальцами его запястье. — Попробуй лангустинов, Ал, серьёзно, тебе понравится. Не выводи меня, хорошо? Сам он попытался успокоиться и насладиться едой, хоть и с обострённым осознанием, что покой ему сегодня уже не светит. Не прошло пары минут, как Аластор поднялся со стула. — Прошу прощения, я отлучусь ненадолго. — Куда? — В уборную. — Я с тобой, — сказал Вокс, откладывая приборы. — О, милый, я ценю твою заботу, но, уверяю, там я справлюсь один. К тому же, подумай, как это будет выглядеть со стороны? Смерив его недоверчивым взглядом, Вокс снова оглянулся на людей за ближайшими столиками. А ведь действительно, если они одновременно выйдут в туалет, кто-нибудь обязательно подумает, что они собрались на пару нюхать кокаин — и это в лучшем случае. Про него и так уже ходят не самые достойные слухи… Возможно, Аластор прав. — Хорошо. Иди. — Но как только Аластор попытался пройти мимо, Вокс внезапно схватил и крепко сжал его руку. — Не вздумай сбежать от меня. Поймаю — мало не покажется. Уходя, Аластор со смешком похлопал его по плечу, как будто для него всё это было всего лишь умилительной шуткой. Спустя шесть минут и сорок четыре секунды он вернулся, взял свой бокал, выпил мартини и закусил оливками. Но на место не сел, а остался стоять, прильнув к их столику бедром. — Я хочу танцевать. — Что ты сделал с Юджином? — вздохнул Вокс, только сейчас заметивший, что музыка стала громче. — Ничего, я обратился к метрдотелю. Его ты сегодня ещё не успел запугать. — Давай ты сядешь, и мы поговорим. — Я не хочу говорить. Я хочу танцевать, — упрямо повторил Аластор и, вдруг склонившись над Воксом, щёлкнул его по носу. — С тобой, душенька. Поднимай свою задницу. — Если собрался позориться, делай это один. — Стесняешься? — Что?! Нет, я… — Всегда был неуверенным в себе, не правда ли? Таааак зависим от мнения окружающих. — Аластор погладил его по голове — привычным движением, как множество раз до этого, но каким-то чудесным образом вдвойне снисходительнее обычного. Затем отвернулся, помрачнев. — Похоже, я действительно просчитался, полагаясь на такого как ты. Слабый партнёр мне ни к чему. — ХВАТИТ! От мощного удара по столу подпрыгнула и тонко задребезжала посуда. Десятки любопытных глаз впились в тело одновременно со всех сторон, но Вокс почти не чувствовал их липких прикосновений. Сейчас лишь одни глаза могли пробить его кожу: хитро прищуренные, холодно-насмешливые, дразнящие, вызывающие, беспощадные глаза. Он выдохнул, усмиряя ярость, и плавно поднялся на ноги, всей своей фигурой старательно источая сдержанную угрозу. По крайней мере, он заставит эти глаза смотреть на него снизу вверх. — Слабый? Сла-а-абый, говоришь? Я тебе покажу, кто тут слабый, сучка. Как потревоженный улей, что-то задвигалось, заволновалось, зашептало за спиной. Поверх головы Аластора, из-за дальней колонны ему привиделось бледное лицо бывшего коллеги Пола Уоррена, теперь обращённое прямо на него. Ему чудилось, что лицо это мерзко ухмыляется, хотя взбудораженные нервы вполне могли сыграть злую шутку с его восприятием. В этот момент он чувствовал себя слишком тяжёлым, отупевшим, неповоротливым, чтобы сдвинуться с места. Едва слышал музыку за звоном в ушах. Аластор сам сократил расстояние, положил ладони на его плечи. Подмигнул кому-то позади и не позволил обернуться: — Спокойно, спокойно, смотри на меня. Я так рад, что ты принял моё приглашение! Забудь про этих людишек, Вокс. Я ведь здесь. Его рука, которую Вокс снял со своего плеча и неосознанно стиснул в пальцах, была холодной, как лёд. Чтобы выйти из ступора, он не придумал ничего лучше, чем прокусить нижнюю губу до крови. А как только сознание прояснилось, не стал больше медлить. Да и дьявол с ними, решился он наконец. Времена, когда слухи подобного рода могли на что-либо повлиять, давно миновали. Так что пусть смотрят. Пусть все видят, кто кому на самом деле принадлежит. Взявшись за тонкую талию, он легко приподнял Аластора над полом и вместе с ним сделал пару шагов от столика, дабы выделить себе пространство для манёвра. Они столько лет не танцевали вместе, но оказалось, Вокс напрасно опасался, что давно позабыл все движения. Там, где не хватало практики, выручали внимательность и быстрая реакция — потратив меньше минуты на пассивное наблюдение, он освоился, сообразил, что от него хотят, и полностью перехватил инициативу. И вот он уже сам задаёт ритм и диктует направление, а гордому партнёру ничего не остаётся, кроме как подчиняться властным, с каждой минутой только набирающим уверенность рукам. Аластор изумлённо посмотрел на него, но тут же подстроился, сдался без всякого сопротивления. Было даже что-то неуловимо жутковатое в том, как быстро он переключился в нетипичную для себя роль, неожиданно став зловеще, соблазнительно покорным. Сжимая ладонь партнёра до боли в собственных пальцах, Вокс отпускал вторую руку свободно гулять по его телу на границе пристойности и, наклоняя его назад, заметил, что Аластор тяжело дышит сквозь приоткрытые губы, что взгляд его далёк и замутнён. — В чём дело, старик, уже выдохся? Мы ведь ещё только начали. После преждевременного триумфа эта игра в одни ворота капля по капле начинала подтачивать его самодовольный настрой. Глядя в потолок, Аластор широко, одурело улыбался, голова болталась, как на шарнире, туда-сюда… — Кажется, я подхватил простуду. Милый, у тебя не найдётся платка? — Сопли подтереть? Может, позже. А пока не зевай. Пересчитав пальцами выступающие рёбра, Вокс встряхивал его, будто куклу, побуждая сосредоточиться, и Аластор смеялся, хрипло и пьяно, хотя пьяным, очевидно, не был, зато был твёрдо настроен этой ночью окончательно вывести его из себя. От прежнего энтузиазма — если там было что-то, кроме дурацкого представления, — не осталось теперь ни следа. В разверзнувшейся пустоте Вокс прижимал его к груди, как вялый труп своей несчастной, растерзанной любви, и стискивал зубы, прогоняя отчаяние. Я сломаю тебя, клялся он, на этот раз ожесточённо, на грани едких слёз, после которых, дай им волю, никогда не придёт облегчение. Всё равно ты никуда от меня не денешься И если мне вдруг захочется разложить тебя на этом столе, что обед из трёх блюд, кто посмеет меня остановить? Пусть смотрят — и трепещут, он заставит их смотреть. А после убьёт всех свидетелей, потому что никто иной не имеет выстраданного потом и кровью права видеть Аластора таким. По-настоящему побеждённым… Аластор негромко охнул, впечатанный в столик грубым толчком. Пустой бокал из-под мартини завалился набок и прокатился к самому краю, чудом не рухнув вниз. Музыка, которую Вокс в упор не замечал весь танец, всё ещё играла на увеличенной громкости, а кроме неё в этом пышном, ярко освещённом ресторанном зале царила полная тишина. Вокс остановился. Он хотел бы и дальше танцевать, пока один из них не свалится от усталости или не попросит пощады, но что-то пошло не так. Собственные силы предали его. — Ал, скажи, ты… — Он сглотнул. — Ты кофе будешь? С десертом? Аластор злобно посмотрел на него. И всё же, быстро совладав с собой, снова подошёл ближе. Цокнув языком и ухмыльнувшись уголком рта, он протянул к Воксу руки и поправил на нём галстук и воротничок. Пальцы одной руки занемели и плохо слушалась, под глазами — Вокс только сейчас обнаружил — темнели круги. Голос его был твёрд: — Спасибо, мой хороший. Я бы предпочёл виски со льдом. — Виски. Ладно. Вокс рассеянно пригладил волосы и отошёл на несколько шагов, прежде чем подозвать к себе официанта. Юджин заметно нервничал, старался не встречаться с ним взглядом и только кивал. Позже он вернулся с празднично украшенной чёрной коробочкой на изящном подносе. — А как же мой виски? — спросил его Аластор, когда официант поставил перед ним коробочку и начал с излишней поспешностью убирать посуду с почти нетронутой едой. — Позже, — сказал Вокс. — У меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? — Всё утро готовил. Аластор внимательно осмотрел «сюрприз», не прикасаясь к нему руками. — Там внутри не миниатюрное взрывное устройство? Признаюсь, это было бы очень смешно. — Ха-ха! Сколько ты готов на это поставить? Сто очков? Тысячу? Или сразу пойдёшь ва-банк? — Не пошёл бы ты сам… — проворчал Аластор, развязывая красную ленту. Внутри был кусок самого обыкновенного вишнёвого пирога. Положив подбородок на сложенные в замок пальцы, Вокс в волнении следил за реакцией. — Хочешь сказать, ты приготовил это сам? — Ага. Может быть, здесь делают десерты получше, но я решил соригинальничать. Хотя бы ради нашего — эм, второго? — свидания. — Не может быть, — сказал Аластор. — Из тебя пекарь как из меня балерина. — Тогда мне не терпится посмотреть на тебя в колготках и пачке, потому что я абсолютно серьёзен. Аластор, — Вокс сокрушённо покачал головой, — Аластор, Аластор. Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? Или забыл, как я тебе рассказывал про своё новое кулинарное шоу? Ну как новое… Оно уже месяца два в эфире, и ты бы об этом знал, если бы хоть иногда пользовался моим подарком по назначению. — Ах, то-очно, кулинарное шоу. У него ещё такое уникальное название… — «Готовим с Воксом», да. Вот ты ёрничаешь, а между прочим, бренд работает как надо. Люди меня смотрят, Ал. С каждым днём всё больше, несмотря на недавние… трудности. Как ведущий — и продюсер, и режиссёр — я просто не мог подойти к этому делу спустя рукава. Поэтому практиковался. Днями и ночами. Неделями. И теперь хочу услышать твоё мнение. Аластор опять уставился на кусок пирога, и впервые за вечер на его лице промелькнуло что-то похожее на искреннюю эмоцию. — Не может быть, — повторил он со странной упёртостью. — Это пирог, Ал. Ничего экстравагантного. Даже я могу такой состряпать — к тому же, за всю карьеру мне не раз приходилось менять квалификацию и осваивать разные навыки. — Да, но… — Довольно! Если не будешь, то так и скажи, я сам съем, — сказал Вокс и потянулся к коробке. — Старайся тут для него… Эй! — Аластор ударил его по руке, одновременно подтаскивая десерт поближе. — Не гони лошадей. Если тебе нужна критика, я не против её предоставить. Просто это было… несколько неожиданно с твоей стороны, мой милый. Он взял вилку и отломил от пирога небольшой кусочек. Вокс облегчённо выдохнул, стараясь унять дрожащие пальцы. Теперь, когда вокруг возобновился естественный шум ресторана и никто больше не обращал на их своеобразную парочку пристального внимания, на душе стало, пожалуй, толику легче, но самый ответственный момент был ещё впереди. Необычный для него подарок он действительно приготовил сам и целое утро провёл на кухне в своей квартире, чтобы всё было в идеальном виде — даже пришлось отбраковать первую попытку и начать всё заново, когда пирог получился слегка подгоревшим из-за того, что Вокс постоянно отвлекался на другие важные дела. Когда угощение было готово, Вокс упаковал его в специально приготовленную коробочку, украсил красным бантом и отвёз в ресторан за несколько часов до свидания, а знакомый официант, конечно же, не отказал ему в организации этого маленького сюрприза. Что бы ни воображал себе Аластор о его мотивации, Вокс всегда был уверен в одном пункте: что никогда ему не лгал, по крайней мере, в важных вещах, и более того, проявлял в этом принципе особенную осторожность. Во избежание лишних претензий. Замерев, он наблюдал, как Аластор подносит вилку ко рту, кладёт кусочек пирога на язык, смыкает губы и, скептически приподняв одну бровь, не спеша пережёвывает… И вот лицо его меняется. Ледяное спокойствие даёт трещину, появляется сначала недоумение, затем мимолётная тревога в глазах. Он вопросительно смотрит на Вокса — Вокс ему улыбается — и сплёвывает на тарелку вязкую кровавую слюну, а вместе с ней — половинку сломанного бритвенного лезвия, одну из двух, аккуратно спрятанных в разных частях вишнёвого пирога. Вокс уже весь дрожал от восторга. Смахнув пот со лба, он поднял раскрытую ладонь: — Перед тем, как ты озвучишь свой вердикт, позволь сказать пару слов. Честно говоря, долгое время я был не на шутку обижен на тебя, Аластор. В конце концов, согласись, ставить под сомнение не только искренность своего друга, а даже сам факт дружбы — это как-то неправильно. Как-то совсем не по-людски. Да и Бог тебе судья, а для меня уже не важно, к тому же, конец — это всегда и новое начало. Конец дружбы может послужить прекрасным поводом вывести наши с тобой отношения на новый уровень. Ты так не считаешь? — Он сделал эффектную паузу, хотя и не собирался всерьёз дожидаться ответа. Затем продолжил. — Хм, а ты знаешь про такую фишку у молодых пар, когда мужчина собирается сделать предложение девушке в ресторане и, неожиданности ради, прячет кольцо в еду? В пирожное, например, или в бокал с вином. Мне всегда казалось это дикарством: что, если будущая невеста случайно проглотит кольцо, или пораниться, или — ха-ха, не дай Боже — подавится до смерти, не успев примерить подвенечное платье? Что за вопиющая небрежность, думал я, а потом… Потом я подумал, может, в жестокости весь и смысл? — Он немного помолчал, глядя вдаль. — В общем… Мои слова любви тебя не трогают, Ал, но, как видишь, я наконец-то додумался, как донести свои чувства на понятном тебе языке. — Хорошая работа, Вокс. — Спасибо, — заулыбался он, счастливый. — Я старался. Когда они вышли из «Dante's Inferno», на улице было безлюдно и тихо, дождь закончился, и воздух после него стал прохладен и свеж. Пока шли к машине, Вокс на радостях болтал без умолку, перепрыгивая небольшие лужи в своих стильных лакированных ботинках. Аластор слегка отставал и, похоже, затерялся глубоко в собственных мыслях. Вдруг заметив, что Аластор тянет его за рукав, Вокс притормозил и внимательно посмотрел на него. Аластор без слов кивнул на узкий переулок между зданием ресторана и соседним банком, затем поманил его за собой. Вокс лишь пожал плечами. Волноваться сегодня было больше не о чем. Он охотно свернул с намеченного пути, положив ключи от машины обратно в карман плаща. В невидимом для посторонних глаз переулке Аластор прижал его спиной к стене и встал на цыпочки. В огромных, словно пульсирующих тёмной энергией зрачках Вокс прочитал желание, которое не имело иных интерпретаций. И всё-таки он оцепенел, усомнившись. Сейчас или никогда, показал зубы Аластор. Целовался он, правда, неважно. Если сравнивать с Валентино — небо и земля. Неумело, холодно и жёстко, без понятия о какой-либо технике и способности вкладывать в чисто механические действия хотя бы унцию страсти. Тогда почему, гадал Вокс, ему так сносит крышу от нахлынувших чувств? Почему он тает и растекается жарким воском от одного, едва тёплого, прикосновения? Схватив в охапку лёгкое на подъём, пленительное тело, Вокс сгрёб в кулак копну вьющихся волос и углубил поцелуй, напористо проталкивая язык в открывшиеся губы… И совсем не удивился, почувствовав резкую боль и привкус металла на языке. Аластор отстранился с выражением абсолютного отвращения на вялом лице. Зажал его рот ладонью. — Глотай. Вокс помотал головой. Он не знал, что будет, если проглотить бритвенное лезвие, но догадывался, что на ближайшие несколько часов — ничего хорошего. — Глотай, — тихо повторил Аластор, мрачный и утомлённый. — Иначе можешь считать, что сегодня ты прикоснулся ко мне в последний раз. Снова этот приказной тон, от которого в любой ситуации сводило живот, а сознание пустело, оставляя место неразумному животному началу. Щёки унизительно запылали. Вокс попытался освободиться — и не смог, подкашивающиеся ноги не слушались. Потом его бросило в холод. Осознав, что выбора нет, он сделал над собой усилие и проглотил обе половинки лезвия. Нагретый металл с острыми краями скользнул по пищеводу вниз. — Покажи, — сказал Аластор. Он послушался. — Умница, — сказал Аластор и прозвенел непонятно как оказавшимися в его руке ключами. — Что ж, я домой. Спасибо за довольно посредственный в развлекательном плане вечер. — Погоди, что… С-с-стой, я ведь не умру от этого, да? — пролепетал Вокс заплетающимся языком в запоздалой панике. — Думаю, нет. Особенно если поспешишь в больницу. Советую вызвать такси как можно скорее. И Аластор ушёл. Уехал домой. На его машине. Это было так абсурдно, что Вокс рассмеялся, прислонившись лбом к шершавой стене банка, возле которой этот самый Аластор впервые его поцеловал. Впервые за… о, Небо, девятнадцать лет?! Вокс облизнул губы израненным языком и не почувствовал ничего, кроме крови. А в желудке черти с вилами уже устроили заварушку. Вокс так и сложился пополам, сползая мордой по стенке, пока колени не коснулись земли. — Блять… — Размахнувшись, он ударил по стене кулаком — и тут же взвыл от пронзительной боли. Сверху потихоньку закапал дождь. Шляпу он, как назло, оставил в машине. — БЛЯТЬ!