Chimera

      — Дорогой… ну сколько можно? — послышался до боли знакомый смех.       Гарри кто-то тряхнул за плечо.       — Просыпайся.       В нос ударил сладковатый аромат — слива, кокос… что-то приторно-домашнее.       — Уже за полдень, Гарри, — прошептали ему на ухо и вновь тряхнули. — Не заставляй меня прибегать к радикальным мерам.       Он лишь перекатился на другой бок и отмахнулся.       Жутко хотелось спать — давно так не хотелось, как сейчас. Глаза слипались, в голове стоял густой туман, мысли разбредались.       Сон… Такой хороший сон ему снился — о чём он был?       — Доигрался, — недовольно буркнули над ухом.       И Гарри тут же вздрогнул, вскочив: на него будто ушат ледяной воды вылили. Осоловело моргая, он мотал головой из стороны в сторону, пока не сфокусировал взгляд на… Джинни.       На её лице застыло злорадство вперемешку с весельем.       — Сам напросился, — расплылась в улыбке она.       — Ты… — голос предательски дрогнул.       Гарри едва не задохнулся, обежав взглядом спальню. Его спальню… и Джинни — на ней он замер взглядом.       — Джинни?       — М? — она придвинулась ближе.       Взгляд опустился; заскользил по постели, и Гарри уставился на свои руки. Сжал и разжал кулаки, а затем с размаху заехал себе по лицу. Хлёсткий звук пощёчины раздался в одно время с обжигающей кожу болью.       Не может быть…       Он поднял взгляд на Джинни и дал себе новую оплеуху.       — Я, конечно, сама собиралась тебя отхлестать, — весело заметила Джинни. — Уже полчаса пытаюсь тебя разбудить. Что тебе снилось, а?       Он поднял руку вновь, но она успела поймать запястье и мягко коснулась губами тыльной стороны ладони. Джиневра улыбнулась.       — Ты улыбался во сне, — сказала почти шепотом. — Даже жалко было будить. Но у нас столько дел сегодня…       — Дел?.. — эхом переспросил Гарри.       Сердце глухо стучало; по коже пробежался холодок, следом — мурашки. Он поёжился, желая укутаться в одеяло и спрятаться.       — Сейчас выпьешь кофе и придёшь в себя, — бодро произнесла она, уже вставая. — Давай, дорогой. Жду тебя.       Её шаги стихли за дверью; Гарри смотрел невидящим взглядом на дверь, боясь пошевелиться… боясь сделать лишний вздох.       Это не могло быть реальностью… не могло.       Не снова, чёрт побери!       Но грохот чашек, ворвавшийся аромат кофе и боль от пощёчин твердили об обратном: это была самая что ни на есть настоящая реальность. Слишком яркая — хотелось глаза зажмурить. Неправильная реальность, которую он только что исправил… Исправил ведь?       Том был с ним. Гон — они провели его вместе? Гарри помнил с каждой секундой всё более отчётливо.       Он вскочил с постели, едва не запутавшись в одеяле как в силках. Пол под ногами качнулся. Гарри влетел в ванную, схватился за раковину и уставился в зеркало. Сам не понимал, что ожидал увидеть: укусы? кровоподтёки? следы рук? То, что невозможно было бы объяснить Джинни? То, что объясняло бы всё?       Ничего.       Внутри что-то хрустнуло, и вырвался смешок. Один, другой, третий — Гарри надрывался смехом; он давился им, пока грудная клетка не сжалась, пока не перестало хватать воздуха — хватал ртом пустоту, словно тонущий.       Что это, если непрекращающийся кошмар, от которого он не может никак проснуться?       Почему?..       Гарри резко плеснул в лицо ледяной водой. Ещё. И ещё. Делал это, пока волосы не прилипли к вискам, а кожа не стала болезненно красной. Он тёр её так, будто мог стереть неправильную реальность.       Взгляд упал на плитку — к ней он и бросился…       Если только там что-нибудь найдётся, он сможет… Сможет что?       Рука шарила по пустой нише в поисках эликсира, да хоть алкоголя — что-нибудь должно быть на этот раз.       Ничего…       Пусто.       Совершенно пусто.       Плитка выскользнула из пальцев — Гарри даже не попытался вставить её обратно. Сел на край ванны, уставившись на свои руки. На костяшки пальцев… ногти. И память подкидывала ему совсем свежие воспоминания, как руки сминали разгорячённую кожу, скользкую от пота, как стискивали простыни, натягивая их до треска ткани, как цеплялись, царапали, хватали… Он снова принадлежал ему. Снова… И снова построенная жизнь растаяла, как предрассветный туман.       Как это вписать? Во что это вписать? Джинни… была ли она беременна? Был ли это его ребёнок? Был ли у неё роман? Был ли у него роман? Что правда, а что — выдумка? Как… как ему понять, спит ли он всё ещё или уже проснулся?       Гарри резко тряхнул головой и поднял взгляд на зеркало.       Оно стало мутным — всё зеркало забрызгал водой, пока плескался.       Вдох дался с трудом — будто грудь стянули ремнём, — когда он встал.       Нет. Это определённо не сон. И не временная петля… Может, пора признать очевидное: безумие? Не телесное — умственное? Что он сломан не снаружи, а внутри?       — Гарри, — раздался звонкий голос откуда-то из кухни. — Если ты снова уснул, то…       Он не слушал, что она там говорила дальше. Ладони сами накрыли уши, голова мотнулась из стороны в сторону; зубы скрипели, пальцы дрожали. Внутри что-то сжималось до тошноты — и та накатила. Он резко развернулся к унитазу, согнулся пополам, и его вырвало.       Желчь. Одна сплошная желчь…       Когда он выполз из ванной, еле переставляя ноги, то увидел пролетевшую мимо Джинни:       — Напомнить тебе, который час и сколько у нас дел? — она, не глядя на него, рылась в шкафу.       — Не… надо.       На него тут же обернулись, держа мантию в руках. Та самая, в которой он, кажется, был на дне открытых дверей. Или… не был? Или был? Какое сегодня число?       — Сконы тоже не помешают, — заметила Джинни и вновь принялась рыться в шкафу. — Я же предупреждала: ляг пораньше. А ты всё: «сейчас-сейчас, ещё страничку»…       — Ты беременна? — перебил он.       — М? — она вновь обернулась.       И рассмеялась непонятным для Гарри смехом.       — Даже не знаю, дорогой. Это намёк?       — Намёк? — эхом переспросил Гарри.       Значит, нет?       А если нет, то что всё это вокруг?       — Господи, какой ты сегодня заторможенный, — всплеснула она руками, и в него полетела мантия. — Одевайся, и завтракать.       Гарри сомневался, что в него хоть что-нибудь влезет.       — Я… не хочу, — выдавил он.       — А я не хочу никуда идти, но придётся, — парировала она с прежней лёгкостью. — День рождения же.       Чей, чёрт побери, день рождения?       Он даже спросить толком ничего не успел, как Джинни уже бросила на постель брюки с рубашкой — для него, очевидно — и упорхнула из комнаты, вновь загремев посудой.       Гарри опустился на кровать, невидящим взглядом смотря на одежду.       Надо одеваться. Да.       Но ради чего? Какой смысл в этой возне? Что ему делать? Снова рвануть в школу? Снова искать Риддла, снова нести для того околесицу про то, что они состоят восемь лет в отношениях… тот просто забыл? А забыл ли? Может, это Гарри всё это время помнил то, чего не было? Выдумал всё… всё-всё выдумал. Выдумал, чёрт бы его побрал!       Почему точкой отсчёта всегда оказывается Джинни? Почему каждый раз — она?       Гарри сжался. Желудок свело так резко, что его чуть не вывернуло — новый позыв, который он затолкал поглубже.       Одни сплошные вопросы, а ответов просто нет. И, кажется, не будет. Потому что не существует такого ответа, который смог бы объяснить всё это, кроме одного: его пора запирать в палате с мягкими стенами. Только Джинни об этом ещё не знает. Но скоро узнает… Жить так он не может; не может снова пытаться вскарабкаться на эту стену; снова жить надеждой, что это вина его непрошенных мыслей или же какая-то изощрённая постановка Тома; что это всё… всё имеет объяснение. Нет. Объяснения нет. Не было. А он-то думал, что наконец прозрел.       Гарри шумно выдохнул и замер, буравя стену взглядом. Просидел он, наверное, минут пять, пока внимание не привлекло уханье совы из гостиной и довольный голос Джинни:       — Очаровательно, правда?       С кем она говорит? С совой, что ли?       Пришлось заставить себя подняться. Пальцы дрожали, когда он натягивал рубашку.       План был прост: кофе, а затем прямиком в больницу. Сириусу можно будет прямо оттуда весточку отправить, и бумаги о разводе подписать. Снова. Как и заявление об увольнении.       Гарри надеялся, что в больнице его чем-нибудь напоят и он просто провалится в сон. В тот, где можно остаться.       Лучше так, чем каждый раз забегать всё дальше по этому нескончаемому лабиринту. У него нет сил на очередной забег ещё и потому, что нет уверенности, что тот не закончится в таком же тупике.       Сколько ещё хватит сил начинать гонку, в которой финиш всегда оборачивается стартом?       Накидывать мантию он не стал — вышел так. Вновь повёл носом, ощущая пряный аромат сдобы и крепкого кофе: такого, какой он любил.       — Папа! — внезапно врезалось в него что-то тёплое и быстрое.       Гарри опустил взгляд на растрёпанного мальчика, что смотрел на него зелёными глазами.       Такими же, как у него…       Как…       Гарри застыл.       В груди всё сжалось. Воздуха стало не хватать — будто лёгкие сдавили металлическими тисками.       — Я думал, ты вообще не проснёшься! — возмутился ребёнок, вскинув голову и глядя прямо на него. — Ты спал как медведь! — Он просиял и подпрыгнул на месте: — Ты ведь приготовил мне подарок? Приготовил? Ну скажи да!       Гарри не знал даже его имени.       — Джеймс, не канючь, — выглянула Джинни.       — Ма-а-а! — обиженно протянул мальчик и развернулся к ней.       Ни жив ни мёртв — таким было состояние Гарри. Ноги стали ватными. Желудок вновь пронзило спазмом. А когда маленькие ладошки выпустили его рубашку — его едва не вывернуло снова.       — Иди на место, — приказала она ребёнку. А потом, даже не меняя тона, обратилась к нему: — И ты, Гарри, тоже.       Гарри едва дышал.       — Я… сейчас, — прохрипел и бегом кинулся в туалет.       И только там — склонившись над унитазом, слив в него очередную порцию желчи, — он поднял руку и коснулся затылка.       Метка… Она должна быть. Она просто обязана быть там. Пальцы нащупали неровность — тонкий рельеф кожи, — и облегчение обрушилось такой волной, что из груди вырвался приглушённый стон. Гарри осел на холодный кафель, ухватившись за край унитаза, чтобы не завалиться в сторону. Тогда и заметил Джиневру.       — Так и знала, что мясной пирог испортился… Дорогой, — она склонилась над ним, тревожно вглядываясь, — чего не сказал, что тебе нехорошо?       Гарри хотелось рассмеяться в ответ.       — У нас оставалось зелье… Подожди, сейчас, — и она исчезла так же стремительно, как появилась.       А пока её не было, Гарри вернулся мыслями к… ребёнку. Джинни не была беременна — она уже родила. У него был сын… Сколько ему? Семь? Больше? Сколько лет он пропустил, будучи пленником своего разума? Как много изменилось за его спиной? Как много… Они ведь разводились, ребёнка больше не было… Или был? Был ли?       Гарри не мог сделать вдох, а потому и выдохнуть тоже не мог.       Грудная клетка будто схлопнулась. Воздух вяз, как сироп, и не проходил — он захлебнулся собственной слюной, хватая ртом пустоту.       — Да что ж такое, — Джинни вбежала обратно, падая перед ним на колени. — Вот, держи, — она поднесла к его губам флакон, мягко придерживая затылок. — Всегда знала, что мужчины — большие дети. Ну не паникуй ты так… это просто отравление, Гарри.       Ласковая улыбка, нежные руки, лёгкий аромат…       Метка. У него есть метка — и это ниточка. Связующее звено.       — Это не смертельно, слышишь? — рассмеялась она тихо. — Сейчас станет легче.       Гарри хлебнул. Сделал пару глотков, ощущая травянистый вкус на кончике языка; не очень приятный, но малость отрезвляющий.       — Метка… — просипел он, стоило ей отнять флакон.       — М? — Джинни легко провела ладонью по его плечу, затем скользнула пальцами к затылку. — А что с ней?       — Чья…       — Гарри, ну что за глупости? Моя, конечно. — В тот же миг в её руке возник стакан воды. — Попей.       Её?..       Её.       Этого просто не могло быть.       Он резко подался вперёд, коснувшись её затылка — и под пальцами ощутил такую же неровную, шероховатую полоску кожи.       — У тебя, по-моему, сильная интоксикация, — нахмурилась Джинни.       Только сейчас он заметил, что из-за его рывка стакан выскользнул из её пальцев и опрокинулся, а вода разлилась. Не разбился разве что — из-за коврика.       — Ты можешь подняться? — спросила она, вставая сама.       Гарри же уставился на ворсистую промокшую ткань.       — Гарри?..       — Да, — выдохнул он еле слышно.       Мысли стали разбегаться; словно на разум вновь находила пелена. Он сперва поднялся на колени, потом выпрямился и ощутил, как её руки уверенно подхватывают его под локоть.       — Мамочка… — в дверном проёме показалась взъерошенная голова ребёнка. — Что с папой?       — Ничего страшного, Джеймс, — так же буднично отозвалась Джинни. — Папе сегодня нехорошо. И торт точно не поможет — он будет лежать и отдыхать.       На Гарри уставились огромные блестящие глаза.       — Тогда и мне не нужен праздник, — протянул мальчик.       А Гарри больше не мог на него ни смотреть, ни слушать. И не слушал, пока они с Джинни обменивались фразами. Его цель была проста: дойти до кровати, спрятаться, переждать, уснуть и проснуться там, в той реальности, где всё было…       — Директор… школы, — выдавил Гарри со сбитым дыханием. — Что ты знаешь?       Вопрос явно её озадачил.       — В каком смысле — что знаю?..       — Что с ним? — с нажимом уточнил он.       Они дошли до спальни, и Гарри просто рухнул на постель — ноги перестали держать.       — Да вроде всё нормально, — протянула она, внимательно глядя на него. — Если только ты чего-нибудь не утаил…       Казалось, она говорит о здоровье.       — С чего вдруг такие вопросы?       Гарри сглотнул; глаза заслезились, и он резко отвернулся.       — Что ты вообще о нём знаешь? — голос звучал глухо.       — То же, что и ты, Гарри, — кажется, она присела рядом. — У него же недавно второй сын родился, ты ж сам рассказывал.       Ком в горле стал каменным.       «Разве не отлично всё сложилось? — эхом звучало в мыслях. — Каждый заведёт семью, — набатом отдавало в ушах. — Полноценную…»       Гарри потянул за край одеяла, укрываясь им.       — Дорогой… — на плечо легла тёплая ладонь. — Что с тобой? Может, позвать целителя?        — Мамочка… папе очень-очень плохо?.. — снова раздался звонкий детский голос.       Похоже, мальчик вот-вот расплачется.       Гарри зажал ладонями уши и зажмурился.       Всё это… всё это ошибка. Не кошмар, не петля, не исполненное желание — это ошибка. Его жизнь — самая настоящая ошибка.       — Сейчас полегчает, — звучало будто из-под толщи воды.       Матрас заметно прогнулся рядом.       Создалось впечатление, что его обняли поверх одеяла.       — Папа, не болей… — прошептал ребёнок совсем рядом.       Из Гарри вырвался странный звук: то ли смешок, то ли всхлип, то ли просто судорожный выдох. Его мелко трясло: внутренности будто вибрировали, не подчиняясь.       — Джеймс, иди доешь завтрак. Папе нужно отдохнуть.       Нет, не нужно… Отдых ничем Гарри не поможет. Ничто не поможет. Но вес детских рук исчез. Осталось лишь медленное, почти осторожное поглаживание по спине — точно кто-то пытался его успокоить.       Дыхание замедлилось, и он перевернулся, зарываясь лицом в подушку, пахнущую навязчивым кокосом — запах мгновенно вызвал новый приступ тошноты.       — Когда мы… обменялись метками? —спросил он, не высовываясь из-под одеяла.       Воздух накалялся.       — Я могла бы возмутиться, Гарри, — тихо ответила она, — но знаю: тебя иногда накрывало в этот день. Всё-таки годовщина… Хотя давно уже такого не было.       Годовщина могла быть только одна.       Смерти его родителей.       Значит, это не изменилось и, значит, его сын родился в этот день.       — А метки мы поставили после рождения Джеймса, — добавила она, и по голосу казалось, что улыбается.       Гарри же сильнее сжимал кулаки.       — А сколько старшему сыну Т… директора? — выдавил он.       Джинни будто бы фыркнула.       — Это что, какой-то тест? Проверка, насколько у меня хорошая память?       — Ответь…       Пульс замедлился.       — На год младше Джеймса, Гарри. На что ещё мне ответить? Сколько детишек у Хагрида? Мне кажется, он и сам не знает.       И у Хагрида дети…       — Сколько Джеймсу лет? — спросил Гарри и разу понял, что зря.       — Да что с тобой сегодня?! — вспыхнула она.       Её раздражение было таким знакомым и родным, что Гарри даже оторопел.       — Я… всё плывёт, — выдохнул он, понимая, что нет смысла оправдываться, потому ни в чём больше нет смысла.       — Не смей только при нём сморозить такую чушь, — предупредила Джинни.       Ребёнку, может, лет семь. Или восемь… Выходит, сыну Риддла или шесть, или семь.       И чей же он? Точнее, они… Его дети от кого? Грёбаного Беллатрикса?       У Гарри аж скулы свело, стоило подумать.       Эмоция добавилась в и без того наспех заваренную кашу внутри.       — Поспи часик и выходи, — со вздохом сказала Джинни. — Всё должно пройти.       Половицы заскрипели — так он и понял, что она ушла. Лишь тогда сдёрнул с себя одеяло и перевернулся на спину, уставившись в потолок.       Надо только закрыть глаза и всё; закрыть их и, возможно, когда он их откроёт, снова окажется там…       Так он, кажется, думал и в прошлый раз.       Дверь тихо скрипнула. Гарри дёрнулся и перевёл взгляд — в проёме стоял мальчик.       — Ты не спишь? — шёпотом спросил он и, не дождавшись ответа, юркнул внутрь, быстро прикрыв за собой дверь.       Гарри смотрел на него и ничего не чувствовал. Абсолютно. Кроме страха и злости — это да; это он чувствовал каждой фиброй души. Но не по отношению к ребёнку, который был для него незнакомцем, а по отношению к себе.       — Знаешь, что я загадал в подарок? — спросил тот тем временем, запрыгивая на кровать.       — Нет, — глухо ответил Гарри.       — Ну как нет… Я же говорил, пап. Я хочу братика, — широко улыбнулся он.       Гарри вновь скрутило — волна тошноты подступила мгновенно; он сглотнул, давясь этим комом.       — Мамочка сказала, что она не может одна выбрать мне братика — это надо вдвоём делать, — продолжал бубнить ребёнок, ничего не замечая. — Ты ведь обещал…       — Пожалуйста, — Гарри сжал и разжал кулаки, — Джеймс… — имя далось с усилием. — Дай мне… мне нехорошо. Прошу — иди поиграй во что-нибудь.       Он отвернулся, надеясь, что ребёнок уйдёт, но услышал лишь громкое обиженное сопение. Обернувшись, он встретился с Джеймсом взглядом.       Что ему от него нужно?.. Вот что?       — Джеймс… — раздался спасительный зов, и в комнату заглянула Джиневра.       Её взгляд тут же из настороженного стал недовольным:       — Иди сюда!       — Хочу с папой полежать, — тоскливо протянул мальчик. — Я не буду мешать, правда-пра-а-авда!       — Джеймс Сириус Поттер, живо сюда! — строго окликнула Джинни.       И тот сразу по-детски неуклюже вскочил с постели, посмотрев влажными глазами, и исчез за дверью.       Гарри перевёл дыхание.       Радоваться было нечему: нужно немедленно уходить. Куда угодно, только прочь отсюда, из этой липкой реальности, которая сжимается удавкой вокруг горла, не давая вдохнуть. Потому что последний раз они с Джинни разводились, и больше речи никакой не шло ни о каком ребёнке; в последний раз Гарри планировал разобраться по скорому с судействами — с одним, впрочем, разобраться помогла сама Джиневра — и сбежать. После того, как совершит непростительное в отношении Риддла: поставит на нём метку.       — Даже не думай об этом, — как-то сказал тот.       — Почему? — лениво спросил Гарри, затягиваясь и глядя в окно, где по стеклу медленно ползла морось. — Что в ней такого ужасного?       Пару недель и сойдёт. Но эту пару недель Том будет принадлежать ему. По крайней мере, визуально. И по ощущениям тоже: видеть след своих зубов — Гарри мечтал о таком. И не просто где-то на плече, как иногда, а именно там — напротив желёз.       В тот же момент пальцы сжались вокруг горла, аромат сгустился, и Риддл навис над ним, всматриваясь.       — Даже. Не. Думай, — повторил он, чеканя каждое слово.       Во взгляде затаилось нечто такое, отчего у Гарри волосы на затылке зашевелились. Вся его суть взбунтовалась и заскулила: в страхе. И не только в страхе. Всегда параллельно шёл вызов. Чёртов азарт… Острое возбуждение. Всегда.       И Гарри планировал так поступить, осознавая, что это будет лучшим доводом. Возможно, последним; тем, что сорвёт с Тома любые чары, любые маски. Метка приведёт его в бешенство, и Гарри намеревался быть далеко — достаточно далеко, чтобы переждать удар и позлорадствовать, пока тот не успокоится.       А теперь?       Гарри дотронулся до шеи, нащупав неровности. Словно под кожу вогнали занозу, и он не мог ни вынуть её, ни рассмотреть, ни даже толком понять, где она начинается и где заканчивается. Можно только водить пальцами по поверхности, загоняя глубже, и терпеть боль.       Это было невыносимо: чувствовать себя пленником своего же сознания. И невыносимее было осознавать, что точка отсчёта изменилась. Когда он вернётся в школу, каким обнаружит Риддла? Наверное, в его волосах будет больше седины, а в уголках глаз — мимических морщин… А может, он и вовсе не изменится, но смотреть на него будет иначе: как на преподавателя? сотрудника? альфу? Взгляд будет потрошить его осознанием, что ничего нельзя сделать; ничего откатить назад. Да и нет этого «назад».       Гарри провёл рукой по лицу; пальцы задержались на веках. Он надавил — до вспышек света — и отпустил, пытаясь сфокусироваться, хотя мир поплыл ещё сильнее.       Ничто в происходящем не поддавалось логике, и это делало Гарри нестабильным. Опасным, возможно… и для Джинни, и для ребёнка. Он не понимал, на что способен сейчас: потому что единственное желание пульсировало в висках — сорваться с места и уехать. Сбежать, как он и собирался раньше.       Но теперь это не имело смысла — не при новых обстоятельствах.       Нельзя было назвать это бегом от Риддла — не тем сладко-безумным «пусть найдёт», с которого когда-то начиналась каждая их охота, где быть добычей казалось логичным продолжением. Ситуация стала бегом от жизни, которую ему подсунули: другой, перекрученной, неправильной; не такой, какой он её помнил; не такой, какой надо. Этот побег ничего более не изменит, потому что его разум продолжит крошиться и рассыпаться. Мысли всё равно будут возвращаться к теперь уже наглухо закрытой двери… Как далеко бы он ни убежал, покоя это не принесёт: он лишь останется наедине с сожалениями и собственным безумием.       Решение было лишь одно.       Он увидел его так же ярко, как отрицал раньше: и когда Джинни настаивала, что ему нужна помощь, и когда Риддл говорил, что знает специалиста — Гарри был уверен, что это всё бред, над которым он выше. Тогда Гарри верил, что всё это — не про него, что он держится и стоит твёрдо; что достаточно шаг за шагом пробиваться вперёд, и знакомая тропинка сама проступит из-под рыхлого слоя снега. Только теперь он стоял в самой гуще метели. Не было ничего вокруг кроме снега — белая стена, — и знакомых троп больше не найти.       Гарри коснулся губ, сминая их пальцами. Затем сел, ощущая тяжесть каждой клеткой тела. Встал, прошёлся по комнате и выглянул, дыша через раз.       Это именно оно: верное решение.       Может… может, его удастся собрать заново. Может, починят, и тогда Гарри увидит, что жил в иллюзиях. И если всё именно так, как жить дальше? Как жить без них? Без Тома?       — Гарри? — голос прорезал туман, и в конце коридора появилась Джинни. Она, настороженная, подошла ближе.       — Мне… нужно в больницу, — прошелестел он.       — Тебе хуже? — ладонь легла на лоб.       — Нет… не так, — покачал он головой, убирая руку от лица. — Мне плохо.       Признание далось с трудом, а следующее вылетело со скоростью пробки:       — Я так не хочу.       Брови Джинни сошлись на переносице.       — Как «так»?..       Он нервно облизал пересохшие и будто потрескавшиеся губы; взгляд метнулся в конец коридора — лишь бы мальчик не услышал, лишь бы сидел где-то там, в своей комнате. И только после этого Гарри выдохнул:       — С тобой… с ребёнком — я не хочу. Я вас не знаю. Я… безумец, разве ты не видишь?       И Гарри нервно рассмеялся.       — Не поняла…       — Ш-ш-ш, — перебил он её и приложил палец к губам, чувствуя, как широкая улыбка сковывает мышцы лица.       Уголки губ аж болели от того, как натянуты были.       — Я сейчас… в больницу, Джинни, — заключил он, опуская руку. — И вряд ли вернусь.       И направился к камину, уже у чаши поняв, что всё это время его душил смех. Или не смех — слёзы.       Да… слёзы.       Хотя, может, всё-таки смех?