Chimera

      Бывали мгновения, когда всё смешивалось: чувства, запахи, ощущения — будто ткань простыней впитала не только пот, но и кровь. Казалось, Гарри лежит на пропитанном ею ложе, но стоило вдохнуть глубже — и всё сводилось к феромону: густому, солоновато-металлическому, от которого зверь внутри сходил с ума — не поймёшь, от страха или в предвкушении.       Достаточно было закрыть глаза на секунду, как сознание путалось, и Гарри позволял этому случиться: отключиться от того, кем делает его разум. Человеком, наверное… Человечность только мешала. Если бы она осталась — его бы здесь не было. Он бы не подмахивал Риддлу; не чувствовал с каждым толчком болезненную судорогу удовольствия, которую переживал всем телом до громких гортанных стонов; не наслаждался ощущением смыкающихся на плече зубов; не запускал бы ладонь в непокорные волосы, заставляя Тома вгрызаться глубже…       Он хотел этого: почувствовать реальность. Не сон, не иллюзию, не отголосок — настоящее.       Больше всего он боялся, что, закрыв глаза, очнётся в постели с Джинни — под её настороженным взглядом; боялся, что один сон вытеснит другой… Что всё растворится и останется только знакомая боль. И поэтому наслаждался ею: она становилась доказательством происходящего. Потому что не могут два Риддла трахаться одинаково; не могут вести себя в постели одинаково. Даже если он никогда не был ни с одним другим альфой — сам-то знал, как это устроено. Есть какие-то повадки, которые не подделаешь. У каждого альфы свой ритм, свой запах, свой зверь.       И Гарри был знаком со зверем Тома Риддла — знал его привычки. Знал, что со временем стало почти ритуалом, частью их неизменного цикла, и что — как бы он ни силился понять причину — ему никогда не надоедало.       Например, первые толчки.       Поспешные в самом начале, но не быстрые; глубокие, с оттяжкой, но в то же время медленные на выходе. Том неторопливо выходил по одной причине: раздвигал его ягодицы и наблюдал. А затем, напротив, сжимал их, заставляя стискивать себя так, что боль становилась общей… За это Гарри обычно наказывали: Том мог ткнуть лицом в подушку, а мог перехватить под горло и сдавить — в обоих случаях заставляя задыхаться. И пока Гарри переживал нехватку кислорода, он ускорялся. Внутри всё пульсировало: туго, распирающе, до спазмов. Удовольствие и боль сливались, становились неразделимыми, и именно это ощущение было самым хлёстким. А затем он отпускал — только чтобы схватить за руки и выгнуть сильнее. Наступал короткий миг затишья. Риддл вдруг замирал, а Гарри начинал двигаться сам, со шлепками насаживаясь на член.       За это Том поощрял. Иногда поцелуем, от которого Гарри снова начинал задыхаться, потому что воздух в комнате был густым от феромонов; дыхание растворялось в чужом, и разум туманился. Иногда — прикосновение к члену, которое не приносило облегчения, а лишь распаляло Гарри сильнее. А порой — коротким разрядом, когда тело пронзала такая яркая боль, сводящая каждую мышцу, что её внезапное прекращение оборачивалось столь же всепоглощающим облегчением: наслаждением, пронизывающим каждую клетку.       Временами Риддл отступал, выпускал его из душащих объятий, и тогда Гарри метался по комнате, будто по клетке. Это было частью его природы: доминирование одного альфы над другим не проходило бесследно.       Если не можешь одолеть — беги.       Он не помнил себя в эти мгновения паники; помнил только, как Том снова ловил его и подавлял. Потому что и это было охотой. Заведомо неравной. Тому нравилось владеть им и заявлять права, даря видимость окна, через которое Гарри мог бы упорхнуть, не будь он так ослеплён, что не видит створки по ту сторону.       Поймать и отпустить. Снова поймать. Снова наказать.       Иногда — сразу после, а иногда прямо во время — он обездвиживал Гарри, заставляя проживать панику, от которой сердце заходилось, пока брал его, прижав к стене. В такие секунды Гарри казалось, будто земля уходит из-под ног, будто он медленно умирает в объятиях чудовища, собравшегося поглотить его целиком и без остатка.       Перед глазами меркло, и именно тогда Риддл отпускал его. Первое движение — самое сладкое, как растянутый вздох. Это была не просто нега: скорее, мгновенная вспышка жизни — сердце замирало на долю секунды, потом билось сильнее, гоня кровь по жилам. Всё тело отзывалось зудом, мурашками, тугим напряжением в каждой мышце.       Потеряв контроль, Гарри снова обретал его.       Борьба обретала ритм: становилась чередой соприкосновений. То он был прижат к стене, то сам прижимал Тома, заставляя трахать себя на весу.       Менялись декорации, позы… эмоции переливались через край: от голодного вожделения к бешеной ярости, вылившейся насилием, всё же нечто оставалось. Та самая нить.       Динамика.       Да, это слово подходило лучше всего.       Только могла ли сохраняться одна и та же динамика, если Том уже не был тем же самым?       Невозможно…       Его дёрнули за плечо, и Гарри, едва успевший отдышаться, упал на спину. Язык скользнул между губ, но тут же был пойман чужим ртом. Том прижался, вливая в него кисло-сладкий эликсир; Гарри захлебнулся им, закашлялся, а в тот же миг его ноги оказались на плечах Риддла, а член вновь растянул стенки…       Который это уже раз?..       Гарри сглотнул, а стоило Риддлу оторваться от губ, облизал и их.       Взгляд пылал, на лице застыла маска, шедшая трещинами каждые несколько секунд, словно Том боролся с самим собой за контроль. И это было страшное выражение: из-под человеческих черт проступало нечто первобытное, заставляющее кровь стынуть.        Гарри знал этот лик — ещё одно доказательство, а другое: начавшийся у Тома гон.       Гарри ясно помнил…       Тело вновь сотрясла дрожь, и он напрягся, сжимая насквозь влажную простыню.        …тот момент.       Воздух стал густым, сладким, липким — феромоны нависли тяжёлым облаком, от которого мутнело в голове. А потом всё разом взорвалось — невидимая волна отбросила его в сторону.       — Поттер, — процедил Риддл с усилием, — тебе… лучше уйти.       Нижняя губа дрожала; Гарри видел клыки и как трепетали ноздри Тома — он пытался не дышать вовсе: каждый вдох приближал катастрофу.       — А иначе что? — выпрямился Гарри.       Ответом стала волна ярости, обрушившаяся на него почти физически — будто жаркий порыв ветра.       — Мор…       Материализовавшийся за секунду домовик мог выставить его быстрее, чем Гарри успеет двинуть пальцем.       — Не думал, что ты такой трус, — прорычал он, шагнув к постели, на которой замер Риддл каменным изваянием.       Каждая мышца была напряжена. Упавшая на лицо тень превратила глаза в два тлеющих уголька, медленно — словно Том не хотел упускать из виду — переведённых на эльфа.       — Сопроводи мистера Пот… — начал было он.       Но Гарри не дал договорить.       Это было отчаянно, глупо, самоубийственно, но снова позволить всему зависнуть на неопределённой ноте?.. Невыносимо.       Он бросился вперёд.       Секунда — и тела столкнулись. Потасовка, что была раньше, казалась теперь детской игрой. Они разгромили спальню. Кресло треснуло, развалившись кучей щепок; стол переломился надвое, обрушив на пол чернильницу; прикроватные тумбы перевернулись. Только кровать уцелела, и то потому, что Том починил её.       Это было как щелчок.       На секунду Гарри показалось, что Том действительно сломает ему шею, а в следующую — рука на горле ослабла, а губы обожгло. Риддл впился в него, не щадя, кусал, будто перенаправляя ярость в иное русло — в то, что можно пережить…       Это напоминало их первый совместный гон.       Каждое соитие выглядело войной. Он не хотел подчиняться — Том требовал. Гарри сорвал голос: хрипел, кричал, пока не начал умолять остановиться; и Том прислушался. Начал отходить шаг за шагом. Медленно. А потом просто исчез, аппарировав.       Если бы не это, всё закончилось бы иначе. Гарри тогда пролежал полдня, не в силах двинуться. Всё болело: рёбра, спина, бёдра, башка — как будто его вывернули изнутри. Не считая того, что стало с его задницей.       Когда он наконец добрался до зеркала, стало только хуже: отражение вернуло ему видок жертвы нападения.       После этого целесообразно было не продолжать.       Но… всё продолжилось.       Потому что он или псих, или мазохист; потому что потом, когда думал о том, что они могли с Риддлом сотворить в той комнате, понимал, что, помимо страха, есть что-то ещё. Нужда, возбуждение… Желание. Необходимость снова пройтись по краю; снова ощутить. Снова — и снова.       Как сейчас.       Новое начало.       Такое же трудное, что посеяло каплю сомнений. Но лишь каплю. Все мысли разбежались, стоило Риддлу развернуть его, прижать ладони к скрипучей поверхности обломка стола и без малейших прелюдий войти. Смазка впиталась; саднило, и Гарри заскрежетал зубами, пытаясь хоть немного расслабиться.       Напрасно.       Том не дал ему даже пары секунд.       Прихватил кожу затылка и начал двигаться: глубоко и жёстко, словно Гарри был омегой. И, может, он действительно потёк — мысленно и от нехватки воздуха: сознание плыло, и всё вокруг плавилось.       Риддл явно себя не контролировал.       Он не понимал, что превратил комнату в пекло — воздух волнами дрожал от жара. Пот стекал по спине; руки соскальзывали с поверхности, и Гарри не мог удержаться, подаваясь вперёд каждый раз всё дальше, пока сломанная половина стола не зависла ровно и на ней его не распластали.       Абсолютный контроль над магией и ни капли над собой. Но Гарри ни о чём не жалел. Сам вновь распахнул врата ада, из которого, казалось бы, столько времени хотел сбежать.       Но выбраться нельзя.       Из этого лабиринта не было выхода: стоило ступить однажды, и ты уже потерян. Стоило понимать изначально: бессмысленно бегать от того, что стало частью тебя самого. А Том был внутри, под кожей, в крови — стал частью, без которой он не мог больше существовать. Каждый шаг на свободу оборачивался двумя назад. Два — на свет, десять — обратно к нему.       Свободы нет. Разве что в смерти, а Гарри не хотел ещё умирать.       Его перевернули. Том навалился, подхватив под поясницу и буквально сложив пополам. Губы сомкнулись на губах, язык прорвался внутрь — и Гарри начал давиться стонами. Сердце заходилось, пальцы скоблили ткань, затем — спину, проходясь по тем же неровным шероховатостям царапин. Не он один страдал во время их игр.       Шлепки слились, превратившись в один безостановочный звук, прервавшийся тяжёлым стоном Риддла и мычанием Гарри; мычанием, что стало громче и превратилось к протяжный рык: Том загнал в него узел, последними толчками повязав.       Боль и удовольствие. Боль от чрезмерного растяжения и удовольствие от правильного давления; секунда на размышления и секунда, что судорога прошила тело, тянущими спазмами концентрируясь в паху. Что, видимо, ощутил и Риддл. Глаза на мгновение закрылись, а рот, наоборот, приоткрылся. Послышался тяжёлый вздох, и Гарри выгнулся, чувствуя, как узел растягивает до предела края ануса, стоило Тому податься назад, и вновь давит — как только тот резко загнал член внутрь с громким шлепком.       Нога соскользнула, вторая — была подхвачена под колено и прижата к боку. Лоб соприкоснулся со лбом.       Глаза в глаза.       Гарри втянул смесь запахов, наполняя лёгкие, и Том будто бы сделал то же самое, тут же осклабившись. Взгляд сместился ниже — к груди Гарри, вдоль которой он провёл пальцем подбирая сгустки спермы, словно это было нечто удивительное.       Палец прислонился к губам, и Гарри раскрыл их, ощущая собственный вкус, а затем и вкус слюны Риддла: тот тут же целовал, прижимаясь торсом к торсу и даже слегка потираясь.       Если в жизни Гарри когда-то был верный путь, он давно с него сошёл. Может, виновата в том жажда удовольствия, может — врождённая импульсивность, а может, всё куда прозаичнее: так было суждено. Проще верить в предопределённость, чем признавать сделанный и не единожды выбор. Если судьба решила, что он должен сгинуть именно так — в этой зависимости, — кто он такой, чтобы сопротивляться?       И с каждой подобной мыслью руки сами сжимали Тома всё крепче, а его — Гарри. Казалось, рёбра вот-вот затрещат. Стон просочился на выдохе, и Том поймал его вместе с нижней губой, которую закусил и дёрнул. Привкус крови смешался с привкусом зелья и слюны. Гарри смаковал, перекатывая на языке, пока не ответил тем же: укусом. Плечо обожгло болью, после — удовольствием.       — Есть… — прошептал Гарри, сглотнув вязкую слюну.       Взамен получил очередной укус чуть ниже кадыка.       — …хочу, — добавил он, едва выдохнув.       Риддл мазнул языком по следу укуса и посмотрел на него исподлобья.       — Иначе я от тебя кусок откушу, — хрипло выдавил Гарри.       И не то чтобы соврал. Судя по выражению лица Тома, он сам был готов сделать то же самое.       — Мор, — низкий, чуть сипловатый голос отозвался мурашками.       — Чем Мор может…       — Ужин, — не дал ему договорить Риддл, — сюда. Быстро.       Эльф исчез, или Гарри не видел, загипнотизированный чужим взглядом.       Когда звук хлопка вернул его к реальности, всё уже закончилось: узел ослаб, Том медленно подался назад. В то же время раздался звон металла.       — Куда…       — На кровати поставь, — коротко велел Риддл, не отрывая взгляда от Гарри.       Гарри собирался присесть, ощущая липкость спермы между ягодиц и как та вытекает из него.       — Лежи.       И он будто снова оказался прибит к постели.       Вопрос, вспомнил ли Том всё, остался крутиться на языке: Гарри наблюдал за тем, как Риддл снимает крышку с подноса. Воздух наполнился запахом мяса и специй. Мяса, кусок которого Том подцепил и положил Гарри на живот, слегка обжигая.       Во рту собралась слюна, которую с трудом удалось сглотнуть.       «Что» просочилось едва слышным вздохом.       — Не двигайся, — послышалось отчётливо в ответ.       Дыхание спёрло.       Риддл держал нож в руке и, похоже, собирался разрезать бифштекс прямо на нём. На мягком… на скользком, чёрт возьми, от спермы!       — Не… не выйдет, — поспешно произнёс Гарри.       Что Том проигнорировал. Вилка вошла в кусок, Гарри ощутил давление, а затем и нож дотронулся до края и вошёл в него, словно в масло.       Зачарованный…       И опасный.       Если можно забыть, как дышать, Гарри только что это сделал. Страха не было, было… волнение? Непонятная щекотка, поселившаяся то в желудке, то перетекающая в пах, то застывающая и вовсе в груди. Нечто порхающее. Даже мечущееся.       Ожидание пореза переросло в дрожь; Гарри содрогнулся, когда Риддл отделил кусок, не сильно надавив остриём на кожу. Кровь смешалась со спермой, выступив каплями, и Том собрал её, в следующий момент отправляя кусок в рот.       Челюсти задвигались, когда он начал активно пережёвывать.       Затем процесс повторился.       Гарри же не то чтобы боялся пошевелиться — он не хотел этого делать, наблюдая, как Риддл ест, используя его в качестве приправы… или соуса. На животе начала алеть сетка царапин, повторяющих движение ножа.       — Жалеешь?       Вопрос был задан настолько глухо, что Гарри не сразу понял, что у него спрашивают.       — Жалею?       — Всё хуже или лучше, чем ты фантазировал? — уточнил Риддл.       А вот и ответ на недавний вопрос.       Гарри подавился смешком. Весьма не вовремя. Нож вспорол кожу глубже, и он зашипел. А следом застонал, когда Том накрыл рану ртом. Горячий язык прижался к порезу, который начало щипать — из-за соли.       — Я… теперь более чем уверен, что это не фантазии, — прошептал Гарри, запуская руку в чуть влажные волосы Тома.       Тот же, слизав кровь, подхватил последний кусок мяса, подняв голову и глядя на него.       Губы были перепачканы в крови       — Удивительно, — лишь односложно выдал тот.       — Что?..       — Что ты ещё не попытался аппарировать.       — А разве должен? Хочу понять, что ты с собой сделал.       Из-под пелены желания всколыхнулось знакомый Гарри интерес. Любопытство даже.       — И что, по-твоему, я мог с собой сделать? — спросил Том и вновь припал губами к порезу.       Крови стало меньше — в теле было столько укрепляющего раствора, что царапины затягивались на глазах.       Гарри не сразу нашёлся с ответом, а когда сформулировал, сердце вновь заколотилось как бешеное, его бросило в жар, и член налился тяжестью. Снова, чёрт возьми, железно стояло.       Видимо, передышка закончилась и один голод превратился в другой.       — Я ведь говорил, — поёрзал Гарри.       — Не припомню…       — Что-то не так с твоей памятью, — сказал он и задохнулся.       Проникновение пальцев застало врасплох. А вместе с этим и странная мысль: были схожести, верно, но были и различия.       Например, сейчас…       Этот момент напоминал все их прежние ночи в безымянных мотелях, но что-то ощущалось иначе. Пауза была другой, взгляд — тоже.       Сомнения — они словно навечно поселились внутри.       Если всё дело в памяти… стоит ли вообще пытаться её вернуть?       Гарри опустил взгляд и шумно выдохнул, замечая, что выражение лица Тома начало меняться. Словно терпение улетучивалось по мере того, как он загонял пальцы внутрь. Дыхание Гарри утяжелялось, и запах феромона вновь уплотнялся.        Не прошло и пары секунд, как поднос вместе с его так и не съеденным ужином зазвенел, свалившись с края постели, сам Том подался назад, вставая, и утащил Гарри за лодыжку.       Под лопатками скомкалась простыня; внутри всё замерло в ожидании того, что будет дальше. А дальше его заставили встать и тут же повернули к себе спиной. Гарри знал — слишком хорошо знал — чего хотел Том. И если он угадает, если сделает то, чего от него ждут, — сомнения рассеются. Он согнулся пополам — и почти сразу почувствовал, как пальцы Тома перехватывают запястья, сцепляя их за спиной на уровне поясницы.       Довольная улыбка стёрлась, но удовлетворение никуда не делось.       Гарри дёрнулся, чувствуя, как дрожат колени — он весь дрожал, покрываясь новым слоем испарины. Теперь ей было не во что впитываться.       И вот оно снова — медленное проникновение, разведённые в сторону ягодицы… наблюдение за тем, как член скользит, погружаясь внутрь и выходя по головку, а затем сжатие и давление, которое в этой позе было ощутимо особенно остро. Губы раскрылись в немом стоне, всего была дана секунда на передышку, сделан вдох и выдох, а затем запястья до боли стиснули и Том сорвался, управляя им с помощью заведённых назад рук, за которые тянул, заставляя насаживаться на себя.       И дело было не только в том, что эта поза была доминирующей, но и в…       — Спина… — послышался шепоток настолько тихий, что, казалось, Гарри послышалось.       Том говорил, что ему нравится видеть её изгибы, переходы мышц… плечи — их ширину. Талию. Как сходятся лопатки, как выпирают позвонки. Каждую…       — …выемку, — вновь раздался утробный рык.       Гарри хотел было обернуться, но рисковал закончить с вывихом; вместо этого уткнулся лицом в простыню, сжав её зубами и мыча через раз: Риддл стал загонять член с оттяжкой, и чувства смешались.       Ощущения были странные, почти невыносимые — Гарри впервые не мог их разобрать. Это была и слабость мышц, и лёгкая ноющая боль, вместе с этим росло и удовольствие — тёплое и настойчивое, — переливающееся через тело волнами жара и озноба. Зуд под кожей, щекотка где-то в глубине, тяжесть, оседающая в животе с каждым толчком — всё смешалось в одно непрерывное чувство, точно он был на грани оргазма, но не мог никак кончить…       Хотелось выдернуть руки и дрочить себе — помочь избавиться от этого подвешенного состояния. Но запястья стиснули, словно Том понимал его намерения и отпускать не собирался. А Гарри уже был готов упасть на кровать, чтоб тереться членом о простыни.       — Том… — выдохнул он со стоном.       Возглас был оставлен без ответа.       Гарри покачнулся вперёд, прогнулся и сам с оттяжкой насадился на член. Раздался тяжёлый выдох, и Том потянул его за руки, заставляя выпрямиться. Руки освободились, и Гарри выдохнул с каким-то почти благодарным облегчением. Ладонь Риддла легла ему на бедро, а вторая — обвилась вокруг груди, что его мало волновало: главное — унять то, что разъедало изнутри. Зуд? Неудовлетворение? Чрезмерное удовольствие? Боль? Может, и боль… Он уже не различал границ между ними: всё тело отзывалось сразу на всё, будто нервы оголились, и даже дыхание Тома на коже казалось прикосновением, а любое прикосновение — ударом током.       Что…       Очередной укус пронзил болью затылок.       Секунда — от утробного шипения заложило уши; другая — клыки вонзились, пробивая кожу; третья — боль парализовала, и Гарри захрипел; четвёртая — жжение усилилось… И не только. Боль, удовольствие, страх, желание — всё возросло в десятки раз, будто кто-то взял и выкрутил регулятор чувств до упора.       Гарри окаменел снаружи, а внутри — превратился в сплошную какофонию; сознание дрогнуло и вспыхнуло белым. Гарри резко выгнулся, ощущая, как что-то расплетается внутри, заполняя его до предела — до невыносимости. Смутная мысль, что влага на руке, которой он успех обхватить себя, — сперма, как появилась, так и пропала.       Слишком шумно… много.       Мычание превратилось в стон, а стон во всхлипы, когда Том отпустил его загривок… отпустил после того, как клыки глубоко вошли в кожу, пробивая железу и оставляя метку.       Перед глазами всё замерцало — свет распался на осколки. Гарри показалось, что он медленно падает, а темнота подхватывает его, принимая в свои объятья… опуская на мягкую постель.       И снова дежавю, чёрт бы его побрал.