Otherside

Отвратительный, режущий слух звук перелистываемых страниц — нарочито медленно, с едва заметной улыбкой, — заставил в третий раз клацнуть зубами и уставиться на сидящего напротив мужчину. Он казался незнакомцем. Назвать его Леоном, как раньше, означало окончательно принять то, что при улыбке брови больше не поднимаются, а глаза выжидающе, осмотрительно щурятся. Что яркого, ослепительного лучика солнца давно нет и больше никогда не будет, а та пустая оболочка, оставшаяся от моего Леона, давно вымерла, а он ее так безжалостно выкинул где-то на дороге, словно мусор. Он не просто изменился — он действительно умер. А на меня сейчас смотрит кто-то совсем другой, кто-то, кто одним лишь взглядом дает понять, что может меня убить. И это пугало. Я посмотрела на него еще раз. Ответом послужил спокойный, непроницаемый взгляд темно-голубых глаз — но я помнила их другими, совсем светлыми. Верхняя губа чуть дернулась. Ему не нравится, что я его разглядываю, но затем он откинулся на спину и сложил руки на груди, повел плечами — смотри, сколько влезет. Волосы слегка изменили свой цвет, будто на солнце выгорели. Пробор сместился немного в сторону, челка приятно подчеркивала мужественное и в то же время чуть по-женски красивое лицо. Столько родинок — о, я запомнила каждую из них! — на лице, на шее… Скулы заострились, и падающий на них свет люминесцентной лампы отбрасывал мрачную тень, будто из нее только что выбралось истинное зло. И зло это читалось во взгляде, читалось в его позе. Насмотрелась? Беззвучно, одними губами. Я нахмурилась и поспешила перевести взгляд. В комнате для допросов обстановка не то что бы располагала к беседе, но все лучше, чем там, в камере. Существенно теплее, и, что самое главное, не сыро, а это уже огромный плюс. Шаткий пластиковый стол, два таких же стула и услужливо предоставленная пепельница. Я зашарила по карманам — сигарет не оказалось. Эндрю взял у меня пачку еще рано утром, когда мы шли в кабинет Ральфа. «Я верну, но потом, ладно?». Вернул, блять… — Не сказать, что легкие, но… — Леон с усмешкой подтолкнул ко мне пачку «Капитана Блэка», затем подался вперед, чиркнув зажигалкой. Я даже не шевельнулась. — Ты никогда не курил. Тонкие брови сошлись на переносице. Он пожал плечами, мол, не хочешь — как хочешь, затем сел обратно и закурил сам. Выпустил густую дыма, и, стряхнув пепел, лениво бросил: — Жаль тебя разочаровывать. Итак… Полагаю, у тебя ко мне есть несколько вопросов. — Что произошло? — мгновенно выпалила я. — Ну, если опустить все ненужные подробности… — он закинул ногу на ногу, брезгливо осмотрел помещение, и наконец взглянул мне в глаза. — Я жив. Этого достаточно? — Нет. Где ты… — У меня не так много времени, Жаклин, — отрезал он, прищурившись. — Поэтому сейчас ты выслушаешь меня, а затем решишь, где тебе провести ближайшие… — он приоткрыл папку, заглянув в нее. — Восемь лет. Ну, или десять, зависит от того, как справится адвокат, которого тебе предоставят. Сердце ненадолго сжалось. Я закрыла лицо руками, пытаясь скрыть судорожный всхлип. — Значит, Эндрю все-таки мертв? И обвиняют меня? — Верно. Еще одно поразительное отличие. Не стал успокаивать — наоборот, добил. Даже голос изменился, совсем не тот мягкий и нежный, как теплое одеяло, в которое хочется завернуться с головой. Холодный, отстраненный, будто ему вообще не интересно твое существование. Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями, но они едва ли не каруселью прокручивались в обрывках сознания, не задерживаясь на чем-то конкретном: Эндрю мертв, меня обвиняют, Леон жив, Леон чего-то хочет. Облизнув пересохшие губы, я заерзала и снова уставилась на него. — И что тебе нужно? — Я предлагаю тебе справедливый обмен, — он чуть улыбнулся, хотя глаза оставались равнодушными. — Я вытаскиваю тебя из этого… Помещения, — он поморщился. — Затем звоню кое-кому, и твое дело благополучно закрывают. А ты помогаешь мне найти этого Йохана. Смех вышел каким-то хриплым и лающим, как у собаки. Я бы даже сказала, нервным. Найти Йохана? А может, лучше сразу взять и застрелиться? Я продолжала смеяться, то и дело хлопала себя по лбу, пыталась выдавить из себя хоть что-то — а он все смотрел на меня безэмоциональным взглядом, разве что тонкая бровь чуть приподнялась. Может, я попала в какой-то сюр? Вот сейчас проснусь, снова выпью чашку хорошего кофе, забронирую себе и Стиву столик где-нибудь в ресторане, проведу сделку и пойду по магазинам. Усну, открою глаза и увижу привычную ухмылку Эндрю — что, Zheka, сегодня по пиву? Его, этого лысеющего, неосторожного придурка во флисовом костюме, а не смутный призрак счастливого прошлого в дорогом пиджаке и черных брюках. Найти Йохана — уже заявка. Можно с таким же успехом прийти к его ребятам на Пятнадцатой улице, плеснуть коктейль всем в лицо, поочередно. Конечно, схвачу пулю в лоб, зато грандиозная экономия времени, Леон ведь жаловался, что его совсем немного! Какого черта? Я здесь причем? — Я понятия не имею, где он… Леон, — просто назвать его по имени оказалось… Сложновато. Стоит закрыть глаза, тот Леон тут же возникает в памяти, недовольно хмурится и недоумевает вместе со мной: неужели это действительно я? — Не сомневаюсь, мисс де Ла Поль. Но вот твои сообщники наверняка знают. Он достал из папки несколько фотографий и неторопливо разложил их на столе. Ральф неуклюже вываливается из бара, все лицо красное от алкоголя. Эндрю гуляет по Центральному парку в обнимку со своей дамой, вроде бы расслаблен — но он чувствует, что за ним следят. Чуйка его никогда не подводила, как и меня. И, наконец, я. Сижу в в ресторане со Стивом, ем фисташковое мороженое и болтаю обо всем. Кажется, это было неделю назад — мы отмечали его день рождения. Праздновать на широкую ногу он не хотел, поэтому позвал меня прогуляться по Манхэттену. Моих фотографий подозрительно больше. Ботанический сад у Литтл-Айленда, книжный магазин у дома, сам дом… Что за хрень? — Ты… — я подняла на него глаза. — Ты что, следил за мной? Он едва слышно хмыкнул. — Технически не совсем я. Но… Да, дорогая Жаклин, я за тобой следил. Леон подался вперед, сцепив руки на столе. Я тут же отстранилась, чувствуя какое-то неприятное давление. Такое ощущение, что меня медленно, совсем этого не скрывая, загоняют в капкан. Дышать стало вдруг так трудно, будто грудную клетку придавило чем-то тяжелым и удушающим, охватившим все тело липкими щупальцами. За мной следили — он следил! — а я, как дура, даже не заметила. Эндрю ведь предупреждал меня пару недель назад, просил быть осторожнее, потому что понимал, что за ним тоже следят. Я спихнула это на паранойю — кому мы вообще сдались? Сдались, оказывается. Только зачем я нужна рядовому копу? Хотя, если дежурный ему честь отдавал, еще и обращался к нему на «вы», стало быть, он не просто коп. — Ты не работаешь в полиции, — сипло произнесла я после долгого молчания. — И явно хочешь меня вытащить в обход закона. Да? — уверенность сошла на нет, стоило увидеть его широкую, пугающую до чертиков улыбку. Леон так никогда не улыбался. — Я и есть закон, Жаклин. Итак… Ситуация сложилась весьма интересно. Два года назад я сумел найти след тех, кто убил моих родителей, — он задумчиво рисовал понятные ему одному узоры на переплете папки. — И все указывает на Брайтон-Бич. Их убили из-за какой-то реликвии, которую они не успели вовремя передать Йохану… — Так твои родители… — Да. Не перебивай. Он их заказал из-за странной вещицы, которую никто даже в глаза не видел. Лишь кейс. В общем, — Леон протер глаза, затем недовольно цокнул и уставился на меня. — Не пойдешь со мной — сядешь в тюрьму на десять лет, из которых ты отсидишь месяца два, потому что твой… Босс рвет и мечет. Я поджала губы и насупилась. Тут он прав, вряд ли я выберусь отсюда живой, при любом возможном раскладе Ромео меня найдет, и встреча будет не из приятных. А где гарантии, что Леон сам меня не прихлопнет, как только я окажусь бесполезной? Я вообще не знаю ничего такого, что может его заинтересовать, зачем ему я? — Ты член этой банды, — холодно произнес он, будто прочитав мои мысли. — Я не просто так за всеми следил. Нужно было завербовать кого-то из вас, и о, какое совпадение! — Леон усмехнулся. — Я нашел тебя. Судьба-злодейка, не так ли? — Все, кто мог, наверняка разбежались, — я пропустила колкость мимо ушей. — Какой от меня прок? — Скажем так, иногда мною движет не только расчет. Я хочу тебе немножко помочь, по старой дружбе, — меня передернуло. Леон, крепко засевший в моем мозгу, чуть неуклюжий и такой нежный, тоже не понимает, как реагировать. — Ты от этого лишь в плюсе. Найдем Йохана, разберемся с пропажей кейса, затем я делаю тебе липовые документы и отправляю туда, где тебя не найдут. Говорил он медленно и небрежно — ни один мускул на лице не дернулся. Сигарета, когда-то оставленная на пепельнице, давно дотлела, и он прикурил еще одну. Я чуть кашлянула, выразительно глянув на пачку. Леон кивнул и подал мне зажигалку. Выбора, как такового, нет. Я натворила столько всего, что на том свете, скорее всего, от меня открестятся и отправят прямиков в ад. А я еще пожить хочу, очень хочу. Без всяких подводных камней и пороховых бочек, где-нибудь в Куинсе. Даже обвинить некого, я сама во всем виновата. Дура, дура! Плечо снова заныло, как бы говоря — все может быть хуже, если не соглашусь. И я согласилась. Нехотя, поджав засохшие губы: — Твоя взяла. Когда машина плавно остановилась у моего дома, я чуть замешкалась. Надо бы отстегнуть ремень, но это стало проблематично — левая рука прострелена и болела при каждом движении. Я запыхтела, пытаясь достать правой до защелки, и чьи-то длинные пальцы тут же нажали на нее. Леон продолжал смотреть прямо, пока я возилась с дверью, затем, едва я ее открыла, вышел из машины. — Ты тоже пойдешь? — Давай будем честны, Жаклин, — скучающе начал он, поставив машину на сигнализацию. — Ты давно меня не видела, я давно тебя не видел. Ты не знаешь, чего от меня ждать, я тоже. Какие-то возражения? — Никак нет, — съязвила я, ища в карманах ключи. — С чего вдруг я должна тебя обманывать? — Контрабандистам верить нельзя. Как и всем остальным преступникам. — Я похожа на преступницу? Он ничего не ответил. Равнодушно фыркнул, заходя в дом, затем отправился прямиком в гостиную. Я хотела было сказать, что там, вообще-то, пыльно — из всех комнат более-менее обитаемой была лишь моя спальня и отчасти кухня, да и то лишь в те редкие дни, когда я оставалась дома. Из-за непрерывной работы в порту и сделок в фешенебельных ресторанах и отелях я совершенно забыла про такую вещь, как домоводство, и, к своему великому позору, меня это вообще не заботило. Ну, кто сюда придет проверять порядки? Стив? Эндрю? Или, быть может, бескровный призрак мамочки? Времени на сборы было не так много. Леон дал всего полчаса, затем мы должны встретиться с каким-то человеком, который должен был что-то разузнать у другого человека, а тот, в свою очередь… Господи боже! Слишком много всего за сутки, даже обдумать невозможно — попросту не знаешь, с чего начинать. Однако, один вопрос все же крепко стоял на повестке дня. Кто, черт подери, выкрал из кейса товар? Кому взбрело в голову одним разом подставить всех? И как Леон собрался скрывать меня от людей Йохана? Его люди буквально повсюду! Я распахнула шкаф и тут же поморщилась от смеси запахов сырости, дорогого парфюма и стирального порошка — надо бы завязывать с привычкой пихать мокрые вещи сразу в шкаф. Кое-как отыскав что-то чистое и пахнущее плюс-минус нормально, я принялась беспорядочно сбрасывать в чемодан вещи, затем косметику, уходовые средства и прочую лабуду, не забывая прислушиваться к звукам с гостиной. Пол уже давно стал скрипучим, поэтому каждый его шаг был слышен четко. Наверняка осматривается и не может поверить, что некогда образцовый дом превратился в какой-то склеп. Он ведь часто здесь бывал. Садился в кресло у камина, сцепив чуть подрагивающие от волнения пальцы в замок и терпеливо отвечал на все вопросы отца, пока мама заваривает чай. Вдруг заскрипела лестница, и через пару секунд дверь в спальню распахнулась. Я даже оборачиваться не стала, только выпалила: — Да, да, еще минуточку… — У тебя еще есть время, — безэмоционально отозвался Леон, усаживаясь на стол. — Что здесь произошло? Меня чуть передернуло. Что произошло в доме моего детства, нашего детства? Детство ушло, родители ушли, а дом превратился в настоящую берлогу, в котором воспоминания продували меня насквозь жутким, воющим от бессилия ветром. Я так сильно, так рьяно боролась за него, таскалась по судам, занимала кучу денег у Ромео на погашение долгов, а когда мне вернули ключи, я просто… Сдалась. Даже паутину ни разу не убрала, не говоря уже об отсыревших обоях и сыпящейся краске на фасаде. Мне это стало настолько неинтересно, будто дом вовсе мне не принадлежал — так, временное пристанище. Словно я росла вовсе не здесь. — Ну… Ты же знаешь, что… — я сглотнула, не в силах продолжить, и он кивнул, лишая меня необходимости произносить это вслух. — Его на какое-то время отсудили за долги. У отца был взят кредит на расширение того ресторана у Хьюстон-стрит, он не успел выплатить. — А Лара? — Мама повесилась через пару месяцев после той аварии. Что? — я приподняла бровь, когда он оторвался от разглядывания плаката с Джорджем Майклом и резко повернулся. — Ты не знал? Леон покачал головой. На его лице промелькнуло сожаление. — Нет. Никто не говорил, я и не стал смотреть в базах. Знал только о Рональде. Твою мать… — он чертыхнулся, запустив руку в волосы. Всегда так делал, когда нервничал. — Я звонила тебе, — глухо пробормотала я, склонившись над чемоданом, якобы рассматривая. Лишь бы не заметил слез! — Приходила к твоему дому, думала, что хотя бы Скотт откроет. В тот вечер я немного задержалась в институте, болтала со Стефани. Прихожу, а мама висит в гостиной, на гребанной люстре, которую сама же и покупала. Кошмар, в общем, — я нервно закусила губу, чувствуя на спине его пристальный взгляд. — Скорая, полиция… Как только ее увезли, я попыталась позвонить тебе, но ты, видимо, уже сменил номер. Я пошла к Скотту, но там было закрыто. И окна заколочены. — Он уехал после смерти Рона. Сейчас живет в Вашингтоне, — растерянно отозвался Леон. — Я не понимаю. Зачем? — Не смогла жить без него, — я пожала плечами. — Такое бывает. — И ты решила закрыть долги, чтобы оставить дом себе, — подытожил он. — Интересно. Всегда нравилось наблюдать за такими людьми. — Это какими же? — я развернулась, напоровшись на его задумчивый взгляд. — Например, ты. Юная аристократка, манерная, своевольная и капризная. Мать и отец — настоящее сплетение всех стереотипов о старушке Англии, аристократы до мозга костей. Тут тебе и воспитание, и возвышенные книжки, и обязательная игра на двух инструментах… Кстати, на чем ты играла? — На пианино. Скрипка не далась. — Да, точно. У тебя было многообещающее будущее, все шло к удачному замужеству и коттеджу а-ля графство Суссекс. И где же ты теперь? В полузаброшенном доме, с пулевым ранением и в такой заднице, что даже я рискую, вытащив тебя из тюрьмы. Ну разве не прелесть, дорогая Жаклин? — Иди-ка ты нахер, — беззлобно бросила я, застегивая чемодан. — А сам-то? Пришел весь такой с осознанием своей же невъебенности и думаешь, что так оно и есть? Он поморщился. — Фи, как некультурно. От тебя ли я это слышу? Но, отвечая на твой вопрос, — он ловко спрыгнул со стола и в два шага оказался прямо передо мной. Пришлось чуть вскинуть голову, чтобы не терять зрительный контакт. — Да, Джеки, я невъебенный. Почему? Да потому что я выполняю такую грязную работу, которая тебе и не снилась. Это благодаря мне и таким, как я, мир все еще цел. Это благодаря мне дочь президента жива и невредима, и это благодаря мне ты не валяешься на дне океана с пробитым черепом. Ты понятия не имеешь, что я видел и где был за эти несколько лет. И не имеешь ни малейшего представления о том, на что я способен. Так что в следующий раз… — я невольно вскрикнула, когда он обхватил мою челюсть и сжал ее до боли. — Подбирай выражения, дорогая. Время вышло, — он натянуто улыбнулся, как Чеширский кот, и, схватив чемодан, вышел из комнаты. От моего вскрика он резко замирает. Внизу больно, словно меня только что пырнули ножом, и я чувствую, как по коже течет тонкая струйка теплой крови. Время застыло в его испуганных, широко распахнутых глазах. — Джеки?.. — оторопело шепчет он, приложив ладонь к моей щеке. — В чем дело? Ох, черт, — до него тут же все доходит. Мотает головой, пытаясь собраться с мыслями. — Прости, прости! — Все нормально, — выдавливаю из себя улыбку. — Такое у всех бывает, особенно впервые. Леон ненадолго задумывается, прежде чем кивнуть и снова накрыть мои губы своими. И все растворяется, исчезает где-то за пределами комнаты. Есть я, есть он, есть разбросанная по полу одежда и жаркие поцелуи, тихое, но тяжелое дыхание возле уха. Он продолжает — медленно и аккуратно, чтобы не причинить боль снова. На нем только рубашка — расстегнута, пара пуговиц успешно оторваны. Щеки горят, и он сам дрожит всем телом, едва удерживаясь от того, чтобы не набрать темп. Входит снова и шипит. Я теряюсь в ощущениях — по коже бегут мурашки от контраста между сквозняком и температурой наших тел, мозг давно затуманен одной единственной мыслью. Люблю, люблю… Люблю каждый его вдох, люблю подрагивающие длинные ресницы, люблю осторожные прикосновения губ к шее и груди. Как можно тебя не любить, как можно тебя отпустить? Хочется, нет, необходимо еще раз запустить руку в пышные волосы, пахнущие отцовским шампунем с ментолом, прошептать его имя и прижаться лбом к его лбу. Он так несмело, так нежно проводит руками по моему обнаженному телу, что сердце сжимается от переизбытка чувств, вытесняя боль. Леон осыпает поцелуями все, до чего может дотянуться, все же ускоряется. До чего же ему, наверное, тяжело сдерживаться! Бицепсы напряжены, будто каменные, зубы сжаты едва ли не до скрежета. Еще один толчок, уже менее болезненный, и с бледных губ вырывается хриплый стон. Я хватаю ртом воздух, когда он входит во всю длину, и это… Так больно и приятно, до жути приятно. Об этом, что ли, так часто рассказывала Стефани? «Сначала не круто, а потом круто!». — Джеки. Отрывисто, едва слышно. Теплое дыхание опаляет лицо, и я чувствую, как его слегка потряхивает. Пальцы касаются закрытых век, нежно очерчивают контур подбородка, затем мое имя снова прерывает тишину. — Что? — Я тебя никогда не покину. И никогда не сделаю больно. Что бы ни случилось, как бы я не изменился. Ты никогда, никогда не перестанешь быть единственным, за что стоит цепляться. Потому что… — Леон закрывает глаза и опускает голову. Я слышу, как бьется его сердце — он ведь никогда не говорил то, что собирается сказать, и, как окажется потом, больше и не скажет. — Потому что я тебя люблю. — Нет, не считаю, — спокойный голос Леона прорезал и стер в порошок и без того мрачную атмосферу, осевшую в машине. Негромко играл фанк-рок — кажется, «Red Hot Chili Peppers», — я уже давно дремала, прислонившись к окну, но, услышав его слова, тут же протерла глаза и повернулась к нему. — Что? Я не расслышала. — Ты спрашивала, считаю ли я тебя преступницей, — отчеканил он, продолжая следить за дорогой. — Нет, я не считаю. Идиоткой, которая проебала все шансы на нормальную жизнь — да, вполне. Но не преступницей. Никогда не задумывалась о том, что все могло быть иначе? — Задумывалась. Пару часов назад, когда в камере сидела, — я зевнула и поплотнее запахнула куртку. — Не имею привычки страдать такой хренью, если честно. Сделанного не обернешь. Леон хмыкнул. Прибавил громкость, давая понять, что разговор окончен и плевать он хотел на мое желание поспать, а я, разглядывая его, в очередной раз убедилась — мой Леон действительно умер. Остался где-то в жалких воспоминаниях и снах, не дающих покоя по ночам, в уголках сознания. Притаился, удивленно хлопая светлыми глазами, смотрит на все это со стороны и пытается понять, во что мы превратились. Жалкая картина.