Quid pro quo

Огромный новенький Роллс-Ройс неоново-голубой окраски, припаркованный в ожидаемой от нетрезвого водилы размашистой манере, заполнял собою весь передний дворик, заехав колесом на овощную грядку, и теснил Кадиллак Аластора к фасаду, беспардонно преграждая все пути к отступлению. Аластор выругался сквозь зубы. Взбежал по ступенькам и отпер дверь, которую на кой-то хрен потрудился закрыть на замок, упёрся ногой в спину: «Дай сюда ключи», получил ключи, вышел обратно и на минуту остановился, чувствуя лицом свежий ветер, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух леса. Захотелось курить, но возвращаться в дом ещё и за сигаретами было выше его сил. Небо затянуло тёмно-синими тучами так, что звёзд не видать, и единственный источник света вокруг — фонарь над крыльцом, тусклый от пыли и облепившей его мошкары. Обступившая дом некошеная трава, влажная и терпко пахнущая, шелестела невидимой жизнью. Из высокого вяза на опушке жутковато кричала неясыть. Хорошая ночь. В самый раз для охоты. Пришлось вслух напоминать себе о работе, настраиваться на городскую персону — проверка голоса — раз, раз, всё ли под контролем? Поменьше кровожадности, мой добрый сэр, больше элегантной невозмутимости! Отогнав громоздкий Роллс-Ройс с дороги, Аластор отправился в путь. Первые несколько миль отороченное тёмным лесом шоссе петляло небрежно брошенной на землю лентой, прежде чем распрямиться уверенным курсом на северо-восток. Аластор как раз собирался дать по газам, когда на дорогу слева выскочил молодой олень — и летящий по встречной полосе автомобиль, не успев затормозить, врезался в животное на полном ходу. Громкий удар о бампер и треск лобового стекла. Оглушительно взвизгнули шины, затем — тишина. Остановив машину, Аластор открыл дверцу, с любопытством глянул назад. Водитель каким-то чудом вырулил на обочину, а туша животного, перекатившись по крыше, шлёпнулась на асфальт и осталась позади, парализованной грудой сломанных костей и кровавого мяса. Прекрасные оленьи рога дёрнулись в предсмертной агонии, из последних сил потянулись вверх, к небу — и сокрушённо поникли, застыли уже навсегда. Водитель медленно выбрался из машины, держась за голову. Со лба по лицу струилась кровь — кажется, задело осколком стекла. Заметив Аластора, наблюдавшего за ним издалека, он выпрямился и замахал рукой. Аластор вышел из машины. Всмотрелся в непроглядную тьму вверх по шоссе, затем вниз, откуда только что приехал. Шагая мимо, лишь раз окинул мёртвую тушу отстранённым взглядом. Водитель — молодой мужчина с тёмными волосами, квадратным подбородком и пронзительно голубыми глазами — выглядел растерянным и раздражённым, но оказался в некоторой степени успокоен присутствием другого человека на месте аварии. — Вы не сильно ранены, сэр? — обратился к нему Аластор, подходя ближе. — Вот потому и говорят, что не стоит гонять на этом шоссе, здесь даже заграждения некому поставить! Настоящая напасть с этой дикой природой… Ба-атюшки, да вы просто всмятку. Жаль, что я спешу, к тому же мне в другую сторону. Придётся вызывать подмогу. Мужчина рассеянно кивнул головой и попытался утереться рукавом ветровки. Одет он был в целом непритязательно, был небрит и слегка неряшлив, чем-то напоминал неудачливого репортёра среднего ранга, задумавшего покорять глушь ради сомнительной истории с крикливым заголовком, либо обычного студента старших курсов, живущего по средствам. Он начал торопливо что-то объяснять, но Аластор не слушал. Аластор смотрел на кровь. — …и мобильник, как назло, разряжен. Может, одолжите свой, буквально на минуточку? — К сожалению, не пользуюсь, — развёл руками Аластор. — Вот засада… — пробормотал мужчина и огорчённо сплюнул на асфальт. Приложив ко лбу платок, предложенный Аластором вместо не слишком эффективного рукава, он сам некоторое время с надеждой всматривался в оба конца пустынной дороги. Аластор прикрыл рот ладонью. — Ах да, я совсем забыл, что в моём автомобиле есть рация. — Правда? — встрепенулся мужчина. Голубые глаза недоверчиво сверкнули в сторону Аластора. — А что это у вас за значок? — сказал он вдруг, даже повеселевший от облегчения. — Случайно не эмблема какого-то клуба? Я его как будто видел раньше, вот только где… Аластор жестом поманил его за собой и направился к своей машине, больше не пряча расплывшуюся по всю ширь довольную улыбку. Окровавленный платок он оставил как сувенир. Несмотря на все задержки, шоу вышло в эфир вовремя — ровно в полночь по центральному времени — и продлилось до трёх, когда ночная жизнь города только начинала потихоньку рассеиваться и угасать. Аластор пешком прогулялся по любимым кварталам, влился в шумные толпы подвыпивших людей под звуки музыки из открытых окон клубов и ресторанов. Здесь он почувствовал себя легко и свободно, словно сбросил с плеч давно гнетущий груз. Больше он никуда не торопился. Зайдя в «Блики», первым делом сел за клавиши — и только успел размять занемевшие в возбуждённом нетерпении пальцы, как вокруг тут же собралась компания давно знакомых и новых лиц. Кто-то заказал ему песню, кто-то — «Сазерак»; с первой нотой все притихли с бокалами в руках, под покровом бархатной полутьмы и сигаретного дыма. Нестройно запели, и Аластор не видел, но явственно представлял, прикрыв от удовольствия глаза, как за его спиной лукаво переглядываются, весело подталкивают друг друга локтями, переплетают руки, чтобы выпить на брудершафт. А в это время кто-то проходит мимо прогулочным шагом, так же как сам он всего лишь минуты назад, и вдруг — замирает, очарованный, посреди улицы, в окружении миллиона дрожащих в воздухе бликов, пойманный в моменте, не может двинуться дальше, уйти от этой музыки — и гадает, и восхищается. Аластор для того и играл — чтобы гадали и восхищались. Чтобы, искусно управляя всеобщим вниманием, даже будучи невидимым оставлять неизгладимый отпечаток в сердце каждого слушателя. Можете называть это природным обаянием, а как вариант — навыком, выработанным с ранних лет через невзгоды и на первый взгляд непреодолимые трудности, но в итоге определённая «мягкая» власть теперь льнула к рукам, словно нужные карты в заведомо выигрышной партии, с той же лёгкостью, с какой слетает с языка выученная в детстве молитва — даже многие годы спустя, даже запятнанная и цинично доведённая до автоматизма. Он держал её не в кулаке, а на кончиках пальцев, раз за разом безошибочно находящих единственно верную клавишу — власть над внутренним состоянием, власть над чувством. Власть над самою душой. Подобным образом вы могли бы назвать это чистой воды совпадением, а как вариант — прозаичной закономерностью: то, что ближайший к нему человек перенял сей навык с отличием, не имея за плечами ни равносильных трудностей, ни невзгод — перенял, поглотил, извратил и присвоил, как будто всего лишь выполнял свою миссию по восстановлению «естественного» порядка вещей. Без всякой, как говорится, задней мысли. Какой бы клуб или бар Аластор не посетил в эту ночь, всюду находился хотя бы один человек, хотя бы одна душа, неизъяснимо притянутая, как магнитом, маленьким значком на его груди, этим неказистым голубым плавником. Правда, никто не мог толком припомнить, где и когда раньше видел подобный символ, успевший внедриться в массовое подсознание, словно зловредный вирус. Аластор мог бы, будь он слегка наивнее, уподобить его глупой песенке из рекламы, навязанной из каждого утюга, но в общем и целом вполне безобидной. Метод, грубый в своей простоте и филигранный в исполнении — даже сложно определиться с реакцией, между презрением, восхищением и навязчивой идеей пнуть его посильнее в печень первым делом по возвращении домой. Последним пунктом спонтанной вылазки в свет Аластор выбрал, конечно же, клуб Мимзи, неизменно открытый ночь напролёт. В задымлённом помещении было тихо и по-своему уютно, уже горел верхний свет, обычно выключаемый в самое оживлённое вечернее время, зал был практически свободен от посетителей, за исключением одинокого мужчины у барной стойки и пары пьяных гуляк за столиком в дальнем углу — их сонные голоса звучали убаюкивающим шорохом, так что общая атмосфера клуба могла бы ввести в транс кого угодно, если бы не звонкое постукивание каблуков единственной официантки, которая перемещалась туда-сюда по залу и неторопливо собирала последнюю посуду, ленивыми движениями смахивая тряпкой крошки со столов. Сама же хозяйка развалилась в кресле прямо в центре зала, сбросив шпильки и вытянув усталые ноги, она ожесточённо щёлкала зажигалкой, в её хрустальной пепельнице — дюжина окурков со следами помады, по соседству с пепельницей — высокий стакан с недопитым молочным коктейлем. Заметив нового гостя, она только вяло помахала рукой и продолжила щёлкать ровно до тех пор, пока не добилась своего. Наконец затянувшись, Мимзи расслабилась, откинула голову на спинку кресла, слабо улыбнулась подошедшему Аластору и только тогда пригласила его сесть напротив. Обижаться на холодный приём не было смысла: к утру Мимзи всегда слишком выматывалась, чтобы поддерживать на припихнувшем лице выражение восторженного радушия — любая неискренняя эмоция сползала с него, как плохо натянутый баннер в пасмурную погоду. — Ну и что ты мне расскажешь, дружок? — спросила она равнодушно и слегка невнятно, выпустив сигаретный дым уголком рта. — Я тоже рад тебя видеть, Мимзи, — сказал Аластор. — Как командировка? — Отменили в последний момент. — Да что ты… Опять какую-то дичь задумал, по лицу заметно. — Она прочертила в воздухе кружок огоньком сигареты, роняя пепел на расшитое жёлтыми блёстками платье. — Ну чего, посвятишь боевую подругу в подробности или так пришёл, баклуши побить, хуи попинать? Аластор пожал плечами. — Баклуши побить, в основном. Дай, думаю, заскочу после эфира, сделаю моей дорогой Мимзи приятный сюрприз. — А я слушала твой эфир. Мы все тут слушали. Неплохое шоу, но бывало и лучше. — Премного благодарен, — склонил голову Аластор. — Потому я и знаю, что закончил ты в три. Наверняка шлялся по барам, пока ко мне не притащился, — беззлобно проворчала Мимзи. Затем она пригляделась к нему получше и моментально обнаружила очевидно несоответствующую деталь его костюма. Склонившись вперёд так далеко, что полная окурков пепельница исчезла из виду под её обширной грудью, Мимзи кивнула на значок и вдруг основательно понизила голос: — Я правильно понимаю, что некоторой крупной медийной компании в ближайшем будущем предстоит смена руководства? — Что ты, боже упаси, — рассмеялся Аластор. Мимзи при этом надула губы и недоверчиво сощурилась. — Ах да, я совсем забыл тебе сообщить, что на днях завёл дома цепного пса! Можешь считать это моим новым хобби. — Я думала, ты ненавидишь собак? И сколько раз тебе говорили держаться от этой бешеной псины подальше? — Мимзи расстроенно повалилась обратно в кресло и сложила руки на груди. Выбившийся из причёски золотой локон упал на глаза, и она агрессивно сдула его прочь. — Вот как ты мог, а? Он же полный гондон! — Да… характером не вышел, но дрессировке пока поддаётся. — Это тебе так кажется! Послушай человека с богатым опытом дрессировки всевозможных кобелей — некоторых из них лучше сразу пристрелить. Особенно таких вот, с вечно голодным взглядом — ты ведь замечал, замечал, как он всё время на тебя смортит? Это ж жуть! В порыве чувств она схватила со стола свой молочный коктейль, отпила немного, сморщилась и тут же оттолкнула обратно. Видимо, с табаком его вкус мешался не самым приятным образом. — Нет, я сама в былые времена велась на смазливую мордашку и пламенные речи, но никак не ожидала, что кто-то вроде него сумеет тебя уболтать. — Чуть помолчав, Мимзи снова склонилась вперёд, лукаво сверкнула глазами. — И как он, если не секрет? Ну, в постели? — О, великолепно! — воскликнул Аластор. — От трупа практически не отличишь. — Ясно, ясно, извини, что спросила! Буду впредь держать своё любопытство при себе! — Заранее спасибо, дорогая! — И тебе спасибо, милый! — Мимзи вытащила из пачки последнюю сигарету и, напряжённо зажав её двумя пальцами, с удвоенным остервенением защёлкала зажигалкой. — Надеюсь, у тебя есть хороший план, как из этого дерьма выпутываться? — Не вижу причин для беспокойства. Ты же знаешь, у меня всегда всё под контролем, — сказал Аластор, как бы невзначай оглядываясь на человека, стоявшего к ним спиной и всё это время потихонечку перемещающегося вдоль барной стойки по направлению к выходу. — О, Ха-а-ске-ер! — Мужчина вздрогнул. Выскользнув из ненадёжных пальцев, хлопнул о стойку недопитый бокал. — Сколько лет, сколько зим! Долго ещё будешь притворяться, что не заметил старого приятеля? Ей-богу, ты ранишь мои чуйства! — Да ладно, вы знакомы?! — радостно встрепенулась Мимзи. Хаскер, невысокий одутловатый джентльмен лет шестидесяти, с кустистыми бровями и бакенбардами, обрамляющими испитое, недовольно сморщенное лицо, медленно и неохотно повернулся на голос, уставился на Аластора маленькими воспалёнными глазками. — А, это ты, — проговорил он сквозь зубы, выплюнув слово «ты» как самое грязное из всех известных ему ругательств. — Собственной персоной, — любезно подтвердил Аластор. — Но я здесь гость постоянный, а вот что привело тебя в нашу скромную обитель, так далеко от родных краёв? — Знал бы я, что ты сюда захаживаешь, ноги бы моей здесь не было… — проворчал Хаскер и тут же виновато глянул на Мимзи, которая неопределённо хмыкнула и отвернулась, приняв независимый вид. Хаскер залпом осушил свой бокал, звонко ударил им о стойку и проковылял ближе к их столу. — Сам прекрасно знаешь, что после твоей дурацкой выходки в Вегас мне путь заказан. Мало того, что в долгах как шелках и мафия в пятки дышит, так ещё и ты, — он ткнул в Аластора подрагивающим пальцем, — ты определишься когда-нибудь, какого лешего от меня хочешь, или будешь дальше в загадошность играть? У меня, вообще-то, нервы не железные! Аластор невозмутимо обратился к Мимзи: — Дорогая, Хаскер тебе не рассказывал, что до недавнего времени владел в Лас-Вегасе неким широко известным игорным заведением? И между тем имел неприятную привычку облапошивать своих гостей? — Ага, а потом нарвался на облапошивателя рангом повыше, — вставил Хаскер с невесёлым смешком. — Слышь, дохляк, так чего тебе надо-то? Говори уже прямо — и разойдёмся как в море корабли. Забыв про тлеющую между пальцами сигарету, Мимзи увлечённо переводила взгляд с одного на другого. — Зачем же ты так спешишь расстаться, старина? Мы и познакомиться как следует не успели, — рассмеялся Аластор. И вдруг резко переключился на гораздо менее дружелюбный тон. — Ты ведь ещё только-только начинаешь понимать, почему недооценивать меня было плохой идеей. Хаскер открыл было рот, чтобы снова огрызнуться, но под его немигающим взглядом стушевался, замолчал, ссутулившись ещё больше обычного. После их первой встречи он заметно запустил себя, прибавил в весе, стал неряшливее, грязнее, мрачнее, и догадаться о причине было нетрудно — то было всего лишь неотвратимым исходом для человека, потерявшего всё и к тому же имеющего обыкновение запивать своё горе вином. Аластор не осуждал его за эту слабость. И не сомневался, что настанет день, когда сможет собрать долги даже с опустившегося пьяницы, с которого на первый взгляд взять-то уже по сути нечего. — Я надеюсь, ты планируешь задержаться в нашем милом городке подольше, оценить местную кухню, приобщиться к нашей богатой, так сказать, многовековой культуре? — А, ээ, а это прям обязательно? Мне, вообще-то, опасно оставаться в одном месте надолго… — Весьма желательно. А я в свою очередь пообещаю, что, пока я жив, никакая мафия тебя здесь не достанет. Ну что, по рукам? Хаскер постоял в молчании, подцепив большими пальцами подтяжки своих изношенных широких штанов. — Ой, да в задницу. Всё равно я никуда не собирался в ближайшем будущем… — Он посмотрел на Мимзи, и та, нежно порозовевшая, прикрыла довольную ухмылку рукой.

***

Когда Аластор вернулся домой, солнце висело низко над лесом, но уже светило вовсю, острыми лучами рассеивая утреннюю прохладу. В ветвях оглушительно заливались птицы, мокрая трава цеплялась за брюки, пока он шёл от машины к крыльцу. Прошло около восьми часов с момента его отъезда. Он не знал, что увидит, когда откроет дверь, предпочитал не задумываться об этом по дороге назад. И ничуть не удивился, увидев всю ту же согбенную спину, в том же положении, что её оставил. Не удивился, но явственно ощутил что-то другое. Что-то похожее на головокружение. Что-то несуразное, как неудавшаяся шутка. Инстинкты подсказывали, что в этом месте следует смеяться — вот только, сударь, это какая-то ахинея, а не панчлайн. Сперва казалось, что Вокс дремал. Скрипя половицами, Аластор осторожно обошёл его стороной, встал над его неподвижной, словно склонившейся в молитве, фигурой. Свет из пыльного оконца, что слева от входной двери, потихоньку накалял его затылок, заставлял сверкать седину среди тёмных волос — Аластор хотел было дотронуться до них, но в последний момент брезгливо отдёрнул руку. Так и стоял, рассматривая его, как любопытный экспонат в музее, в неуверенности, что делать дальше. Затем смиренно сложенные на коленях ладони слабо пошевелились. Вокс поднял голову. Оказалось, он вовсе не спал, просто сильно запаздывал с реакцией. Мутный, заволоченный болью взгляд скользнул по телу Аластора вверх и остановился где-то в районе нижней пуговицы жилета. — Ал?.. — Да, мой сладкий, — вздохнул Аластор, опускаясь на пол до его уровня. Что ещё он мог сказать? Очевидные вопросы вроде «ты в своём уме?» отпадали сами собой. Вокс тоже вздохнул, и по какому-то наитию Аластор приложил палец к его пылающему лбу. Не теряя времени даром, Вокс навалился на него всем весом, чуть не опрокинув Аластора назад. Что бы ни поддерживало его всё это время в сидячем положении, несмотря на боль, голод, усталость, оборвалось в один момент — хватило одного прикосновения, мимолётного контакта, снимающего чары. Он вцепился в Аластора отчаянной мёртвой хваткой, зарылся в его одежду лицом, жадно вдыхая вожделенный запах, совсем как ластящийся к хозяину пёс, надолго оставленный без внимания. — Я сделал… как ты сказал… Похвалишь меня? Влажные, нагретые солнцем волосы щекотали ноздри ароматами знакомого шампуня и чужих духов, от тяжёлого тела несло едким потом и мужским семенем. Аластор надавил на его затылок ладонью, одновременно пытаясь выскользнуть из объятий, но Вокс ещё крепче обхватил его руками, притёрся плотнее, протестующе поскуливая в плечо и не давая отпихнуть себя, как будто пытался слиться с ним в одно целое, пометить этой тошнотворной смесью запахов, требуя, чтобы его погладили, похвалили, утешили, подтвердили, какой он хороший, умный, послушный: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Ал, ну пожалуйста… Из своего исключительного милосердия Аластор стащил с его плеч удушливый фрак, пригладил прилипшую к спине рубашку и чуть дольше, чем диктуют правила приличия, задержал ладонь на бедре, завоевав тихий благодарный стон. — Тебя хвалить — только портить, — заметил он с подчёркнутым равнодушием. — Сколько раз? — Ммм… что? — Сколько раз ты трогал себя, пока меня не было? Несмотря на то, что я не давал на это позволения? — Ты и не запрещал. — Поумничай мне ещё. Ну-ка лежать. В ответ на твёрдо произнесённую команду Вокс высоко и прерывисто застонал, содрогнувшись всем телом. Затем медленно, неуверенно отодвинулся, и Аластор молча подтолкнул его в грудь, одним взглядом предупреждая, что повторяться не намерен. Вокс отполз назад, помогая себе ослабленными, проскальзывающими по полу ладонями, и наконец распластался под ним брюхом кверху, сложил руки над головой, демонстрируя животную покорность и одновременно — хищные зубы, обнажённые измученной, но оттого не менее развратной улыбочкой. — Ну как видок? — А что, мне нравится. Вот бы ты ещё умел затыкаться вовремя. Вокс вызывающе вскинул бровь. — Не говори так, если не собираешься пользоваться случаем. Знаешь, сколько людей укокошат любимую бабулю за шанс оказаться на твоём месте? Ну же, Аластор… Я прошу. — Но у меня под рукой даже нет ножа, — ответил Аластор и покачал головой с наигранным сожалением. — Что, по-твоему, я должен с тобой сделать, милый? — Всё — ха-ха — всё что угодно? Милый? — парировал Вокс, безупречно передразнивая его тон. — Ну давай уже, старый евнух, включай воображение, пока я-а-ах! — Это Аластор прошёлся лёгкими пальцами по его рёбрам, пощекотав чувствительный бок. — Раз что угодно, то я бы забрал твой язык. — Ах-ха… Ага? — Из него получилось бы самое изысканное блюдо. Заодно посмотрим, как ты после этого будешь вести свои низкопробные, избыточно многочисленные, отупляющие и без того невзыскательное население телепередачи. — Них-х-рена себе, — простонал Вокс и чувственно откинув голову назад. Но его язвительный, затемнённый злобой и алчностью живой глаз следил за каждым движением Аластора из-под полуприкрытого тяжёлого века, и кривая улыбка подрагивала нарастающим нетерпением. Как бы он ни извивался, как бы ни подставлялся — отчаянно, требовательно — под скупые ласки то грудью, то животом, выгибая спину и непроизвольно разводя согнутые в коленях ноги всё шире, насыщение всегда было — едва-едва — за пределом досягаемости. Аластор держал руку над его телом, всё равно что удавку на шее: не давал расслабиться, вдохнуть полной грудью, заставлял захлёбываться собственной желчью одним только предвкушением, призраком прикосновения, что медленно но верно сводило его с ума. — Но язык — это только начало… Хм. Впрочем, нет, лучше оставить его на десерт. Начинать надо снизу, — продолжил Аластор и опустил руку, чтобы как будто сжать пальцами самую мясистую часть его ляжки, прямо под ягодицей. — Jambon braisé, jambon sauté… Аа, как представлю, у меня уже слюнки текут… — Боже… Боже мой, Ал… — Боженька тебя не слышит, Вокс, — мрачно пропел Аластор, улыбаясь ему своей нежнейшей улыбкой. Вместо пыльного пола он уже отчётливо видел блестящий металлом стол. Смотрел, как его милый Вокс, всё ещё живой и влажно-тёплый, раскрывается для него под непрерывным, неумолимым движением скальпеля. Слушал замедляющийся стук его сердца, управлял его дыханием в самый последний раз. В то же время сам собой не управляя, он клонился ниже, ближе, влекомый запахом плоти и движением крови под кожей, предвидением восхитительной беспощадной резни. Ах, как жаль, что его сладкий Вокс не более чем простой смертный, и его нельзя убивать бесчисленное множество раз — так и эдак, тем и этим, снова, и снова, и снова, и снова, и снова… Глубоко в своих мечтаниях, Аластор поглаживал бархатный галстук-бабочку на его шее и только потом, как будто вспомнил о нём, поднял увлажнённый восторгом взгляд. Разномастные глаза изумлённо распахнулись, на мгновение сбросив тень хмурого недовольства. Где-то за спиной отчаянно скрипнула подошва скользнувшего об пол ботинка. Вокс разомкнул сухие губы, грудь его резко поднялась и опала, и особенно чётко проступили вены на красном вспотевшем лбу. На мгновение они обменялись дыханием, и Аластор уже почти начинал понимать его, томящегося жаром в заточении собственной кожи обречённого мученика. — А между прочим ты как, голодный? Разумеется, я поделюсь с тобой самым лакомым. Мы могли бы съесть тебя вместе, mon cher. Что думаешь? Не то чтобы у тебя был выбор, но всё же… Вокс усмехнулся краешком рта. Прошептал: — Не оставишь мне выбора, да? — Мхм. — Аластор, ты… — Вокс прикрыл глаза ладонью и вдруг тихо, безрадостно рассмеялся. — И у тебя хватило духу назвать меня шарлатаном? Аластор моргнул. Нахмурился, ещё не осознавая, откуда взялось плохое предчувствие. Он отстранился — но не намного, на расстояние согнутой в локте руки. — О чём ты? — Да о том, сучара, что у меня допекли уже твои бесконечные пустые обещания. О том, что ты фальшивый насквозь, как палёная дурь — наверно, поэтому меня от тебя блевать тянет. Аластор стремительно подскочил на ноги. Лёжа на спине, Вокс продолжал смеяться, с каждой секундной всё яростнее и злее. — Тогда ликуй, Вокс! Ты наконец-то добился взаимности! Знаешь, я действительно ненавижу собак. Но теперь понимаю, что мне стоит извиниться перед этими… далёкими от благородства тварями за то, что когда-либо сравнивал тебя с ними. — А мне стоит — ха-ха-ха! — стоит свернуть твою цыплячью шею голыми руками! Так, за всё хорошее! — Ну попробуй! — рявкнул Аластор и со всей силы, со всеми причитающимися гневом и отвращением с размаху ударил его ногой под ребро. — Хам! Леденящий душу хохот прекратился, сменившись хрипами и кашлем — и тут же раздался со свежей силой, отскакивая от стен и заполняя собой маленький, обветшалый домик до самой крыши. Аластор стоял в молчании, окружённый, обезоруженный — стоял и не ведал, как это издевательство прекратить. Нет, как минимум один способ он знал поэтапно, в мельчайших подробностях, но, к собственному безмерному удивлению, не был настолько разозлён, чтобы что-либо предпринимать по этому поводу. Он чувствовал лишь усталость. И мог с удовольствием отправиться в постель прямо сейчас — если бы с недавнего времени ему на голову не свалилась забота об одном испорченном великовозрастном мальчишке, который совершенно не в состоянии позаботиться о себе сам. Аластор не в первый раз терялся в догадках, как подобный чемпион несовместимых с жизнью наклонностей сумел в одиночку дожить до своих лет. Это было сродни настоящему чуду. Оборвав надрывный гогот на полувдохе, Вокс молниеносно переключил свою пластичную физиономию в режим вялой апатии и растянулся на полу во весь рост, нога на ногу, как в шезлонге на пляже — не хватало только кубинской сигары в одной руке и бокала с тропическим коктейлем в другой. Аластор не без любопытства ожидал его следующего шага (уязвлённая гордость не позволяла первым нарушить молчание), но Вокс больше не смотрел в его сторону, лицо его разгладилось, очистилось от всякого выражения, воспалённые веки сомкнулись под тяжестью многих бессонных часов. Он ещё не уснул, но, по всей видимости, считал конфликт исчерпанным, а любые последствия — не заслуживающими его сиюминутного драгоценного внимания. Едва сдержавшись, чтобы не ударить его снова, Аластор деликатно прочистил горло. — Так и собираешься подметать собой пол моей прихожей или хотя бы приличия ради переместишься в гостиную? Вокс лениво приоткрыл рабочий глаз. — Да мне и так хорошо. — Значит, ты намеренно выводишь меня из себя? Вокс фыркнул и улёгся на бок, красноречиво повернувшись к нему спиной. И тогда Аластора осенило. Ситуация оказалась до смешного проще, чем он предполагал. Он со вздохом опустился рядом. — Винсент, милый… — Перестань, — прорычал Вокс и отбил его руку, когда Аластор попытался погладить его по волосам. — Ты знаешь, почему я отказался от этого имени. — Верно. Знаю. По исключительно идиотской причине. — Сам ты идиотский… Да ёбанамать, не трогай меня! Но Аластор крепко перехватил его запястье и насильно, преодолевая немалое сопротивление, приложил непослушную ладонь к своей щеке. Слепому на левый глаз Воксу пришлось развернуться корпусом и полностью повернуть к нему голову — а затем потратить ещё несколько секунд ошарашенного молчания, только чтобы понять, что с ним делают и что вообще происходит. Увидеть, как Аластор, благосклонный и терпеливый, льнёт тёплой щекой к его ладони и ласково щурит глаза; увидеть — и моментально отвести взгляд, в тщетной попытке спрятать то на редкость ранимое, недосягаемое и неизлечимое никакими средствами тайное место внутри, по которому можно попасть либо совершенно случайно, либо основательно набив руку, сотни раз настраиваюсь на одну и ту же частоту. Чтобы добиться подобного резонанса, необходима эмпатия. Чтобы в один прекрасный день извлечь из этого полную выгоду, пригодится безжалостность. Аластор знал наверняка, что до сих пор ни разу в жизни, ни при каких обстоятельствах не предавал оказанного ему доверия. В основном по той причине, что никогда ничего особенного и не обещал. Вокс не имел права жаловаться. — Душенька, посмотри на меня, — позвал его Аластор. Вокс громко выдохнул носом и сжал челюсть покрепче, словно выдерживал пытку на допросе. Аластор рассмеялся мягким, недобрым смехом. Опустил его ладонь к губам и подразнил костяшки пальцев намёком на легчайший поцелуй. — Мой бедный, послушный, старательный мальчик. Настрадался ты, да? От собственной глупости. Углубившаяся морщинка над переносицей — верный признак попадания в цель. Он не вынес пытки. Посмотрел. Аластор встретил его торжествующей улыбкой. — Вот вечно ты так со мной… Как с долбаным йо-йо… — пробормотал Вокс. Выглядел он безмерно несчастным. Зато враз отказался от своего глупого ребяческого бунта и снова стал походить на более-менее уравновешенного, хоть и весьма побитого жизнью, зрелого мужчину. — Неправда, милый. Я неизменно с тобой жесток, — сказал Аластор, отпуская его руку. — Но я не прочь дать тебе передышку сегодня. Отдыхай сколько хочешь. Ты заслужил. Вокс скептически посмотрел на него. Сверился с часами на запястье. Нахмурился, припоминая или подсчитывая что-то в уме. И вдруг, словно восставшая из могилы нежить, резко сел прямо, уставившись на Аластора расширенными в панике глазами. — Какое отдыхать, ты рехнулся? Мне через час надо быть в городе, у меня конференции, съёмки, встречи с акционерами, ебать их всех в сраку — ты хоть представляешь, как я отстал от графика, пока колупался тут с тобой несколько дней подряд? — Так отмени свои встречи, Вокс! Один лишний день погоды не сделает. Или можешь продолжать в том же духе, но с таким отношением к своему здоровью даже не надейся дожить до преклонных лет. — Пха! Много ты понимаешь, — отрезал Вокс и набрал уже побольше воздуха в лёгкие, чтобы выкатить очередную раздражённую тираду, но громкий ропот в собственном желудке прервал его на полуслове. — У меня есть мясной пиро-ог, — оскалился Аластор. — Ладно тебе, что за кислый вид? Идём, я хочу посмотреть, как ты ешь! — Он встал и протянул ему руку, которую Вокс принял без особого энтузиазма, прежде чем с пыхтением и кряхтением неуклюже оторвать себя от пола. — Ал, у меня… всё болит. То есть вообще всё, понимаешь? До мельчайшей, мать её, косточки. И это твоя вина. — Моя вина? — изумился Аластор. — Но я же с тобой ничего не сделал. То есть вообще ничего, ха-ха! Идём, идём, а то опоздаешь на свои, как их там, конфронтации! Поначалу Вокс поплёлся следом за ним, но вскоре его шаги затихли за спиной, и Аластор, обернувшись, увидел, что он стоит на выходе из прихожей, прислонившись плечом к арке, ведущей в маленький коридор между комнатами. Сложив руки на груди, он сосредоточенно глядел себе под ноги. — А знаешь, чисто… чисто теоретически… я бы мог взять отгул ещё на день. Вал и Вел — то есть, ээ, мои ассистенты — справятся без меня… в достаточной степени, по крайней мере — ха-ха — компанию не развалят… Я думаю. — Вокс замялся и, возможно, ожидал конкретного вопроса, но Аластор молчал. — Мне достаточно сделать, — он прикинул что-то в уме, пробежавшись далёким взглядом по потолку, побарабанил пальцами по старым шершавым обоям, — несколько звонков, а потом я свободен как птица. Но только на день, мкей? Мы могли бы… провести его вместе. Если хочешь. Аластор молчал. — Мы могли бы, — продолжил Вокс после странной паузы, помогая себе жестами, чтобы собраться с мыслями, — продрыхнуть, скажем, до полудня, затем я бы приготовил обед… — Ты умеешь готовить? — Я бы приготовил обед, а после мы могли бы… не знаю, послушать музыку? Выпить вместе, поболтать ни о чём, обсудить новых хахалей всех твоих подружек, да что угодно. Как в старые добрые времена. Или посидеть в тишине. Или посмотреть телевизор. Или… или… Аластор слушал вполуха, глядя в одну точку где-то на стене. В тот момент, когда он предложил ему «передышку», что-то в этом роде он себе и представлял. Несколько спокойных часов рядом, без надрывов, кровопролитий и бесконечной борьбы за эфемерное превосходство. Как в старые добрые времена. Он согласен был на время пощадить свою игрушку, сделать ему одолжение. Так он это себе объяснял. — И чего ты ждёшь? Особого приглашения? Я уже сказал, что тебе стоит остаться на день, ты не в том состоянии, чтобы опять работать допоздна. Вокс кивнул, задумчиво почесал подбородок. — А, да, только… ты сказал это так, словно делаешь мне одолжение. Признайся, что хочешь, чтобы я остался — и я не то что останусь, я вообще… всё что угодно для тебя сделаю. Всё. Последние слова он произнёс с особым нажимом, с особым, изо всех сил транслируемым чувством и теперь смотрел на Аластора с неубиваемой надеждой, со всем рвением своей развратной, поклоняющейся ложным идолам души. Аластор прикрыл лицо ладонью. Пригладил волосы со лба назад и замер так, словно забыл опустить руку, глубоко задумавшись о чём-то своём. На самом же деле ни о чём он не думал. Всего лишь боролся с очередным приступом тошноты. А когда стало очевидно, что от него действительно ожидают прямого ответа, прикрылся сухой, пренебрежительной усмешкой: — Погоди, ты серьёзно? Вокс, милый, ты явно опять что-то путаешь. Я терплю тебя в своём доме, пока ты выполняешь команды и развлекаешь меня, только и всего. Ты не смеешь требовать каких-либо признаний, тем более настолько абсурдных. — Ничего я не требую, — насупился Вокс. — Я всегда с тобой откровенен… — Ну-ну. — Это правда! И я всего лишь прошу немного откровенности в ответ. Разве это так сложно? Просто скажи, что хочешь побыть со мной, Аластор, сукин ты сын. — Да с какой это стати? Что в тебе, кроме идиотизма, такого особенного, Вокс? — Это ты мне ответь, — тихо отозвался тот и развёл руками. — У тебя же в запасе дюжина близких друзей, готовых терпеть все твои дерьмовые выходки. Попытка парировать сарказмом оказалась неэффективной — несмотря на смелые слова, выглядел он при этом настолько жалким и потерянным, что Аластор не сдержался, затрясся от беззвучного смеха, снова закрывшись рукой. Он услышал, как Вокс развернулся и вышел в прихожую, звук его неровных, утомлённых шагов. Шуршание поднятого с пола фрака, глухой удар — и треск разбитого об стену, не вовремя попавшегося под ноги радиоприёмника. Скрип открывающейся двери — пение птиц во дворе — и грохот, разом отрубивший все прочие звуки. Отсмеявшись, Аластор смахнул пальцем одинокую слезу из уголка глаза, но озлобленная, мстительная улыбка ещё долго не сходила с его лица. Он подождал, пока уймётся остаточная дрожь и убедился, что Вокс уехал, простояв меж комнатами ещё несколько минут, а затем отправился на кухню, варить свой утренний кофе в идеальной и окончательной тишине.