Chimera

      «…Разумеется, на самом деле Амортенция не создает любовь. Любовь невозможно ни сфабриковать, ни сымитировать. Нет, этот напиток просто вызывает сильное увлечение: вплоть до одержимости».       — Да, сэр? — продавец поднял на него взгляд.       — Мешочек жемчужной пыли, — прочистил горло Гарри. — Пузырёк печени дракона, флакон экстракта цикуты и утренней росы…       «Вероятно, это самое могущественное и опасное зелье из всех, что находятся сейчас в этой комнате. О да…»       На него смотрели внимательно, а Гарри понизил голос, едва ли не до шёпота:        — Флакон сиропа чемерицы и настойки ложечницы, две унции листьев перечной мяты и…       — Дремоносные бобы? — уточнили у него.       Гарри лишь кивнул, посмотрев в сторону.       Хорошо, что он припозднился — в аптеке никого не было.       Продавец исчез за прилавком, но вскоре вернулся, опуская последний ингредиент в бумажный пакет.       — Что-нибудь ещё?       — Нет, спасибо…       — С вас четыре галлеона, шесть сиклей и тринадцать кнатов.       Пытаясь унять дрожь, Гарри отсчитал деньги, оставляя их на прилавке, схватил пакет и развернулся…       — Если позволите, сэр, к сердцу человека есть множество путей, и самый простой зачастую и есть самый сложный, — раздалось за спиной.       «Вот поживете с мое, наберетесь жизненного опыта, тогда уже не станете недооценивать силу любовного наваждения…»       Слова, некогда сказанные мистером Слагхорном, продолжали звучать в его мыслях.       — Спасибо за совет, — не оборачиваясь, криво усмехнулся Гарри и вышел из аптеки.       Озноб пробрал до костей.       Он чувствовал себя заболевшим — словно отходившим от жуткой попойки или же, напротив, медленно принимающим реальность.       И она Гарри не устраивала.       Стопроцентный способ создать хоть какие-то привязки он нёс в руках. Возможно, метод ошибочный, однако другого способа продолжать жить и не закончить средь белых стен не нашлось.       Единственный, кто не стал бы его судить — Гарри надеялся на это, — должен был находиться на Гриммо, куда ему и предстояло отправиться. Джинни он предупредил, что навестит крёстного. А тот, стоило Гарри выйти из камина, мягко улыбнулся, точно запямятовав об их недавней размолвке.       — Рад видеть тебя, Гарри, — Сириус поднялся, оставляя книгу в стороне. — Ты ужинал?       — Не волнуйся, — кивнул он. — У меня к тебе просьба…       Гарри замялся.       — М?       — Могу я воспользоваться вашей комнатой смешивания зелий?       Брови приподнялись, что придало Сириусу удивлённо-заинтересованное выражение лица.       — Конечно…       — Ничего не спрашивай, — опередил возможные попытки Гарри.       В ответ крёстный вновь слабо улыбнулся, неловко поведя рукой:       — Ты волен делать что хочешь в этих стенах.       — Спасибо, — коротко ответил Гарри и направился на третий этаж.       Половицы скрипели под ногами, свечи отбрасывали на стены мрачные тени, отовсюду доносились шепотки: неясные — призрачные. Гарри и любил, и ненавидел одновременно дом Блэков. В нём ему было столь же неуютно, как и необходимо временами находиться. Сейчас же особняк словно стал отражением того, что творится внутри: отражением безумия и горя — исключительные причины, которые могли толкнуть Гарри на такой поступок.       Он зашёл в комнату, оставил пакет на столе и провёл рукой по пыльной поверхности.       Сириус не варил зелья — предпочитал покупать. Регулус, насколько Гарри знал, — тоже. Только Вальбурга была хороша в этом — крёстный рассказывал. Ничего удивительного: зельеварение — сложная дисциплина, о чём Гарри знал не понаслышке (сколько Снейп тыкал его в это носом?).       Гарри не упрощал ничего и прекрасно понимал, почему оно ему не давалось до того момента, как он случайно не нашёл особенный учебник, который, как оказалось позже, принадлежал Северусу. Зельеварение требовало внимания к деталям и концентрации. Квиддич был другим. Максимальный фокус на цели, рывок — победа. Именно таким был для ловца этот спорт. Зельеварение же выглядело больше бегом на длинные дистанции: когда ни на секунду нельзя терять из поля зрения ни одну деталь; когда точность каждого действия влияет на конечный результат; когда одно неверное движение может стоить кучи потерянного времени и неудовлетворительного результата.       В общем, Гарри понимал все эти нюансы, чтобы осознавать, как далёк он был от сего искусства. Поэтому — хоть и не признается никому — отчасти уважал Снейпа и его приверженность столь сложной дисциплине. Пусть и преподаватель из него был никакой — это он понял после появления в школе Слагхорна.        — Гарри?       Голос принадлежал Регулусу.       Тот стоял в дверях, с улыбкой глядя на него.       — Привет… Я тут, — развёл он руками неловко, — зелье собираюсь варить.       На лице проскользнуло понимание. Словно Блэк додумался до чего-то такого, что Гарри так и не озвучил.       — Ну, вари-вари, — махнул он рукой, закрывая за собой дверь.       Понять какое, тот явно не мог: Гарри не достал ещё ингредиенты, а просьба воспользоваться комнатой ни о чём не говорила — дома у них с Джинни было мало места, чтобы отделить его для ингредиентов и приспособлений. Да и никто из них не занимался этим.       Гарри лишь коснулся пакета, как послышался стук.       — Не помешаю? — Сириус показался в проёме.       Хотел бы Гарри ответить, что очень, но это он здесь гость.       — Чувствуй себя как дома, — покосился он.       Крёстный зашёл, задержавшись взглядом на покупках.       — Как я понимаю, это что-то из ряда вон выдающееся… Раз ты решил взяться за приготовление сам.       Проблема заключалась в том, что Амортенцию, в отличие от прочих зелий, не продавали. Её сбыт был запрещен, так как зелье считалось потенциально опасным. Эдакое лицемерие, так как ингредиенты — берите, пожалуйста, только совет дам напоследок…       — Я не люблю Джинни.       Стоило губам сомкнуться, как Гарри осознал, что только что сказал.       Сириус застыл на месте, просто глядя на него. Он будто выжидал, когда Гарри что-нибудь ещё скажет.       — Не люблю и ничего не могу с собой поделать… — выдохнул он еле слышно.       Пакет, сжатый в руках, захрустел бумагой.       — У тебя появилась другая омега? — голос крёстного тоже был тихим и спокойным.       — Нет… Точнее, не омега, — запутался Гарри. — И не появилась. Не недавно, я имею в виду.       Том был всегда.       Или нет… Нет, его никогда не было. С ним.       Гарри опустил взгляд и достал первый флакон, поставив его на стол.       — Ты знаешь, что я никто, чтобы судить тебя, — раздался голос Сириуса.       Гарри поднял на него взгляд, а тот шагнул вперёд, подходя к столу.       — Если я расскажу тебе всё… Ты не судить меня будешь, а посоветуешь обратиться в больницу. Как и все.       Крёстный вздохнул. Он положил руки на столешницу, опершись на неё в течение пары секунд, затем взял первую попавшуюся пустую склянку, покрутив ту в руках и тут же оставив в стороне.       — Ты пришёл сюда со скорбью на лице, — глянул Сириус исподлобья. — С тем же выражением ты выкидывал всё, из чего состояла твоя жизнь… Ты говорил про сны и фантазии, но они не касались Джинни; ты говорил, что сходишь с ума. Я не знаю, что и думать, Гарри…       — Я встречался с Риддлом, — прошелестел он, перебивая Сириуса. — Долго. Очень… Ещё до женитьбы. Да и она была ему назло. А после — всё продолжилось.       Повисла гробовая тишина, нарушенная тяжким вздохом.       — Ты сейчас имеешь в виду… Тома Риддла? Директора Хогвартса?       Гарри кивнул и тут же, словно боясь, что у него не будет время объясниться, добавил:       — Но однажды я проснулся — и всё… Эту часть жизни будто стёрли, а вместе с её исчезновением перестало иметь смысл и всё остальное, — нервно достал оставшиеся ингредиенты он. — Я думал, что это Риддл так наказывает меня: я так устал ото лжи. Я любил его; я сходил по нему с ума, но не он — или не так, как я? Я не знаю. Он не мог или не хотел — нет. Может, я просто не дождался того момента? Не дождался — верно. Он называл меня своим секретом; принимал иногда за что-то вроде вещи или игрушки: пользовался когда хотел, а затем оставлял на полке до следующего раза. А я ждал и ждал, когда он возьмёт меня оттуда вновь, чтобы снова сходить с ума вместе — это длилось годами. Я хотел от него большего — этого требовала моя суть, — не смотрел Гарри на Сириуса, переставляя пузырьки. — Я рискнул. И проиграл. Наказал себя и Джинни тоже. А потом это превратилось в порочный круг лжи: игры. Я врал постоянно и цеплялся за неё. Потому что на полке, где он меня оставлял, по крайней мере, находилась ещё и она — казалось, мне не должно быть так одиноко. Она стала моей игрушкой, — прошептал он, задержавшись пальцами на мешочке пыли. — Он говорил мне… А я отрицал, потому что стыдно было смотреть в зеркало и видеть то, каким я стал. Из-за него… Или из-за себя: я всегда был таким?.. В любом случае я не хотел таким оставаться; не хотел быть таким отцом, когда узнал о беременности Джинни. И решил покончить с этим, — ладонь дрогнула.       Гарри прочистил горло.       Он боялся поднять взгляд.       — Сказал ему, пусть и понимал, что ничего просто так не закончится… Я уже оттягивал. Давал себе мысленные отговорки: у меня есть ещё целых девять месяцев, чтобы тонуть в этом болоте. А потом — придумал бы что-нибудь ещё. Но я попытался, а он запер меня в доме Гонтов. Он угрожал и её жизнью, и жизнью ребёнка, и даже твоим будущим, — Гарри не сдержал смешка.       Теперь это виделось как во сне.       — Сказал, что у меня есть неделя на раздумья: для принятия верного решения, которое означало бы оставить всё как есть. Потому что я — его игрушка, с которой он расставаться не планирует. Я бунтовал… но всё это словно было очередной игрой. Наша с ним. Мне это нравилось: бросать ему вызов и быть сломленным каждый раз. Настолько нравилось, что я не представлял себя без этого. А затем… я очнулся. И ничего из этого не было. Абсолютно ничего. Для него я — незнакомец. Джинни твердит о том, как счастливы мы были… Даже ты ничего мне не рассказывал, а тебе — Регулус. Всё это будто бы приснилось мне. И я очнулся, но не после кошмара… — покачал он Гарри головой и просипел: — Я сам очутился в кошмаре.       Он сглотнул и снова переставил все флаконы — теперь уже по порядку.       Тишина затянулась.       Сириус не знал, что сказать — Гарри это физически ощущал. Напряжение сгущалось вокруг, утяжеляя воздух.        — Знаю, как это всё звучит…        — Это звучит так, что я желаю только одного, Гарри, — внезапно перебил его крёстный.       Его голос дрожал. От ярости.       Гарри тут же вскинул взгляд, заметив и бледность Сириуса, и плотно сжатые кулаки, и появившийся оскал.        — Убить этого ублюдка, — процедил он. — Если только ты рассказал правду; если только всё это было бы правдой…       Речь оборвалась.       Не такой реакции ожидал Гарри…        — Почему?        — Что «почему»?        — Почему его, Сириус? — спросил Гарри едва слышно.        — Неужели ты не понимаешь, что он воспользовался тобой? Что всё это звучит так, будто он изнасиловал тебя… Гарри, господи! Ты себя слышал?!       Это было абсурдно. Несуразно…       И Гарри рассмеялся. Коротко и ломко. Совершенно не вовремя. Чем, похоже, вывел Сириуса ещё больше из себя.        — Ты не слушал меня… А должен был заострить внимание на другом: я хотел этого. Разве не так трахаются альфы? М? Ярость, страсть, подавление, уничтожение… Я любил всё это. Любил даже, когда было больно до воя…        — Замолчи! — прошипел Сириус и повторил более спокойно: — Замолчи, Гарри. Ты не понимаешь, что говоришь… Будь всё так, как ты сказал, то это никак — никак! — не могло тебе нравится! Ты заблудился… запутался, а он воспользовался этим — вбил тебе в башку мысль, что тебе это нравится; что без этого, как было сказано, ты не можешь существовать. Он собирался погубить тебя — только и всего, Гарри… Только и всего.       Сириус громко вздохнул и запустил пальцы в волосы, слегка наклонившись вперёд, а затем сквозь зубы выругался, стремительно выпрямившись.        — Прости меня… Если бы я только узнал раньше, — поднял он взгляд.        — Думаешь, это важно? Ничего из этого не происходило, Сириус, так что бы изменилось, знай ты о моих фантазиях? О фантазиях сумасшедшего? — Гарри усмехнулся. — Риддл смотрит на меня, как на чужого. Он не такой… не такой, каким я его помню. А потому всё, чем я жил, исчезло. Изменилось… Так какая разница? Я просто никак не могу найти выход: его попросту нет. Не вижу — и всё. Не видел, если быть точным. Я бы бросил Джинни и уехал, не будь она беременна… Я просто задыхаюсь здесь. Вроде дышу, но этого недостаточно. Пытаюсь вдохнуть глубже — и не могу. Пустоту не наполняет — чёрная дыра там. Я не могу смириться с тем, что сошёл с ума и тут, — постучал Гарри по виску, — жил совсем иной жизнью.       — И хорошо, что не происходило, — покачал головой Сириус.       Секунда, и он подошёл вплотную. Другая — ладонь легла Гарри на плечо и сжала то.       — Нет, не хорошо, — глухо возразил Гарри. — Я больше не смотрю вперёд — я оглядываюсь. А там ничего нет… Я просто хочу очнуться, Сириус.       — Так открой глаза, — слегка тряхнули его, — но открой их здесь: в реальности. Ты говоришь, что это всё иллюзия — избавься от неё. Это не та фантазия, которой стоит жить. И если дело в Джинни…       — То и от неё избавиться?       Сириус замолчал. Он будто обдумывал какую-то мысль, прежде чем сказать:       — Ты хотел стать хорошим отцом, а я об этом вообще ничего не знаю, — он криво усмехнулся. — Но ты понимал, там, в иллюзии, что тебе им не стать, пока ты в тех… отношениях. Возможно, это прозвучит глупо и наивно для кого-то моего возраста, но ты должен понять и другое: не стать тебе счастливым, если ты будешь уничтожать себя из-за отсутствия тех отношений. Ты несчастлив с Джиневрой, и то, что ты будешь играть какую-то роль, не сделает ни её, ни тебя, ни уж тем более ребёнка счастливыми. Ты должен остановиться, Гарри… И сказать ей. Всё сказать, как сказал мне…       Сказать?       — Нет! — прошипел Гарри, перебивая.       — Это снежный ком, который не прекратит расти, пока не раздавит тебя… Нужно остановиться.       Гарри покачал головой.       У него было решение… Прямо здесь: на руках.       — Ты собрался варить Амортенцию? — словно прочитав его мысли, спросил Сириус.       В голосе не было упрёка — лишь растерянность.       — Собираешься подлить её Риддлу? — задал следующий вопрос Сириус.       В этом было уже куда больше укоризны и напряжения.       А Гарри о таком варианте даже не задумывался, потому что… А почему, собственно, нет? Вроде он даже грозил этим в порыве отчаяния и бесстрашия.       — Я не могу одобрить твой поступок, Гарри. Всё это плохо закончится: Том Риддл не тот человек, с которым стоит так поступать, — словно его совесть, зудел над плечом крёстный.       — Недавно ты был готов его убить, а теперь боишься последствий? — Гарри отошёл в сторону и усмехнулся. — Я уже и так облажался по всем фронтам в том, что касается его…       Другой бы уволился сам из школы, лишь бы не смотреть в глаза.        — Это лишь последний штрих, — заключил Гарри.       Он и сам не был уверен в том, что сделает. Пить Амортенцию он собирался сам — добавив прежде волос Джинни. Не свой.        — Зря ты вообще про это упомянул, — невесело усмехнулся Гарри и, приманив котёл, наполнил его водой.       Уже в ту минуту он понимал, что Сириус просто так не отступится.       Не стоило ему говорить. Наверное.       Но Гарри соврал бы себе, отрицай он, что пусть и на пару мгновений, но ему стало легче.              

***

      Неделя тянулась вечность.       Пока зелье настаивалось, пока он сам занимался лишь бы чем, раз был отстранён от работы, чтобы отвлечься от нервного ожидания; пока Джинни внезапно стала чересчур капризной — всё ей было не так. Гарри же не находил в себе сил быть терпеливым.       Утром они снова поссорились — осадок накапливался, и, сколько бы Гарри ни повторял себе, каким должен быть и как вести себя, ничего не помогало. Он не мог убедить самого себя в этом. Никак.       Это действительно напоминало снежный ком — чем больше он старался, тем быстрее тот на него надвигался.       А Риддл… наблюдал за ним. Это была единственная перемена в нём. Гарри ждал письма в любой момент, но то не приходило, а он сам, пусть и временно не преподавал — на следующий день в Хогвартс действительно появилась мадам Трюк, — но продолжал исправно появляться в школе. Всё потому, что ему нужно было решить, что делать дальше: выпить зелье самому и воспылать «любовью» к Джинни или дать зелье Риддлу, чтобы тот помешался на нём. Как раньше… Как там: где-то в закоулках памяти.       И всю эту неделю в его мыслях веселился ещё и Слагхорн со своими предупреждениями насчёт Амортенции. Не любовь это, а одержимость — Гарри знал. Будь возможным создать любовь в колбе, то мир был бы куда проще — добрее, что ли. И не один профессор бубнил: Сириус вторил ему наяву.       — Это безумие, Гарри, — шептал тот каждый раз. — Ты или помешаешься на Джиневре, или же на тебе помешается Риддл, что приведёт к тому же самому исходу… Ужасному исходу.       Чудесному исходу.       — Это закончится трагедией… Ты не представляешь, как оно действует! Как влияет на поведение, как изменяет мысли! — продолжал Сириус.       — А ты представляешь? — уточнил Гарри, колдуя над котлом в тот день.       — Представляю.       — И откуда же? — оглянулся он.       — Это не столь важно, — качнул Сириус головой.       — Если оно заставит меня помешаться на собственной жене — что в этом плохого? — отвернулся Гарри к котлу.       Личная жизнь Сириуса Гарри не касалась. Тот в неё не пускал, а Гарри и не лез. Сам до недавнего времени не желал незваных гостей в своей — пусть даже вымышленной.       — Одержимость порождает и много плохого, Гарри: неисчерпаемую ревность например. Стоит ей посмотреть на другого альфу, даже если это ничего не будет значить… Стоит ей прийти домой, неся на коже шлейф чужого феромона, как ты познаешь безумие ревности. Чем дольше ты будешь пить зелье, тем сильнее начнёшь терять голову…       — Всё, хватит, — отмахнулся Гарри, скривившись.       Крёстный не прислушался.       Он промывал ему мозги всю неделю.       В результате уверенность отступила. Теперь у него было два флакона, был волос Джинни и был свой. Он мог добавить её частичку и выпить зелье сам, а мог добавить — свой и попытаться напоить Амортенцией Риддла.       Казалось бы, второй вариант и вовсе фантастичен: напоить Тома чем-то выглядело невозможным. Но и у этого Риддла была привычка — графин в кабинете. Гарри был уверен, что там бренди — хоть что-то он не выдумал.       Нужно было только понять, каким образом напиток попадает туда: эльфы ли в ответственности за это или же сам Риддл.       С первым вариантом всё было куда проще, но Гарри продолжал тянуть, ища способы, как бы напоить Тома зельем. В Большом зале точно не получится: слишком много свидетелей.       Помимо графина в кабинете, было ещё два варианта: один сомнительный (Риддл мог отказаться выпить с ним, празднуя увольнение), другой — убийственный. Потому что в момент, когда Гарри поцелует его, передавая зелье именно так, Том точно поймёт, что происходит. Тут уже зависит, как быстро подействует Амортенция: Риддл или ответит ему, или же успеет что-нибудь предпринять.       Дилемма оказалась неразрешима, и, пока дела обстояли так, Гарри продолжал медлить. Можно было и вовсе не выбирать: выпить самому и его напоить; пусть с ума по нему сходит, а Гарри — по Джинни. Наказать Риддла за то, что стал его наваждением; за то, что не ответил взаимностью, за то… что просто существовал, не давая спокойно существовать ему.       В таком случае, тем не менее, следовало всё равно начать с Риддла. Когда он сам выпьет, то, скорее всего, Том ему станет безразличен и план накроется медным тазом.       — Дети жалуются на мадам Трюк, — будто по секрету сообщила Помона.       Гарри отвлёкся от созерцания полупустой тарелки, по которой размазал всё, что положил себе.       — Не понимаю, почему директор отстранил вас… Вы так добры к детям, и они любят вас, а ваши показатели всегда были выше всяких похвал, — добавила та.       Не станет же Гарри пояснять, что был на грани нервного срыва, который мог закончиться по-всякому. Пусть он и сказал, что не скинется с Астрономической башни, но это не означало, что в окрестностях было мало других возвышенностей.       Сам Гарри в тот вечер, когда направился в Косой Переулок, не мог расстаться с мыслью, что любые его трепыхания безнадёжны — он как рыба, бьющаяся о лёд. И эта мысль привела к другой, а та — к третьей.       Он заставил себя остановиться посреди улицы, наблюдая за неспешно бредущими волшебниками. А потом очнулся.       Потому что он не такой. Это неправильный побег и неправильное решение. Для него. Конкретно для него. Может, для маглов жизнь и обрывалась в тот момент, когда их кости и плоть сойдутся в неравной схватке с землёй, но для волшебников всё было иначе. Страх навсегда остаться призраком обуял Гарри куда сильнее, чем отчаяние быть отвергнутым в который раз; отчаяние принятия ситуации.       — А вот она — издевается над детьми! Муштрует, как солдат! — громче заявила Помона.       — Надеюсь, это временно, — натянуто улыбнулся Гарри.       — Я тоже, Гарри! Я тоже! — деловито кивнула Стебель.       Гарри же поднялся. Ножки стула громко заскрипели, привлекая внимание к нему. А вот чего он никак не ожидал, когда стал обходить стол, собираясь покинуть Большой зал, так это поравнявшегося с ним Риддла.       — Мне нужно с вами поговорить, Поттер, — начал было тот.       — О чём?       — Всё о том же, — повёл тот рукой.       — Вы сказали, чтобы я ждал письма — я и жду.       — Не внутри этих стен.       — Я чем-то вам мешаю? — Гарри не сдержал усмешку. — Кажется, веду себя прилично: не пристаю ни к кому, — понизил он голос. — А вот возвращением Роланды Трюк студенты недовольны.       — О чём я прекрасно осведомлён, — припечатал Риддл. — Поэтому я не уволил вас сразу же — кажется, я уже называл причину.       Они успели дойти до дверей.       — Мне казалось, что это предлог: вам нравится наблюдать за мной, как за диковинным зверьком, — бросил Гарри, выходя в коридор.       — Вы снова переходите черту, Поттер…       — Воистину странное предложение после всего того, что было неделю назад.       — У вас помутился рассудок. Временно, насколько я вижу.       — Я просто пытаюсь вести себя, скажем, примерно.       — Разве вы не жаждали увольнения?       — Вы должны понимать, сэр, — остановился Гарри. — Что я меж молотом и наковальней: ни туда ни сюда. Сам я не могу — поэтому вверяю судьбу в чужие руки. Конкретно в ваши: будет ваша воля — уволите. Нет так нет.       Риддл помедлил с ответом.       — Хочу, чтобы вы правильно поняли ситуацию и обошлось без новых… казусов: я временю лишь потому, что пытаюсь понять, каковы будут последствия вашего ухода. То бишь убытки.       — Вы тестируете мадам Трюк, — кивнул Гарри. — Вот только Роланда была до меня — сомнительная причина.       — И поэтому вы заменили её на посту.       — Я думал, что заменил её, потому что мадам Трюк хотела поскорее выйти на пенсию.       Взгляд Риддла был многозначительным. Тем самым «не совсем».       — Что ж, раз вы хотите поговорить — поговорим, сэр, — согласился Гарри. — Снова в вашем кабинете, как диктует установившаяся традиция?       — Увольте. Разговор будет неформальным — встретимся в пять вечера в «Три метлы». — И, сказав это, Риддл продолжил свой путь.       А Гарри снова растерялся.       Как это понимать?       С одной стороны, вроде не было ничего странного во встрече в Хогсмиде, где частенько и встречались профессора, а также — студенты, с другой — зачем эта неформальная встреча Риддлу? Казалось бы, он должен желать максимально ограничить своё общение с Гарри, а не переводить то в другое русло.       Путаница… Снова она. И хаос — в мыслях.       Десятки идей рождались, порождали надежду — безусловно, ложную, — и снова грозили исчезнуть, когда Гарри решит дать шанс и себе, и искре, что настырно теплилась внутри, а Риддл в очередной раз затушит ту — порвёт новую нить.       Но одно было хорошо… Если Гарри ждал шанса подлить зелье, то это точно был он — теперь стоило только подготовиться. А там — по наитию: или он передумает в процессе, или не выдастся случая, или всё получится. А затем… всё станет прежним.       Если, конечно, он не решится отомстить и потом, вернувшись домой, сам не выпьет зелье.