Otherside

— Я не очень уверена, что мама отпустит меня в этом… — я скривилась, пытаясь назвать платьем слишком откровенный на мой вкус кусок ткани, едва прикрывающий грудь. — Стеф, в нем даже шагать страшно! Пара шагов, и оно задерется до пупка. Стефани хмыкнула, продолжая обводить губы темным карандашом. До чего же она хороша в своей уверенности! Казалось, что это не одежда ее красила, а наоборот. Я не до конца понимала, зачем ей брать меня с собой на вечеринку у Эдди Миллера — аргумент «за компанию» был не шибко убедителен. Ей стоило пальцем поманить, и возле нее уже будет кто угодно, так что необходимость во моем присутствии подвергалась сомнению весь вечер. Но она и не слушала — заявилась ко мне после школы, швырнула в меня платьем и велела собираться. Воспользовалась мамиными бигуди, моей тушью и стащила каблуки, которые я не надела ни разу, потому что мне не нравился слишком высокий подъем. Закончив макияж, она причмокнула ярко накрашенными губами и повернулась ко мне, закатив глаза. — Да брось, Жаклин! Не все же время ходить в брюках и рубашках, в конце концов. — Это просто утонченный стиль, — пробубнила я, снимая футболку. — У меня, вообще-то, еще и юбки есть. — Не сомневаюсь. Классный лифчик, кстати. Я тут же машинально прикрыла грудь ладонями, а она с хохотом отвернулась, открыв мой карандаш для глаз. — Да, конечно, я совсем не против, — та лишь хмыкнула, пока я стояла напротив раскрытого шкафа и судорожно пыталась придумать, что надеть. Подруга заметила, как я копаюсь в вешалках и завопила: — Не вздумай! Ты на собеседование идешь, что ли? — Иди нахрен! — закричала я в ответ, когда она начала отбирать у меня джинсовый комбинезон. — Я не буду одеваться, как проститутка! Следующие полчаса протекли в жуткой возне. Мы едва не подрались, потому что моя фраза про проституток ее страшно задела, затем я отвоевывала свой комбинезон — и ведь почти отвоевала, но в процессе перетягивания туда-сюда оторвались пуговицы, держащие лямки. Стефани испугалась, я ее чуть не убила, но в конечном итоге один ноль в ее пользу. Пришлось надеть чертово платье, но в долгу я не осталась — накинула сверху короткую джинсовку. От макияжа я категорически отказалась, точнее, не позволила Стеф сделать его мне, потому что мне совсем не подходила красная помада и яркие тени. Косметика меня вообще не красила, и мы пошли на компромисс: чуть подвели глаза и накрасили ресницы под ее невыносимые стенания в духе «как ты задолбала, больше никуда с тобой не пойду». Она ведь сама ко мне притащилась! — Давай, проваливай, — буркнула я, открывая перед ней дверь. — Ну ты и овца! Как мама меня в этом отпустит?.. Я проснулась с злобным шипением и принялась растирать вдруг заболевшее плечо, совершенно не понимая, какого хрена сейчас произошло. Леон, даже не глядя в мою сторону, убавил громкость и спокойно констатировал: — Я тебя ущипнул. Задолбала разговаривать. — Что?! — я тут же задрала рукав футболки. И правда, синяк. — Ты охренел? Нормально нельзя разбудить? — Нет, нельзя, — отрезал он, повысив голос. Я стушевалась и отвернулась к окну. Урод! Что могло случиться с этим козлом? Какого хрена он ведет себя так, словно я мусор, нет — хуже, чем мусор? Пара часов в дороге, и я начинаю его побаиваться. Дело даже не в том, что он меня ущипнул — в том, что он так спокойно это сделал. Леон, которого я знала, скорее схватит инсульт от от одной лишь мысли о том, чтобы как-то меня задеть. Странно, конечно, рассуждать о сидящем рядом человеке так, будто это кто-то другой, а не изменившаяся часть счастливого прошлого, но — это так. Я бы могла отнекиваться от этого как угодно, не верить до последнего, но это и впрямь Леон, которого я ждала у дома каждый вечер много лет назад. Только вот беда — мой Леон все еще сидит в моей голове и никуда оттуда не выходит. Испуганно озирается на худшую версию себя и тоже не хочет верить. Заныло плечо. Эта скотина ущипнула меня чуть выше повязки — еще одно доказательство ужасающих перемен в некогда любимом человеке. Он просто это сделал. Без малейших раздумий. Зная, что там еще не зажившая рана, зная, что мне будет больно. И обидно до жути, до навернувшихся слез. Я поджала губы, и, набравшись смелости, негромко пробормотала: — Ты мог просто прикрикнуть. Или толкнуть, на худой конец. — Именно это я и делал, — голос был таким равнодушным, что захотелось вмазать ему по роже. — Но, видимо, борьба с какой-то проституткой была для тебя настолько захватывающей, что ты вообще не отреагировала. Уж не крошка Стеф тебе приснилась? Крошка Стеф. Старое и нелепое прозвище, которое он сам же ей и дал в день нашего знакомства — она едва дотягивала до его плеча даже на каблуках. Вообще, расчет был на то, что именно она пригласит Леона на свидание, моей же целью был Томмо, первокурсник из дизайнерского колледжа. Но вышло все как-то сумбурно и вообще не по плану: Леон вежливо пресекал любые попытки заговорить с ним, и Стефани, надувшись, сдалась через пару часов, когда бедняга с запинкой выдал что-то вроде «извини, ты не в моем вкусе». И если этот удар она приняла еще более-менее достойно, то после того, как он пригласил меня на танец, я была мысленно предана анафеме за предательство. Но ненадолго: Томмо угостил ее коктейлем. — Да, м-м… — я приложила ладонь ко лбу и заерзала. Стало как-то неудобно, но обрываться на полуслове не хотелось. — Иногда снится что-то из прошлого. Он мельком взглянул на меня и усмехнулся — мне это вообще не понравилось. — Что-то или кто-то? — Вперемешку, — честно ответила я. — Наверно, на фоне стресса, я не знаю. Там и родители, и школа, и… — Мне плевать, — меня словно холодной водой облили. Я даже не сразу поняла, что он действительно это сказал — на языке уже вертелось «ты», но эта фраза хлестнула будто по щекам. Я непонимающе мотнула головой, не до конца уверенная, что не ослышалась. — Что? — Мне плевать, Жаклин. Можешь не распинаться, я все равно уже не слушаю. — Ты… — в груди стало так тесно от нехватки воздуха, словно легкие сжались до размера теннисного шарика. Я не знала, что именно чувствую: то ли злобу, то ли обиду. В глазах снова защипало, и мой голос выдал меня с потрохами, когда я сдавленно промычала. — Твою мать, ты же сам задал вопрос! — Необязательно выкатывать столько слов, дорогая Жаклин. Можно односложными, да или нет. Каков урод! Чувствую себя девчонкой, отшитой популярным парнем на школьной дискотеке — давящее нечто из стыда, обиды и разочарования. Да что я ему сделала, блять? — Сука… — пробормотала я себе под нос. Он явно услышал, но ничего говорить не стал. Ночь была холодной. Неприятно обдавало ветром — Леон, приоткрыв окно, закурил третью сигарету за полтора часа, не сбавляя при этом скорости. Стало быть, просить об элементарном, блять, уважении, идея плохая. Я хотела было включить обогрев, но он посмотрел на меня таким взглядом, что рука замерла на полпути. Будь на его месте кто-то другой, я бы уже давно закатила истерику или обложила матом, но здесь мешал элементарный страх. Упаси боже, прихлопнет меня на месте, а я еще осетра ни разу в жизни не поела. Вот как поем, так и помру. Плечо продолжало ныть, и мне даже показалось, что повязка стала влажной. Я взглянула на Леона — он молча вел машину, подперев щеку согнутой в локте рукой, выглядя при этом настолько скучающим, что мне снова захотелось ему врезать. Ну и пожалуйста, сама справлюсь. Проведя рукой по бинту, меня чуть не вывернуло от запаха засохшей крови и резкой, пронизывающей боли. Меня точно лечили, вообще? — Что ты делаешь? — равнодушно спросил Леон, мельком взглянув на меня. — Хочу сменить повязку. Эта уже грязная. Скажи, пулю ведь вытащили? — Разумеется. Кровотечение сильное? Я призадумалась. Сейчас поздняя ночь, повязку наложили утром… Бинт не то что бы пропитан кровью, но совершенно точно испачкан, а от заражения крови умирать тоже не хотелось. Я покачала головой. — Нет, не думаю. Повязка на мне с утра, так что… — Ясно. — Леон свернул на обочину, и, заглушив двигатель, щелкнул какую-то кнопку на панели. Загорелся свет, и я тут же зажмурилась. И широко распахнула глаза, когда по лбу скользнуло что-то холодное и влажное, пахнущее спиртом. Леон, избегая зрительного контакта, спокойно протер небольшую ранку на лбу, — наверно, заработала в «Садко» и даже этого не поняла, — затем принялся аккуратно развязывать тугой узел, держащий бинт. Я пригляделась: когда-то нежные, обтянутые изящно бледной кожей пальцы стали вдруг грубыми и мозолистыми, покрытыми мелкой россыпью едва заметных шрамов. Хотелось было спросить о них, но я вовремя прикусила язык — к очередной порции унижения я пока не готова. Когда еще не зажившей раны коснулся ночной воздух, меня дернуло. Он вопросительно взглянул на меня, но не произнес ни слова. И снова склонился над раной. Признаться, я даже засмотрелась на него. Наверное, произойди наша встреча где-то в кафешке или на улицах города, я бы просто прошла мимо, потому что не узнала бы. Что же с ним произошло за несколько лет? Шрамы на коже видны, но душевные же раны, казалось, навечно скрыты за непроницаемым лицом под семью замками. А их было много, я уверена — не мог же он по щелчку пальца превратиться из добрейшего человека, которого я когда-либо знала, в его оболочку, пустую, холодную и такую злобную. Он небрежно выбросил бинт в окно, затем потянулся на заднее сиденье за аптечкой. Я хмыкнула и не удержалась от вопроса: — Разве ей не место в бардачке? — Ей место где угодно, Жаклин. Дурацкий вопрос. Щеки словно обожгло, так резко и густо я покраснела. Снова захотелось обложить его по первое число, ударить лицом об руль и сбежать подальше, но я молчала. Мне словно нечего ему сказать, будто я и впрямь школьница, так обидно и гнусно отшитая на вечеринке. Даже глаза защипало, и ведь я почти сдержала слезы, но тут он без предупреждения плехнул на плечо перекись. Ощущения были просто, блять, непередаваемыми. Я зашипела и заплакала от боли, дергалась, как ужаленная, а он даже бровью не повел — смотрел на меня, как на идиотку. Покачал головой и недовольно цокнул языком, но терпеливо ждал, пока я успокоюсь. А я все плакала, плакала… И дело было не только в чертовой перекиси. Внезапно стало страшно, еще страшнее, чем там, в камере. Я не могу даже вдохнуть, и воздуха так не хватает! Рыдания стали затяжными, как вой, как скулеж. Я ненавидела его, я ненавидела перекись, я ненавидела себя, эту долбанную машину. Мне вдруг так захотелось домой — к маме, к папе, чтобы они меня обняли и сказали, что это лишь дурной сон. Но ведь это не сон. Это противная реальность, в которую я сама себя и затянула, а теперь расплачиваюсь. Я сама виновата — сбилась со счета, сколько раз я об этом думала за последние сутки, но стало как-то… Смешно? И правда, смешно. Вперемешку со всхлипами из груди выбивался хриплый от слез смех, такой странный и жуткий, что меня это даже удивило: я так не смеюсь. И это меня тоже повеселило, но отчего-то смеяться стало больно. Но я смеялась. И плакала. Задыхаясь, хрипло кашляя и бессвязно что-то мыча. Когда я, не подумав, прислонила ко лбу левую руку, мне даже показалось, что из жуткого месива, именуемого раной, снова хлынула кровь. Боль так резко резанула по всему плечу, вплоть до запястья, что я снова закричала, разрыдавшись еще громче. Удар. Не сильный, но достаточно ощутимый, чтобы щека снова вспыхнула, а голова дернулась в сторону. В ушах зазвенело, но не от боли. Меня только что ударили? Сердце сжалось от одной лишь мысли, что он мог так поступить, и я не верила, не могла поверить. Широко распахнутые глаза встретились с непроницаемым взглядом напротив, и дыхание словно перерезали, перерубили намертво. Он выглядел так равнодушно, что я не сразу поняла, что вообще произошло, пока не раздался его низкий голос, добивающий не хуже пощечины: — У тебя истерика. Дай мне обработать рану и сиди, пожалуйста, тихо. Я осторожно коснулась разгоряченной щеки, чувствуя себя какой-то заторможенной. Этого не может быть. Даже в самых худших вариантах развития этого дерьма я и подумать не могла, что он так поступит. Рана отошла на задний план — в мозгу, еще недавно плотно накрытом истерикой, теперь стало пусто и страшно. Он меня ударил. Никогда прежде собственная ничтожность и бессилие не чувствовались так остро. Я чувствовала себя униженной, придя в «Эмпориум», чувствовала себя подавленной, когда банк отсудил все имущество после смерти отца, чувствовала себя слабой после смерти матери. Но теперь я поняла: это только начало. Дальше будет лишь хуже. Если он так просто, без зазрений совести, поднял на меня руку, ничего хорошего ждать больше не стоит. Это все. Мой Леон действительно умер. Я вдруг начала ощущать себя какой-то грязной, безвольной тряпичной куклой. И будущее предстало в совсем не привлекательном образе — стоить дернуть за нитку, и я послушно выполняю любой приказ. Без единой мысли и возражений, не позволят. Несколько крупных слезинок скатились вниз, на верхнюю губу. Я прерывисто вздохнула и развернулась к нему. — Зачем? Он как-то странно усмехнулся. На этот раз без издевки, словно принимая все беззвучные обвинения, так четко читающиеся в моем взгляде. Вот он, я, твой скатившийся герой, любуйся. — Ты уже знаешь ответ. С самого начала знала, во что я превратился. Не нужно ждать от меня того, что можно было ожидать от Леона, которого ты знала кучу лет назад. Можешь считать, что он умер, — он затянул узел и осмотрел свежую повязку, как бы проверяя сделанную работу. — Просто похорони его, и все. Тебе же лучше будет. Леон завел двигатель и плавно тронулся. Я отвернулась к окну и закрыла глаза, продолжая беззвучно плакать. Он, конечно, все видел и все понимал — но не сказал ни слова. Ему не просто плевать, нет — я действительно лишь мусор, не нужное напоминание о прошлой жизни, которую он давно позабыл. Этой ночью я не сомкнула глаз. Просто пялилась на мелькающие за холодным стеклом убогие пейзажи, боясь даже шелохнуться. Мы уже выехали из Нью-Йорка, но конечный пункт мне был не ясен, а спрашивать было, как сказала бы подружка Эндрю, стремно. Опыта путешествий как такового не было — не считая выставки в Милане, где мы со Стивом и Ральфом умудрились спереть несколько дорогущих картин, я никогда не выезжала за пределы города. Эндрю много раз предлагал мне полететь в Москву — Zheka, это просто улет, ты должна там побывать! И я почти согласилась, мы даже билеты купили, но из-за Ральфа все пришлось отменить: именно в этот день он предупредил, что будет сделка. Та самая. Мысль о Ральфе навела меня на другую, жутковатую мысль — Ромео. Я в жизни не поверю, что он так просто позволит мне исчезнуть и не станет искать. Наверняка дома уже проведен основательный обыск, после которого, если вернусь, нужно ремонтировать абсолютно все, вплоть до половиц. Я знала, как работают его ищейки, знала его методы «воспитания». Если Григорию отрубили кисть после попытки уйти, то мне страшно даже подумать, что будет со мной. Но я ведь не виновата! Откуда мы могли знать, что кейс пуст? Нам ведь запретили даже дышать рядом с ним. Если кто-то и мог знать больше, чем мы с Эндрю, то только… — Что опять? — недовольно спросил Леон, заметив, как я широко распахнула глаза. Забыв про недавний инцидент, я снова развернулась к нему и затараторила: — Нам нужно обратно! В порт! Ральф, этот урод по-любому… — По-любому знает про кейс? — он усмехнулся, заставив меня поубавить пыл. — Я в курсе. Долго до тебя доходит, однако. — Нужно поговорить с ним! — я пропустила колкость мимо ушей. — Я не хочу, чтобы из-за этой жирной скотины Ромео меня линчевал. Он посмотрел на меня, как на идиотку и покачал головой. — Прежде, чем с ним разговаривать, нужно понять, что было в кейсе. Мы не можем придти к нему и вывалить обвинения из ниоткуда. Если он поймет, что мы ничего не знаем, то какой смысл ему о чем-то мне рассказывать? — Тогда куда мы едем? — я совсем растерялась. — В Вашингтон, — он указал пальцем на огромный баннер. — Ко мне домой. Кстати, с чего вдруг Ромео должен тебя именно линчевать? Я поджала губы и съязвила: — Отвечать односложными? — Можешь вообще не отвечать, — он пожал плечами. — Но мне стало интересно, почему из всех зверств ты выбрала именно линчевание. Обычно в таких случаях вас… Ну не знаю, закапывают, что ли. Я вздохнула и взглянула на свои дрожащие руки, представляя, как однажды меня тоже вывезут куда-то в океан для занимательной прогулки. Уж лучше бы закопали. — В одном из портов работает наш человек, Григорий… — Русский? — перебил Кеннеди. — Не знаю точно, он в СССР родился, большего не могу сказать. В общем… Он хотел отойти от дел, а Ромео отрубил ему руку, — я провела рукой по запястью. — Вот прям здесь. Так что просто закопать для босса, видимо, слишком скучно. — Интересный способ удержать работников. А я еще думал, что у меня работа дерьмовая. Когда Леон запустил меня в темную, пропахшую крепким кофе и сигаретами прихожую, я сморщилась. Здесь было… Жутковато? По сравнению с домом, где он жил со своим приемным отцом, это место казалось каким-то склепом. Ни единого плаката на стене — а ведь раньше он их коллекционировал. Помню, он даже заплатил Дэвиду из параллели, чтобы тот отдал ему какой-то особый плакат с «AC/DC» — он и трех долларов не стоил, но Леон вывалил за него двадцатку, не меньше. Самая тупая сделка на моей памяти, о чем я ему не раз говорила, но тот был настолько доволен покупкой, что даже не слушал. В просторной гостиной, куда практически не проникал свет из-за плотно задернутых штор, было как-то… Неуютно. Мебель была явно недешевой, я бы даже сказала, дорогущей, но все выглядело каким-то нетронутым и стерильным. Ничего такого, за что мог бы зацепиться взгляд — однотонные темные обои, книжный шкаф, пара кресел и компьютерный стол. Ни салфеточек, не расставленного на столе фарфорового сервиза, как, например, у меня дома, когда он еще был домом, а не его жалким подобием. На диване у окна лежала раскрытая книга, кажется, «Собор парижской богоматери», рядом кружка с недопитым кофе. Это как-то не вписывалось в картину идеального, почти маниакального порядка — наверно, куда-то спешил. Сзади послышался шум. Я обернулась и увидела его, со скептическим видом смотрящего прямо на меня. И снова этот взгляд — насмотрелась? Рядом лежала небрежно брошенная на пол моя сумка. О, как мило с его стороны взять ее самому. Равнодушно осмотрев комнату, Леон кивнул в сторону выхода, и я даже обрадовалась: думала, что мне придется спать здесь, в этом домашнем морге. — Ты же не поселишь меня там, правда? — я скривилась, когда мы зашли на кухню и он включил чайник. Он взглянул на меня исподлобья. — Нет. Чай или кофе? — А сливки есть? — с надеждой в голосе спросила я. — Нет? Тогда чай. Он протянул мне горячую кружку и равнодушно выпалил: — Если захочешь есть, можем потом сходить в кафе. Тебе бы не мешало привести себя в порядок. Я оглядела себя. Ну, здесь он прав — после не самого веселого времяпрепровождения в камере мне все казалось, будто от меня пахнет плесенью, да и в целом выглядела я не очень. Джинсовка испачкана в ржавчине и крови, про новые джинсы, купленные за двадцать баксов, лучше промолчать и выкинуть их нахер. Блин, я ведь даже денег с собой не взяла — слишком сильно торопилась. Но, в принципе, на моем счету должна остаться приличная сумма, и чековую книжку я как раз кинула в сумку, как только залетела в комнату. Значит, сидеть на шее у Леона я точно не буду — ну, первое время уж точно. Кто знает, вдруг через пару недель я буду свободна? Комнату, которую мне милостиво выделили, была похожа на склеп не меньше, чем вся квартира. Даже у меня дома было как-то уютнее, по крайней мере, я хотя бы цветы поливала. А здесь их нет вообще. Точно такие же голые стены, и, боже мой — мебель в упаковочной пленке! Даже подушки были запакованы, под пленку засунута бирка — пятьдесят четыре доллара и двадцать один цент. Я даже не стала сдерживать своего нищенского шока и громко охнула, не обращая внимания на стоявшего рядом Леона. Он приподнял бровь: — Хочешь сказать, никогда не видела вещей дороже десятки? — Видела, но точно не подушки за пятьдесят долларов. Почему все запаковано? — Потому что я купил эту квартиру недавно. Не было времени создавать домашний уют, — он произнес это настолько жеманно и слащаво, что я не удержалась и прыснула. — Что смешного? — Ничего. Могу я хотя бы цветок сюда поставить, или это как-то повредит твоей полудохлой атмосфере мрачной пом… — я запнулась и вовремя спохватилась. — Мрачного жилища? Он облокотился об дверной проем и со скучающим видом оглядел комнату. Затем равнодушно махнул рукой. — Как хочешь. Просто не превращай ее в «Барби-хаус». И еще, — он небрежно бросил на кровать кошелек. — Здесь деньги на всякую нужную херню. Зная тебя, ты уже завтра будешь ныть, что взяла с собой недостаточно вещей. Надеюсь, он не заметил, как жадно сверкнули мои глаза, потому что даже я это почувствовала. Кошелек даже издали казался туго набитым, и хотелось бы, чтобы не мелкими купюрами. Но казаться алчной сукой не хотелось, по крайней мере, не так сразу, поэтому я показательно нахмурилась: — У меня есть деньги на счету. Вот, смотри, — я достала из сумки чековую книжку и помахала ей. Он закатил глаза: — Блестящая идея, Жаклин. Раздавать чеки направо и налево, зная, что тебя, скорее всего, уже ищут по всей стране. Не будь такой дурой, это реально бесит. — Как тебя зовут? Оборачиваюсь и вижу того самого парня, который приглашал меня на танец полчаса назад. Оглядевшись в поисках Стеф, вижу ее в обнимку с Томмо и облегченно вздыхаю. — Жаклин. А тебя? — Леон, — протягивает руку и чуть застенчиво улыбается, не замечая, как я нервничаю в предвкушении скандала со Стефани, которая уже гневно метает молнии пьяными глазами. — Я видел тебя пару раз у колледжа с какой-то девчонкой. Длинные волосы, много макияжа и высокие шпильки. — А, это Катина, — нервно прихлебываю мартини и мысленно прикидываю, как перебить запах алкоголя, прежде чем заявиться домой. Мама и так была не сильно довольна моим нарядом, а отец вообще не знает, что я улизнула из дома вместо того, чтобы готовиться к экзамену. Он либо искренне не понимает, что я хочу отделаться от него как можно скорее, либо попросту игнорирует это. И очень даже зря, потому что я не готова к длительному промыванию мозгов от подруги, так рьяно боровшейся за его внимание. Для нее это будет просто катастрофой — парень, который ей так понравился не только не оценил ее симпатии, так еще и упрямо флиртует с ее подружкой. Ее разорвет, однозначно. Вздыхаю и сажусь на шезлонг, парень делает то же самое. Черт бы тебя побрал! — Почему ты не с остальными? — захожу издалека, надеясь весьма туманно намекнуть ему на «отвали, пожалуйста». Он пожимает плечами, обводя танцующую неподалеку толпу первокурсников скучающим взглядом, затем снова смотрит на меня и по-детски весело улыбается, и я, к своему удивлению, чувствую, как губы растягиваются в ответной улыбке. — Мне это не очень интересно. Сам не знаю, зачем сюда пришел, — вертит в руках стакан с голубоватой жидкостью и невесело усмехается. — Наверно, все еще хочется найти друзей. Хотя я уже не уверен, что могу найти их среди… — губы презрительно дергаются. — Среди этих ребят. — Но ты здесь. — подытожила я, невольно узнавая саму себя в его словах. — И ты. Тебе ведь тоже здесь не нравится, я прав? — Почему это? — пытаюсь выглядеть как можно более удивленной. — Вдруг я королева вечеринок? Леон негромко смеется и устраивается поудобнее на шезлонге, словно готовясь выдать что-то умное. Снова смотрит на меня, но взгляд уже не заинтересованный: цепкий, подмечающий каждую деталь. Светло-голубые глаза прошлись по всему телу непроницаемо и отрешенно, затем, ненадолго задержавшись на платье — и даже не на груди, что само по себе удивительно, потому что для меня декольте было ну слишком открытым, — остановились на моем лице. Делает глоток, молчит несколько секунд и спокойно отвечает: — Нет. Ты не королева вечеринок. Скажу больше, ты вообще не хотела сюда идти. Начнем с платья, например. Оно тебе идет, безусловно, но оно для тебя слишком вульгарное, поэтому ты постоянно подтягиваешь его, надеясь хоть немного прикрыть декольте. Ты надела джинсовку, надеясь не привлекать лишнего внимания к твоему наряду, хотя предпочла бы надеть брюки. Далее — шпильки. Ходишь прямо, но тебе в них явно непривычно, ты даже пару раз чуть не споткнулась и каждый раз злобно смотрела на… Стефани, кажется. Отсюда вывод, что она заставила тебя их надеть, следовательно, из-за нее же ты сюда и пришла. Я слушаю его, притаив дыхание. Ничего себе, он попал прямо в точку! Забыв о всяких нормах приличия, так старательно привитыми матерью, двигаю свой шезлонг ближе к нему и горблюсь, подперев подбородок сжатой в кулак рукой. Он смотрит на звезды, не обращая на меня внимания, и продолжает: — Люди, привыкшие ходить на такие сборища, чувствуют себя уверенно в компании, а ты — нет. Все время ищешь глазами свою подружку, которая, кстати, идеально подходит под описание «королевы вечеринок». И отвратительной подруги. Это она затащила тебя сюда, а твои родители, скорее всего, даже не знают, что ты здесь. Я прав? — Ну… — смысла врать нет, поэтому отвечаю честно: — Да. В целом, да. А как ты узнал про брюки? И про родителей? — Ты все время проверяешь телефон, боишься, что тебе позвонят и дадут на орехи. Насчет брюк — ты все время хочешь убрать телефон в карман, но потом вспоминаешь, что карманов нет. Все просто. Я хохочу и тоже ложусь. Ночь сегодня яркая и теплая, желательно бы снять джинсовку, но к такому подвигу я, увы, не готова. Кто-то из толпы уже прыгает в бассейн с разбега, брызги летят во все стороны, но до нас, слава богу, не доходят. Я смотрю на своего новоиспеченного компаньона и мне начинает казаться, что не такой он уж и навязчивый, наверно, он даже самый интересный собеседник из всех, кого я встречала. Приподнимаюсь на локте, пытаясь разглядеть его чуть лучше и понимаю, отчего Стеф так хотела с ним пообщаться — он очень красив, чуть по-женски и в то же время так мужественно. Но больше всего цепляет эта отрешенность от всего, отсутствие интереса к, казалось бы, грандиозной вечеринке, ради которой Миллер целую неделю выполнял работу по дому. Тонкая бровь приподнимается, когда он недоуменно смотрит на меня. — Что? — Нет, я… — мотаю головой, пытаясь придумать, как отвертеться. — Просто думаю, откуда у тебя взялся такой великий дар дедукции. Закрывает глаза и широко улыбается — запретный прием, я уже не могу отвести от него глаз. — Мой отец работает в полиции, многому меня научил. Ну, что ж, если мне удалось завоевать твое внимание, может расскажешь о себе? — криво усмехается. — Взамен обещаю посвятить тебя в свой гениальный план. — Это какой же? — Я сейчас быстренько придумаю, как нам с тобой уйти отсюда незамеченными, затем провожаю тебя домой, спрашиваю твой номер и тоже бегу домой. Идет? Еще раз оглядываюсь по сторонам и вижу, как Стефани целуется с Томмо. Быстро встаю и поправляю чертово декольте. — По рукам. Через полчаса мы, довольные успехом, шагаем по парку и просто болтаем обо всем. Он оказался отличным собеседником — знал кучу интересных вещей, внимательно меня слушал и вел себя, как «истинный джентльмен». Я даже не замечаю, что мы уже обошли парк по кругу целых два раза, да и какая разница? С ним так легко и просто, как дышать. И хотя туфли уже изрядно натерли пальцы, а платье постоянно задиралось при каждом шаге, мне кажется, что это лучшая прогулка в моей жизни. Леон останавливается и смотрит на небо, усыпанное тысячами мелких точек, затем указывает пальцем на одну из них. — Смотри, видишь Полярную звезду? Тоже смотрю наверх, и, поджав губы, мотаю головой. Их так много, что глаза попросту разбегается. Я вообще в астрономии не разбиралась, как бы отец не старался передать мне свою любовь к ней. Помню, он даже телескоп мне подарил, который так и пылится на чердаке. — Не-а, не вижу. Он быстро оказывается за моей спиной, и от его тепла по спине пробегают мурашки. Леон этого не замечает — берет мою руку в свою и сам наводит ее в нужном направлении. Я присматриваюсь и, наконец, вижу на небосклоне эту звезду — более яркую, чем остальные. Он что-то говорит мне о ней, выглядя таким увлеченным, что у меня нет ни единой мысли о том, что он сделал это специально, лишь бы применить тошнотворную технику «встать за спиной и говорить возле уха», нет, ему действительно просто хотелось показать. Для него это всего лишь жест, не «подкат», и это приятно радует. — Так вот, на самом деле это не Полярная звезда, как все думают, а Альфа Малой Медведицы, — продолжает он, не отрывая взгляда от звезды. — И это, кстати, не одна звезда, как принято считать, а целая звездная система. Знакомо, правда? Нечто большее, чем видно невооруженным взглядом. И нечто более интересное, чем привычные нам вещи. — И почему же она так интересна? — интересуюсь я, повернувшись к нему. Он усмехается. — Она указывает нам путь, Жаклин. Но это был чисто философский ответ. А вообще, она ярче Солнца в две тысячи раз. И да, она указывает путь — на север. — Тебе так нравится астрономия? — я зеваю, усевшись на скамейку. Он продолжает стоять, засунув руки в карманы и пожимает плечами. — Не совсем. Отец много рассказывал мне про звезды, когда я был маленьким. Он работал в планетарии, пока учился на искусствоведа. Я вскидываю голову и хмурюсь, чувствуя несостыковку. — Подожди, ты же сказал, что он полицейский? Леон с минуту смотрит на меня долгим, немигающим взглядом, и мне вдруг кажется, что он дергается, будто его только что кольнули. Губы сжимаются в тонкую линию, затем с них слетает негромкий вздох. — Не бери в голову. Хочешь мороженого?.. Кофе здесь просто отвратительный. Даже на заправке в Брайтоне он был куда приличнее, не говоря уже о том, что туда хотя бы клали сахар. Я со вздохом перевела внимание с телевизора, где крутили репортаж о каком-то научном открытии в астрономии, и посмотрела на Леона. Он даже не прикоснулся к еде — уставился в окно и не проронил ни слова с того момента, как мы сделали заказ. Чувство голода, снедавшее меня изнутри еще с того момента, как я вышла из душа, — что, кстати, было тем еще приключением, потому что помыться так, чтобы не задеть рану, было тяжеловато, — быстро сошло на нет, и я даже не запомнила, что говорила официантке. Она, кстати, тоже не особо помнила, потому что в открытую пялилась на Леона. Видимо, Эндрю был прав, и аристократические замашки все еще берут верх, потому что иначе как «забегаловкой» это кафе назвать нельзя. Убогий декор, убогая мебель, убогая еда — салат, гордо именуемый «Цезарем», оказался редкостной гадостью. Это вам не помпезные рестораны в Нью-Йорке, нихера подобного. Здесь, кажется, даже не слышали о том, что соус делается из анчоусов. И на внешний вид листьев салата тоже не смотрят. Я честно пыталась съесть хотя бы курицу, но отварное месиво просто не лезло в глотку. Кажется, я знаю, на что буду тратить выделенные мне деньги — на нормальную еду из хорошего ресторана. — Я поела, — коротко бросила я и с брезгливым видом отодвинула тарелку. Он едва заметно вздрогнул, словно возвращаясь в реальность, затем, прикрыв глаза, посмотрел на салат и приподнял бровь. — Не похоже. — Я не буду это есть, — я заупрямилась. — Это самый ужасный салат, который я когда-либо видела, и если ты действительно считаешь, что здесь нормальная еда, то передаю привет твоим санитарам. Я ляпнула это, не подумав — с Эндрю и Стивом такой стиль общения казался вполне нормальным, и я настолько привыкла бросаться такими словами, что порой сама этого не замечала. Едва я договорила, в голове сразу всплыла сцена в моей комнате, затем — сцена в машине, и сердце невольно сжалось от страха. Но он, кажется, искренне повеселился. — Ух ты. Наша кисейная барышня научилась сарказму? — в ответ я скорчила гримасу, и он еще раз усмехнулся. — Боже. Зачем ты заказала это? Здесь неплохой крем-суп. — Ну, как тебе сказать… Я что-то залипла в телевизор, когда здесь была официантка. Ляпнула первое, что пришло в голову. — Даже не буду спрашивать, с чего вдруг ты «залипла» на репортаж об открытии Калверы. Хотя мне кажется, что я уже знаю ответ. Под его взглядом я стушевалась еще больше и опустила голову. Разумеется, он все понял. И наверняка тоже все вспомнил, не зря же он, как оказалось, прислушивался. Ответить было нечем, поэтому я просто начала водить пальцем по кромке тарелки, подперев щеку рукой. Сраная астрономия. — Кстати говоря, Скотт все еще хранит телескоп, который Рон подарил мне, — я подняла голову, не до конца веря, что он добровольно заговорил о тех днях. — Если захочешь, он может отправить его тебе. — Нет-нет, не нужно. Я никогда не увлекалась… Этим всем. Это больше по твоей части. — Я бы так не сказал, — он отмахнулся. — Нет времени. Принесите, пожалуйста, один крем-суп и сразу счет, — обратился он к официантке, когда та проходила мимо. — Спасибо, — затем ко мне: — Поешь хотя бы это. Я не собираюсь посреди ночи идти в магазин, потому что до тебя внезапно дойдет, что выебываться бесполезно и надо есть то, что дают. Я приподняла ладони, принимая поражение, и, воспользовавшись шансом нормально поговорить, спросила: — Я могу задать тебе вопрос? — Примерно догадываюсь, какой, — равнодушно произнес он, снова отвернувшись к окну. — Валяй. — Что случилось, Леон? Почему ты просто пропал, не сказав ни слова? — А твой отец тебе разве не сказал, что тогда произошло? Я задумалась, пытаясь вспомнить, не говорил ли папа что-нибудь о нем после того, как он уехал. Но нет же: отец точно так же пытался найти его через свои связи, и по несколько раз на дню звонил Скотту, спрашивая одно и то же — ну что, нашелся? Не нашелся. — Нет. Он тоже пытался тебя найти. — Стало быть, новости ты тоже не смотрела? Ах, да, — он махнул рукой, не дав мне ответить. — Ты же их никогда не смотришь. Помнишь мои слова о городе у Арклейских гор? — Раккун-Сити? — Да. Я поехал туда. Должен был отработать свой первый рабочий день и счастливо побежать в квартиру, которую мне оставили родные родители, чтобы потом позвонить тебе и сказать, как прекрасно прошел мой день. Но, так уж вышло, что из-за огромной корпорации поехавших ученых город стерли с лица земли, я и пара людей едва выжили, а на мне запрет на разглашение информации. За одну ночь процветающий город превратился в кучку пепла. Правда, сейчас его заново отстраивают, насколько я знаю. Что? — он цокнул языком, заметив мое ошарашенное лицо. — Я нихера не поняла. При чем здесь это? — Ах, ты про то, почему я так некрасиво тебя бросил? — он так мерзко заулыбался, что мне стало тошно. — Исключительно благородный порыв, дорогая Жаклин. За это, кстати, стоит сказать спасибо твоей матери. По спине пробежал холодок. Вспомнилась картина — я плачу у мамы на плече, умоляю ее отпустить меня к нему, слезно клянусь, что поступлю в местный институт и все будет хорошо, лишь бы мне позволили уехать. А она молчит, гладя меня по голове, и обнимает так крепко, словно говорит «не отпущу». Я сглотнула. Он ведь ей не нравился, никогда не нравился, хоть она этого и не показывала. Была исключительно вежлива, обходительна настолько, что он никогда бы в жизни не догадался, что что-то не так. Она никогда, как мне казалось, не лезла в наши отношения — лишь однажды четко обозначила свою позицию касательно Леона, коротко сказав ужасные слова сразу после того, как он, проводив меня с прогулки, попрощался и пошел домой: — Он тебе не пара. Его улыбка давно исчезла. Он наблюдал за мной молча, никак не выдавая своих мыслей, но мне отчего-то казалось, что он злится. Переведя дух, я тихо процедила: — Нет. Пожалуйста, не говори мне, что это из-за нее. Слезы предательски покатились по щекам, а легкие сжались так сильно, что я не могла даже вдохнуть. Как она могла так со мной поступить? Как он мог на это согласиться? Леон резко откинулся на сиденье кожаного дивана — и почему мне кажется, что сейчас он скрипнул особенно противно? — и, запрокинув голову, тоже сглотнул и холодно ответил: — Отчасти. Она позвонила мне и сказала, что ты в полушаге от побега в Раккун. Это было как раз накануне моего первого рабочего дня. Она тактично попросила меня исчезнуть из твоей жизни, «потому что вы друг другу совсем не подходите, ты ей не ровня, хоть и хороший мальчик». Я понял, что она права. Вот и вся история. Злость довольно быстро вытеснила разочарование. Дышать стало еще труднее, и я чувствовала, как кровь медленно отходит от лица и будто мощной волной захлестнула мозг до полной потери самообладания. Я честно пыталась сдержаться, пока слушала его, пыталась до скрежета зубов и побелевших костяшек. Но слезы меня выдавали — я плакала, уже второй раз за сутки, и эта тенденция меня вообще не радовала. — Сука, — прошипела я, стиснув в руке плохо выстиранную скатерть. — Какого, блядь, хрена? Ты шутишь, что ли? — К твоему сожалению, нет, — он даже не моргнул. Взбесившись окончательно, я вскочила, и, не обращая внимания на остальных посетителей, закричала во все горло: — Издеваешься? Почему ты и моя гребанная мать решили все за меня? Какое ты имел на это право? Ты хоть знаешь, скотина, каково мне было тогда? Блядь, я несколько лет думала, что ты мертв, а ты являешься весь такой охрененный и заявляешь мне, что бросил меня, потому что моя мать так сказала? — Сядь, — сквозь сжатые зубы проговорил он, глядя мне в глаза. — Сейчас же. — Иди нахуй! Что было сложного в том, что бы хотя бы позвонить и все объяснить? Какого хрена ты вообще ее послушал? — меня несло, и несло знатно. Я наконец-то смогла вдохнуть: резко и жадно, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, но успокоиться я так и не могла. Слезы лились ручьем, и голос мой задрожал, когда я продолжила: — Блядь, я ведь тебя ждала. Как ты мог? Папа искал тебя, названивал Скотту, а он, получается все это время знал и молчал? Видимо, я задела его за живое. Он снова сглотнул, не сводя с меня глаз, и уже не пытался меня угомонить. Я беспомощно развела руками, выглядя абсолютно жалко, но мне так хотелось высказаться, что я игнорировала любопытные взгляды окружающих, с интересом прислушивающихся к моей тираде. — Я даже в день похорон тебя ждала, Леон. Я столько раз звонила тебе, умоляла ответить, умоляла приехать, папа ведь так тебя любил! Ты был мне нужен в тот день, потому что… — Я знаю, — два коротких слова резанули слух, будто разрезая пелену, накрывшую мозг. Запнувшись на полуслове, я замолчала, непонимающе глядя на него. Леон подался вперед и вкрадчиво повторил: — Я знаю. Я был там.