Otherside

Как странно, всего пару секунд назад я слышала каждый шорох, каждый скрежет вилок по тарелкам, слышала, как противно чавкает престарелый байкер, уплетая бургер. Слух стал настолько острым, что казалось, будто всё окружающее меня нереально, а я нахожусь в какой-то компьютерной игре, где все настройки выкручены на максимум. А теперь тишина. Такая звенящая и давящая на уши, словно я с разбега прыгнула в воду и будто оглохла. Даже сердце замерло, словно и не билось никогда. Он молча стоял напротив, глядя на меня с нескрываемой злобой. Не хотел признаваться? Или же вовсе соврал? Соврал, я уверена. Пусть он последняя скотина и сволочь, но он до такого бы не опустился уж точно, по крайней мере, я на это надеюсь. Это уже слишком, даже для него. Не могло у него хватить наглости просто прийти и посмотреть на чёртовы похороны, никому об этом не сказав. Я бы могла в то поверить, будь это тот Леон, который стоит сейчас передо мной, но моя первая любовь, похороненная в обломках Раккун-Сити — никогда. Ему бы совести не хватило, а ведь она у него была, и ещё какая, чище, чем у самых святых ангелов. — Ты врёшь… — процедила я, боясь даже вдохнуть из-за подступающей тревоги и чувства на грани борьбы и безысходности. — Врёшь. Тебя там не было. — Боюсь, что нет, — меня резко обдало замогильным холодом этого безэмоционального голоса, клянусь, я даже пошатнулась. — Я был там. Шаг вперёд. Ещё один и ещё. Мне кажется, что он сейчас просто уйдет, молча и горделиво, оставив меня захлебываться в этих словах и в одиночку расправляться с ними, но вдруг он неожиданно останавливается рядом со мной, так близко, что я чувствую его тёплое дыхание у виска, когда он чуть наклоняется к моему уху и негромко добавляет: — Ты всю церемонию держала Лару за руку, а рядом стоял её брат. На ней было чёрное платье, на тебе — брючный костюм. Достаточно? Ах, и ещё, — он небрежно схватил меня за запястье и приподнял его, как какую-то вещицу, будто брезгует меня трогать. — Был ещё браслет, который я тебе подарил. Серебро девятьсот двадцать пятой пробы. Две звездочки и полумесяц. — Замолчи! — я взмолилась, не в силах больше слушать его. Любопытные взгляды, бросаемые на нас, уже давно превратились в бессовестное разглядывание, и та официантка, что должна была принести крем-суп, осторожно выглядывала из кухни, пытаясь выглядеть незамеченной. Я закрыла глаза, пытаясь хоть немного вдохнуть воздуха, но он словно напрочь сжёг лёгкие и сердце до пепла. Меня саму словно только что превратили в пепел, стоит лишь дунуть, и он развеется по всему помещению. Глаза вдруг неприятно начало щипать от подступающих слёз, мне было одновременно больно и страшно, всё это смешалось в грёбаный ком, перекрывший воздух. Его слова отзывались эхом в голове, и я упрямо отказывалась понимать — как человек, который когда-то был родным, сейчас заставляет чувствовать себя подавленной? Ком в горле всё ещё не давал сказать ни слова. Мне хотелось просто уйти, лишь бы не видеть его и не слышать. Он стал мне противен. До чего же он стал мне противен. Стоило лишь посмотреть на его довольную ухмылку, как пальцы сжались в кулак, до боли впиваясь в кожу. Блять, какой же ты урод. Крепко зажмурившись, прерывисто вдыхаю недостающий воздух и смотрю на него как можно спокойнее, но дрожащие губы выдают меня с потрохами. — Я очень, очень надеюсь, что ты подыхал от боли так же, как подыхала я, — выдавливаю сквозь слёзы, грозящиеся скатиться по щекам. Он смотрит мне в глаза, даже не моргая, и усмешка уже сошла на нет. Леон прищурился, внимательно меня слушая. — Продолжай, дорогая. Это ведь не всё? — слащаво добавил он. — Давай, я слушаю. — Слушай, — я кивнула, чувствуя себя немного спокойнее. — И я скажу даже больше. Я надеюсь, что ты однажды точно так же будешь ждать кого-то, кто тебя бросил. И так же мучиться, зная, что человеку на тебя просто стало плевать. Ясно тебе, лживая ты скотина? И ведь он даже не дёрнулся. Как-то странно, почти равнодушно и чуть пугающе улыбался — а вот это ты зря сказала. Он резко поднял руку, и я тут же отшатнулась, боясь, что он снова меня ударит. Но Леон, положив руку мне на плечо, слегка его сжал, почти по-доброму и также пугающе мягко произнес: — Идём. И в этот же момент официантка робко подошла к столу и ненарочито громко поставила тарелку с супом, затем, наткнувшись на не очень дружелюбный взгляд Леона, быстро ретировалась. Я была в полушаге от того, чтобы топнуть ногой и начать кричать, как маленькая девочка в магазине, которой необходимо получить понравившуюся игрушку. Но уж нет, урод, выкуси, моих слёз ты больше не увидишь. Прикрыв глаза, я перевела дух и сказала: — Я ещё не поела. Вали, куда хочешь, а я буду есть долбанный суп. Он сжал челюсти, явно пытаясь сдержаться. — Ещё пять минут назад ты заявляла, что еда здесь отвратительная и просила передать привет санитарам. Что изменилось, дорогая? — А то, что я, блять, хочу есть. Не хочешь ждать — катись на все четыре. — Какая же ты… — он резко втянул воздух и вовремя замолчал, когда снова явилась официантка, на этот раз с хлебом. А сразу нельзя было принести?.. Я посмотрела на него, чуть усмехнувшись, прекрасно понимая, что скандал он устраивать не будет. И Леон сдался. Молча сел на диван, закинув ногу на ногу, и приглашающим жестом указал на тарелку. Скотина. Даже если суп окажется самым херовым из всех, что мне доводилось пробовать, я его съем с превеликим удовольствием. Чёрта с два, я уйду отсюда голодной. Я скривилась, взяв в руку ложку — десертная, вовсе не для супа. И слишком легкая. На обратной стороне красовалась оторванная не до конца наклейка с названием дешёвого магазина хозтоваров, и у меня вдруг стали закрадываться мысли, что этот гад привёл меня сюда специально. Не мог человек, у которого дома лежат подушки за пятьдесят долларов, есть в такой забегаловке. Очередная попытка меня унизить? Однозначно. Козёл. И хотя на вид суп был, мягко говоря, не очень, на вкус он оказался вполне приличным, разве что грибов было маловато. К хлебу я не притронулась — несвежий и покупной. Я привыкла есть в хороших ресторанах, где каждый прибор был начищен до блеска, а в корзинах всегда были вкуснейшие булочки собственного приготовления, а теперь от меня хотят, чтобы я питалась… Этим? Леон тем временем с нескрываемой ухмылкой наблюдал за тем, как я мрачно поглядываю на хлеб, затем за каждой ложкой, которую я отправляю в рот. И, когда я отодвинула от себя тарелку, он картинно выпучил глаза: — Что такое? Невкусно? — Хватит заглядывать мне в рот, придурок. Ты мне аппетит сбиваешь. — Следи за языком, — Леон прищурился. — Иначе эта ложка окажется там, где ты совсем не ожидаешь. На такую откровенную угрозу ответить было нечем. Даже гримасу корчить не хотелось, и аппетит окончательно пропал. Пошарив по карманам, я бросила на стол смятую десятку и встала, разведя руками, мол, добился своего? Ничего, я своё ещё возьму. — Ты сказал, что нам будет нужно с кем-то встретиться, — буркнула я, когда мы зашли обратно в квартиру. — Когда и с кем? Он взглянул на меня так, словно очередная грубость вот-вот слетит с языка, и ведь даже открыл рот, но вдруг о чём-то задумался. Совесть, что ли, проснулась? Видимо, именно это и было написано на моём лице — он покачал головой и усмехнулся, будто прочитал мои мысли. — Твоя взяла. Извиняться не буду, Жаклин. Ты сама меня выводишь, — Леон повесил куртку на крючок и зашагал в сторону своей спальни, бросив мне через плечо. — Можешь поспать, вечером я тебя разбужу. Я приподняла бровь. — Зачем мне спать? — Потому что с такими кругами под глазами ты выглядишь, как чучело, — я тут же бросилась к зеркалу. — Сладких снов, дорогая. Он ушёл, а я ещё долго смотрела на себя, пытаясь переварить то, что увидела в отражении. Он мало того, что сказал правду, так ещё и немного приукрасил: я выгляжу отвратительно. Что со мной случилось за двое суток? На меня смотрит какое-то грязное животное, но никак не я сама. Разве Zheka — это осунувшееся лицо, круги под глазами и пулевое ранение в плечо? Разве это странная встреча с бывшим, которого она считала мертвым, побег из штата и страх за свое будущее? Нет, нет, Zheka — это жажда жизни, полузаброшенный дом и постоянные оценки товара, сериалы по ночам и страх к кому-то привязаться. Единственный мой страх, надо сказать — и в то же время отчаянное желание быть кому-то нужной, ощутить хоть каплю человечности по отношению к себе. Чтобы меня спрашивали, как мои дела. Чтобы интересовались, что я ела на обед и во сколько легла спать. Никто никогда не спрашивал — Эндрю предпочитал не заводить близких отношений с такими же, как он сам, а Стив… Стив всегда молчит. Ответит на все вопросы, но сам никогда их не задаст. Он вообще какой-то странный — всегда таким был. Я иногда сама задавалась вопросом, есть ли смысл с ним общаться, но, опа — он звонит мне, приглашает на обед в каком-нибудь кафе, а я, умирая от любопытства и желания поесть за бесплатно, уже бегу одеваться. Любопытство всегда оставалось неудовлетворенным, а Стив молчаливым. Хорошо бы ему позвонить и сказать, что я, вообще-то, жива. Но не хотелось по ряду причин — Леон выкинул мой телефон где-то на выезде из Нью-Йорка, и в целом звонить ему было бы небезопасно. А ещё просто не хотелось, и всё тут. Я настолько привыкла, что меня ни о чём не спрашивают, что уже и не хотела делиться, пусть даже в глубине души отчаянно этого жаждала. И друзей заводить было в тягость ещё со студенческих лет, после того, как две казалось бы близкие подруги тихо слиняли после смерти матери. Я очень, очень мучилась из-за этого, но потом вдруг осознала, сколько хорошего может быть в одиночестве — и сколько плохого. Но пока что хорошее побеждает, а плохое сидит где-то в уголку и ждёт своего часа. Сон был недолгим и тяжёлым. Не прошло и сорока минут, как я проснулась от резкой боли — перевернулась на больное плечо. Вот и почему я должна это терпеть, а не ложиться в больницу, как адекватный человек? Причина наверняка бы ответила — хочешь сдохнуть, всегда пожалуйста. Ещё и ведет себя так, словно он мне нихрена себе какое одолжение сделал, урод. Я вышла в коридор, осмотрелась — из приоткрытой двери в его комнату слышалась музыка, кажется, «Led Zeppelin». Что бы он не говорил, некоторым привычкам он всё же не изменяет: он не может спать в тишине. Я осторожно заглянула туда, совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы разглядеть смятую постель и беспокойно мечущегося по ней Леона. А вот такого я не помню, всегда спал как убитый. Что-то снится, наверно?.. Нахлынувший было благородный порыв разбудить его и успокоить быстро сошёл на нет, когда я вспомнила про его пощёчину. Пусть лучше помучается, я ему не святоша, чтобы вторую щёку подставлять. Зато можно посмотреть, чем он здесь вообще живёт, наверняка ведь моих шагов не слышно. Раньше он не выносил темноты в комнате, предпочитая, чтобы везде было светло, теперь наоборот. Плотные чёрные шторы завешены, и ни одного предмета не тёмных тонов. Даже светильник, и тот чёрный. Не припоминаю за ним склонности к готике, если честно… На внушительном письменном столе царил бардак, словно всё пришлось спешно собирать в кучу, а затем заново в этом рыться. Какие-то документы, и, о, Господи — настенный стенд с кучей фото. Как в кино: что-то обведено маркером, что-то зачёркнуто, и пресловутая красная нить. На нескольких фото я и Эндрю, выходим из «Эмпориума». Я помню тот день: полгода назад мы отмечали там удачную сделку в не самой приятной компании в виде Ральфа. Толстощекий урод съел две порции краба, облапал официантку и всё никак не затыкался про высоты, которых мы обязательно вместе достигнем. Вот и достигли. Надеюсь, он скоро задохнётся в муках — если, конечно, уже не задохнулся. Выходит, Леон основательно за нас взялся ещё год назад, если верить надписям над каждой фотографией. Всё сходится — Эндрю не раз замечал, что его словно кто-то преследует, а я списывала всё на паранойю. Как-то нехорошо получилось. Извинилась бы, да уже не перед кем. У стенда — широкая полка с кучей наград, некоторые еще с тех времен. «Леону С. Кеннеди за потрясающие успехи в спортивных мероприятиях». В чём ему действительно не откажешь, так это в фигуре — спортом он занимался на износ, старательно готовясь к полицейской академии. Ещё одна награда за лучшее эссе, которое я за него написала. Знала бы, что он меня бросит через несколько месяцев, не дёрнула бы и пальцем. Остались кое-какие фотографии с мистером Кеннеди, и на душе чуть потеплело. Старик меня обожал безмерно — я всегда мечтал о такой дочери, как ты. Не сложилось, дядя Скотт, вот туда вопросы — там ответы. Как вообще можно было меня бросить просто потому, что моя мать так сказала? С чего вдруг он решил послушать обезумевшую после смерти мужа женщину? Сказать по правде, и я так её немного недолюбливаю после того, что она сделала с нами обеими, а теперь ещё и это. Я почти прошла мимо полки и собралась было вообще идти обратно к себе, как вдруг взгляд зацепился за что-то маленькое и блестящее. Может, это сыграли «вороньи инстинкты» — так Эндрю называл мой интерес к побрякушкам, а может, мозг сразу узнал эту вещицу. Но глаза не узнавали до последнего, пока прохладный, покрывшийся пылью браслет не оказался в руке. Не может быть. Я ведь его выбросила ещё в день похорон! — С днём рождения, Джеки де Ла Поль, — Леон со смехом запрыгивает в машину и тут же получает шутливый подзатыльник. — Жаклин, Кеннеди! Ж-а-к-л-и-н! — привычка сокращать моё имя бесила неимоверно, а он, как назло, делал это всё чаще. Отец, заводя двигатель, жмёт Леону руку и с напускным сочувствием цокает языком: — Женщинам не угодишь, а, сынок? Привет, студент. — Здравствуйте, сэр. Миссис де Ла Поль с нами не поедет? — он оглядывается и непонимающе приподнимает бровь. Я тут же поникла, вспоминая её вчерашние слова. Почему она вдруг решила, что может указывать, кто мне пара, а кто нет? Это не её дело, в конце концов! — Она себя плохо чувствует, — поспешно накрываю его ладонь своей и сжимаю. Отточенный до идеального жест, ничего не спрашивай. Леон всё понимает. На невинном, ангельски красивом лице мелькает почти детская обида, особенно сейчас, когда он поджимает губы и отворачивается к окну. Чуткостью он никогда не был обделён, поэтому всегда знал, что маме он категорически не нравится. Мне и самой становится плохо, когда я смотрю на него, едва сдерживая слёзы. Сжимаю его руку ещё раз — «посмотри на меня», он сжимает её в ответ — «дай мне время». Своеобразный язык жестов в сотый раз помогает избежать неловкого разговора, но в машине всё равно чувствуется напряжение. Он трет переносицу, нервно постукивает мизинцем по виску и о чём-то думает. Лучше бы я молчала! Хоть отец и не разбирается в наших тайных знаках, он тоже всё понимает. Делает вид, что его ну очень увлекает обстановка на дороге, прибавляет музыку и преувеличенно громко разглагольствует о ситуации в стране — даёт возможность придвинуться ближе к Леону, сжать его колено и спросить: — Ты расстроился? Леон смотрит вперёд и мотает головой. Если избегает моего взгляда, значит, врёт. Я вздыхаю и кладу голову ему на плечо, затем бормочу: — Мне плевать, что она думает. И ты это знаешь. — Знаю. Но я… — он прикрывает глаза, собираясь с мыслями, — Я просто не могу понять, чем я хуже, Джеки. Я не сделал ей ничего плохого, ни разу. Я привожу тебя домой ровно в девять и ни минутой позже, я слежу за твоей успеваемостью и даже не пускаю за руль. В чём дело, Джеки? — Повторяю, — мне не очень нравилось говорить таким тоном, один в один, как у матери. — Мне плевать, что она думает. И тебе должно быть плевать. Отец в тебе души не чает, разве этого мало? Матерям часто не нравится выбор их детей, что теперь? Она ничего не сможет с этим поделать. Я не позволю, Леон. Если практически все мои слова он проигнорировал, то на последней фразе он всё же улыбнулся. Плечи чуть расслабились, и вот он улучает момент, чтобы незаметно поцеловать меня в щёку. Но я знаю, что тема всё ещё не закрыта — он и дальше будет пытаться понять, что с ним не так. Как ему объяснить, что лучше его никого на свете нет?.. — Спасибо, — выдыхает он, прижавшись виском к моему. Но за что спасибо, так и не говорит, но это и неважно. Отдалённая часть разума, которая уже начинает взрослеть, подсказывает: однажды ты поймёшь. И я это пойму лишь поздно вечером в день похорон отца — спасибо, что ты всё ещё со мной. Леон молча берёт меня за запястье и пристально смотрит на свежий шрам, заработанный после падения с роликов. Я едва сдерживаю улыбку, хотя тогда вообще было не смешно. Кожа разорвана, кровь хлещет, а я визжу, как недорезанный поросёнок. Даже не знаю, кто тогда больше испугался: я, Леон, или отец, который вида крови вообще не переносил. Метался по дому, как сумасшедший, пока я шмыгаю носом, а единственный, кто оставался спокойным, обрабатывал мне рану и чуть на неё дул, когда начинало щипать. — Больше мы на роликах не катаемся, — шепчет Леон, заговорчески мне подмигивая, мол, ещё покатаемся, вот увидишь. — Разумеется, никаких роликов, — киваю с самым что ни на есть серьёзным видом, хотя сама вот-вот прысну от смеха. Машина остановилась у заправки. Я приподнимаю бровь, и, подавшись вперёд, жеманно интересуюсь: — Это здесь мы будем отмечать мой день рождения? — Я слышал, что тут отличные хот-доги, — в тон мне отвечает папа. — Ладно, шучу. Заправиться забыл, подождите немного. Стоило нам остаться наедине, как я тут же оказываюсь притянута к Леону, а мягкие, тёплые губы касаются моих. Скользят по шее, оставляя влажные следы, а у меня кружится голова от этих ощущений, от запаха лосьона после бритья и его шампуня. Руки сами по себе проникают под его форму — даже переодеться не успел после занятий, — касаются рельефного торса, который тут же напрягается. Краем глаза смотрю на окно: отец расплачивается у кассы, о чём-то болтая с продавцом, и это дает возможность ответить на поцелуй, запустить руку в непослушные волосы и сдавленно ахнуть, когда его пальцы сжимают бедро через тонкую ткань клетчатой юбки. Леон чуть посмеивается, затем глухо шепчет: — Не стоило её надевать, Джеки. Хотя бы не сегодня. — Не станешь же ты… — Не стану. Не сейчас, по крайней мере. Он отстраняется, чтобы перевести дух, лохматит волосы и пытается сбросить это наваждение, хотя я вижу, как тяжело ему дается держать себя в руках — особенно после того дождливого вечера. Мне и самой приходится туго — не так-то просто сохранять спокойствие после открытия этих ощущений, стоять рядом и не вспоминать минувшую ночь. Жадные поцелуи, разбросанная одежда и засосы по всему телу, закрытый ладонью рот, с которого вот-вот слетят громкие стоны. Леон с кривой улыбкой наблюдает, как я застегиваю пуговицы и густо краснею, очевидно разгадав мои мысли. Заправляет выбившуюся из пучка прядь мне за ухо и спрашивает: — Ты откроешь окно сегодня? — Конечно. Только камни больше не бросай, пожалуйста. — По рукам. Кстати, — он суетится, хлопает по кармана, будто пытаясь что-то найти. Затем с мягкой улыбкой достает небольшой шёлковый мешочек и протягивает мне. — Хотел подождать до вечера, но, думаю, сейчас идеальный момент. С днём рождения, Жаклин, — Леон смеётся и целует меня в щёку. Я осторожно щупаю мешочек, трясу возле уха. Что-то металлическое?.. Леон помогает мне разобраться со шнуровкой, и спустя пару секунд на мою ладонь падает тоненький серебряный браслет. Я даже рассмотреть не успела — губы растягиваются в улыбке до ушей, и я радостно хохочу, топая ногами. — Это мне? Спасибо, спасибо! — душу его в объятиях и целую в обе щеки, а он недовольно мычит, пытаясь отстраниться. — Ну хватит! Сначала посмотри. Дай-ка сюда, — он ловко выхватывает его из моих пальцев, затем так же ловко надевает на запястье, раз — и он прочно застегнут. Я подношу запястье ближе к лицу, с рассеянной улыбкой наблюдая, как солнечные лучи играются с двумя звездочками и полумесяцем. Колосовое плетение, несколько тёмно-синий камней осторожно закреплены на каждой звезде. — У меня же серые. — Да, но у меня-то синие. Ладно, они голубые, — он закатывает глаза, когда я собираюсь возразить. — Но я не нашел голубых камней. Сделал из того, что было. — Так ты сам?.. — я распахиваю глаза. — Ну… Да. Скотт помогал. Считай, это от нас двоих. — Это… — я провожу пальцем по браслету, и именно сейчас мне кажется, что руку обволакивает приятным, любящим теплом, от которого сжимается сердце. — Боже, Леон, это очень красиво, честно-честно! Мне никогда такого не дарили… — Приятно быть первым в некоторых смыслах, — Леон хмыкает, затем нежно целует мою руку. Подхватывает пальцем полумесяц, о чём-то задумывается и вдруг абсолютно серьезно спрашивает. — Будешь моим созвездием?.. Мне не хватает воздуха. Мне плохо, мне больно. Больно от ощущения холодного металла на ладони, от которого раньше всегда было тепло. Будешь моим созвездием?.. Значит, на похоронах он всё-таки был. И браслет очень удачно подобрал. Каков урод, боже мой! Он специально надо мной издевается, что ли? Что я ему сделала? Я ни в чём не виновата, блять, ни в чём! Хочется плакать, выть от бессилия, разорвать этот браслет и расцарапать ему лицо. Переломать конечности, вырвать сердце голыми руками и вышвырнуть в окно — так же, как он выбросил меня из своей жизни одним щелчком. Как же он стал мне противен, боже! Меня тошнит, голова идет кругом. Нет, нет… Нужно держаться. Черт с ним, я выполню всё, что от меня требуется, снова пропаду и буду жить куда лучше, чем этот ублюдок, причинивший мне столько боли. Но сейчас я не могу сделать элементарного вдоха. Слёзы текут по щекам, но облегчения не приносят. Нужно отсюда бежать, бежать из этой тёмной комнаты, закрыться изнутри и не подавать виду, что я всё заметила. Но этот урод определенно заслуживает каждую толику боли, которую ему пришлось испытать. Ненавижу. Ближе к шести вечера раздался громкий стук в дверь. Я и не дернулась, продолжая лежать на кровати и пялиться в потолок. — Я не сплю, — прошипела я. — Отстань. Видимо, стоит найти у него ключ и спереть. Леон без предупреждения заходит в комнату, проигнорировав возмущение, отчетливо видное на моём лице. Оглядывается вокруг и будничным тоном спрашивает: — Ты не разобрала вещи? — Тебе-то что? — Ты опять начинаешь? — на всё ещё сонном лице заиграли желваки. — Я разговариваю с тобой нормально. Что тебе ещё нужно? — Чтобы ты отвёз меня обратно и оставил в покое, — переворачиваюсь на бок и скручиваюсь, как от боли. Достал. — Как только решишь помереть, с удовольствием. Сейчас я такого за тобой не наблюдаю. Собирайся, нам нужно кое-кого навестить. И прикрой повязку, там могут возникнуть вопросы. — Там — это где? — Потом, Жаклин, всё потом, — Леон бросает на кровать аптечку и бесцеремонно отпихивает меня с края. — Подвинься. И сядь ровно, бинт всё-таки нужно сменить. — Так меняли же недавно, — промямлила я, но возражать не стала. Послушно протянула ему руку и отвернулась, чтобы лишний раз не смотреть на кровавое месиво. Леон быстро разрезал повязку и, швырнув её на тумбу, произнес: — Мне нужно узнать побольше о твоей работе. В чём она заключалась? Не только в продаже, я полагаю. — Не только, — я стиснула зубы, когда он прошёлся по ране смоченным в перекиси ватным диском. — Я оценивала товары, определяла примерную стоимость. Оригинальность, разумеется, тоже. А понежнее нельзя? Мне немного неприятно. — Потерпи. Подделки часто попадались? — Да, но ход им не давали. Один англичанин попытался нас надуть с комодом, но мы с Эндрю быстро его спалили. Он тоже оценщиком был, если что. Точнее, их можно было продать, но за очень дёшево и каким-нибудь лохам, которым только пихни бумажку, где написано, что раньше им владела какая-нибудь Бейонсе, и всё. С руками отрывают. — То есть, по внешнему виду вполне можно отличить фальшивку? — Конечно, — я приподняла бровь. — Ты же отличишь огнестрел от пневматики. У настоящего антиквариата ценится не сколько…М-м… Идеальное состояние, сколько видимость того, что это действительно старинная вещь. Состояние важно, но ты никогда не выдашь шкатулку с рынка за шкатулку какой-нибудь маркизы Помпадур. Любая незаметная для тебя деталь может сказать мне, что этой шкатулке грош цена. От клейма тоже очень многое зависит. Так сразу я не могу тебе рассказать. — Пока не нужно, — пробормотал он, разматывая свеженький бинт. — Главное, что ты в этом разбираешься, а не хлопаешь глазами для красоты. Откуда приходил товар? — Э-э… — я озадаченно почесала затылок, затем стыдливо опустила глаза. — Ну, по-разному… — То есть, краденый. — Не всегда. Кто-то сам сдавал, чтобы уклониться от налогов, кто-то перепродавал из магазинов. Но в основном мы работали с визитерами. — С кем?.. — Визитеры. Мошенники, если угодно. Втираются в доверие к старичкам, крадут у них антиквариат и сбывают. Что? — я скривилась, когда он неоднозначно хмыкнул. — Слушай, тебе там не холодно на вершине своих моральных устоев? — Ты вела документацию? — он пропустил мои слова мимо ушей. — Разумеется. — И где она? — Кто? — Документация, Жаклин. Где она? Мне нужны все записи. — В Нью-Йорке, где же ещё? — я снова скривилась, когда он поднял на меня глаза. — Что? Не нужно на меня так смотреть, ты сказал взять свои вещи, я взяла. Какие ещё могут быть претензии? Он с минуту смотрел на меня взглядом, буквально кричащим: «ну ты и идиотка, блять». Но молчал — понимал, что тоже виноват. Затем вздохнул, пытаясь держать себя в руках, и снова занялся делом. — Значит, придётся туда вернуться. Я хочу просмотреть все записи и сравнить со своими. Возможно, что-нибудь найдём. — Найдёшь, — уверенно ответила я, хитро улыбаясь, несмотря на боль. — Эндрю ещё месяц назад принёс мне все документы, которые Ральф вёл до моего появления, велел всё переписать. Он понимал, что за ним следят, хотел перестраховаться. Кеннеди тоже улыбнулся, но как-то мрачно. Закрепил бинт, затянул узел и ухмыльнулся: — Твой дружок сослужил тебе неплохую службу, Жаклин. Значит, послезавтра поедем в Нью-Йорк. Через час у нас встреча, завтра можешь отлежаться. Если надо, могу вызвать тебе врача. И кстати, — он уже дошёл до двери, но вдруг остановился и бросил мне через плечо. — Не вздумай больше рыться в моей комнате. Я слышал твои шаги. Браслет можешь забрать, если хочешь.