Chimera

      — Избавьте меня от этого.       — Мистер Поттер, я настаиваю…       — А я, кажется, предельно ясно изъяснился!       Янус Тики — заметно более седой, чем Гарри его помнил — замер у стены, сложив руки за спиной, будто опасался любым лишним движением нарушить хрупкое равновесие.       — По моим скромным оценкам, — до тошноты вкрадчиво начал целитель, — мы имеем дело с повышенной тревожностью и выраженным стрессом, но не более. Я не вижу никаких объективных причин для…        — Я отлично знаю, что со мной происходит, — перебил Гарри. Вероятно, в сотый раз. — Или что, в Мунго перевелись приличные диагнозы? Ну, напишите: «избыток богатой фантазии». Вам же так будет проще?       Тики выдавил улыбку — из тех, что приберегают для безнадёжных идиотов.       — Лишь хочу сказать, Гарри, что ваши страхи беспочвенны: вы не опасны ни для себя, ни для окружающих.       Гарри потёр переносицу, и дужка очков привычно вдавилась в кожу.       — Разве мало того, сколько я плачу за палату? Я останусь здесь.       Тики тяжело вздохнул.       — Хотя бы встретитесь с семьёй.       Это был уже третий раз за неделю, когда целитель пытался выпихнуть его за порог, убеждая, что он здоров; или достаточно дееспособен, чтобы имитировать жизнь вне четырёх стен палаты. У Гарри на этот счёт имелось своё и весьма аргументированное мнение: он окончательно и бесповоротно свихнулся.       И Тики прекрасно знал подоплёку: Гарри вывалил на него всё, после чего был проверен на всевозможные чары и проклятия на пятом этаже. Здесь же его и поселили: в одиночной палате подле других больных, чей рассудок был утрачен из-за порчи или неправильно наложенных чар. Ну или подле прочих недугов природного происхождения.        Тем не менее Гарри был уверен, что это никакая не депрессия и уж точно не реакция на стресс, но Тики стоял на своём: никакой шизофрении. Они беседовали часами. Столько Гарри не говорил уже давно и столь открыто — тоже. С одной стороны, целитель пускался в пространные рассуждения о том, что клиническая картина индивидуальна, что универсальных стадий не существует, с другой — вот незадача — утверждал, что предпосылки не сходятся. Линия развития, видите ли, подкачала. Тем более, мол, психи на стадии бредовых идей не сомневаются в своей нормальности — они отрицают заболевание. Гарри же делает с точностью до наоборот: он подвергает каждый шаг критике и приходит к логическим выводам. Для Тики это служило неоспоримым доказательством сохранности рассудка, для Гарри — высшей формой издевательства: по его мнению, всё, что он видел и пережил, как раз и было настоящим…       — Видите ли, Гарри, будь вы действительно больны, я бы не смог вас переубедить. Сейчас бы вы не о госпитализации просили, а стояли перед мистером Риддлом и с пеной у рта доказывали свою правоту, — спокойно заметил Тики.       — Разве вы не слышали? Я так уже делал!       И, чёрт бы всё побрал, почти убедил Риддла; что куда страшнее, убедил даже самого себя, что это Том всё провернул: перекроил мир, а потом милосердно подтёр память и себе, и остальным.       — Но ведь это тоже часть вашей иллюзии, — мягко подчеркнул целитель. — Сейчас вы осознаёте бесполезность этих действий. Вы понимаете, что всё это — нереально. Ваш разум работает верно, Гарри, и именно поэтому…       — Это не так! Работай он правильно, я… Вы хоть понимаете, что я не помню, как обменялся с Джинни метками? Не помню, как родился мой сын, как он рос… Я ничего не помню из того, что происходило почти девять лет! Как мой разум может быть в порядке?!       — Успокойтесь. Подобные провалы в памяти часто сопровождаются конфабуляциями — вымышленными воспоминаниями, Гарри. Ваш мозг просто пытается заполнить пустоту, соткать полотно из того, что есть под рукой. Мы исключили проклятия и чары. Значит, причины куда прозаичнее: интоксикация или, возможно, дегенеративные изменения. Мы продолжим обследование, однако ваша супруга упоминала, что накануне вы могли отравиться тем пирогом…       — Я не травился, — угрюмо отрезал Гарри. — И вы это серьёзно? По-вашему, отравление может вывернуть реальность наизнанку?       — Вы бы удивились, какие реалистичные видения порождает интоксикация, мистер Поттер, и как глубоко она может задеть сознание.       — Не было никакого отравления. Когда я очнулся и осознал, что снова чёрт знает где, а Риддла нет рядом… мне стало паршиво.       — Паническая атака?       — Может быть… Не знаю.       — Это снова возвращает нас к разговору о повышенной тревожности, — что-то написал у себя Тики. — Стресс и внутренний разлад, мистер Поттер, допустим, личностный кризис — всё это способно спровоцировать диссоциативную амнезию. Вы упоминали, что вашей первой мыслью было бегство: желание сорваться с места и исчезнуть. Это называют «фугой» — состоянием, которое нередко сопутствует вашему недугу…       Они спорили до глубокого вечера и разошлись, так и не сдвинувшись с мёртвой точки. Гарри был уверен, что сошёл с ума, а Тики — что всё это досадное недоразумение, которое легко поддаётся лечению. Но… потеря памяти? Какие-то конфабуляции? Смешно. Впрочем, Гарри тут же одёрнул себя: возможно, то, что ему всё это кажется смешным, и есть вернейший признак болезни. Отрицание, стадия номер один.       Что такое, в сущности, тревожность и стресс? Ерунда. На экзамене по зельеварению он тоже стрессовал так, что поджилки тряслись два дня, но не проснулся же на следующее утро с убеждением, что он — магистр наук, а Снейп — его нерадивый подмастерье?       Чего Тики упорно не желал понимать, так это того, что осознание бредовости своих мыслей ни черта не помогало Гарри перестать убиваться.       Сны бывают пугающе реалистичными, это факт, но стоит открыть глаза, как самый жуткий кошмар начинает забываться, а послевкусие стирается за завтраком. Гарри же забыть не мог. Он помнил Джинни в их последнюю встречу — уходящей из чайной. Помнил её роман с Корнером, все эти домыслы, что ребёнок не имеет к нему отношения… Но Джеймс, нынешний Джеймс, был его точной копией, и даже тестов не надо никаких проводить. Разве что волосы оказались чуть светлее — словно каплю медной краски вплавили. Помнил он и начало их с Риддлом безумия, и ту дуэль, и гон, и острую вспышку боли от зубов на затылке, а что в итоге? В итоге он получил семью: жену, сына и ту самую жизнь, которую когда-то давно, в другой реальности, собирался строить после известия о беременности Джинни; жизнь, которой он размахивал перед носом Тома, точно победным флагом. И тогда он думал, что Риддл наказывает его таким вот способом, но теперь…       Гарри ведь не сразу отправился в больницу. Сначала ноги сами принесли его в школу. Ему нужно было столкнуться со своим сумасшествием лицом к лицу, и он столкнулся.       — Мистер Поттер, — спокойно улыбнулся Риддл, — не ожидал увидеть вас сегодня. Вы ведь, кажется, брали отгул ради дня рождения сына?       Седина и впрямь глубже тронула виски, укоренившись, но ничуть не испортила его; взгляд углубился — в нём появилось что-то сытое. Даже мантия была несколько иной: такой же простой, но короче. В остальном — это был Том. И пах он точно так же.       — Что-то случилось? — настороженно уточнил Том.       Гарри молчал. Не мог выдавить ни слова.       Что он должен был спросить? Помнит ли его Риддл? Задать те же вопросы, что и в прошлый раз? Сколько ещё будет длиться это представление? Попросить сорвать маску? Растоптать декорации?       Нет… Это не было постановкой. Не было.       — Ваш супруг, — тихо протянул Гарри, дотронувшись до волос.       Он мгновенно уловил тень беспокойства, скользнувшую по лицу Риддла. Вот только причиной этой тревоги был не Гарри, а…       — Что с Беллатриксом? — спросил Риддл.       Гарри сглотнул.       Значит, догадки были верны.       Три версии реальности или извращённых варианта судьбы: первая, где Риддл собирался использовать омегу для продолжения рода, вторая — где Риддл ничего общего не имел с ним, третья… где он состоял в браке с Баллатриксом и у них родился уже второй ребёнок.       Можно ли было назвать это новой стадией наказания? Вряд ли… Нет. Вывод напрашивался сам: у Гарри просто очередное обострение. Ведь так бывает? Бывает.       Тогда ему захотелось сбежать хоть на край света. Но он вовремя осознал: как далеко ни беги, от себя не убежишь. Это не имело смысла: ему действительно нужна была помощь, однако Тики упорно отрицал серьёзность пожирающего его недуга.       Стресс?       Гарри едва сдерживал смех каждый раз, когда целитель произносил это слово. Хотелось собрать все эти благообразные аргументы и подтереться ими.       — Я не могу принудить вас, Гарри, — привлёк его внимание целитель. — Но моя рекомендация остаётся прежней: общение с семьёй пойдёт вам на пользу. Для восстановления необходима благоприятная среда, а ваше добровольное затворничество порождает дополнительный стресс. Вы считаете себя зверем, а эту палату превратили в клетку. Именно поэтому я так упорствую.       Гарри криво усмехнулся.       — По-вашему, портить им жизнь — это и есть «благоприятная среда»? Вернуться к ним — значит ежедневно демонстрировать, насколько всё паршиво, Янус. Мой сын… Я смотрю на него и не узнаю. Я ничего к нему не чувствую. А с Джинни… — Гарри вновь безнадёжно качнул головой. — Ваше предложение не только не поможет мне, но и усугубит ситуацию. Я достаточно долго жрал себя заживо из-за угрызений совести, чтобы теперь вариться в этом по новой, но уже по другой причине. Хватит. Или вы предлагаете мне начать разыгрывать роль идеального папаши?       Целитель задумчиво потёр подбородок.       — Отчасти вы правы. Но понимаете, Гарри, получается, мы в тупике. Конечно, можно надеяться, что память вернётся сама собой, без контакта с… раздражителями. Но шансов на это куда меньше, чем если вы погрузитесь в привычную обстановку. Поэтому…       — Я здесь надолго, — отрезал Гарри, кивнув своим мыслям. — И меня это вполне устраивает. Всё нормально.       Тики покачал головой. Гарри же демонстративно уставился в пол.       — Раньше вы утверждали, что одиночество для вас — ситуация критическая. Вы его избегали. Сейчас вы добровольно обрекаете себя на затворничество, потому что по вашей личной шкале ценностей появились куда более веские причины для беспокойства. Но поверьте, Гарри, со временем старая проблема напомнит о себе.       — Так лечите меня! — сорвался он.       — Подобные вещи не лечатся запиранием пациента в палате, словно вы буйный.       — Что ж, допустим, для окружающих я не представляю угрозы. Но для себя? — Гарри понизил голос до хриплого шёпота. — Вы готовы поручиться, что я не опасен для самого себя? Потому что бывают мгновения, когда я не вижу смысла ни в чём. Вообще ни в чём. И просто хочу, чтобы всё закончилось.       — И тем не менее я почти со стопроцентной уверенностью могу утверждать, что вы не предпримете попытку суицида, Гарри, — ответил Тики.       — В таком случае я начинаю всерьёз сомневаться в вашей профессиональной пригодности, — буркнул Гарри и резко отвернулся к стене, давая понять, что разговор закончен.       — Я сообщу вашей супруге, что мы дали вам успокоительное зелье и вы отдыхаете, — донеслось уже от двери.       Гарри ничего не ответил.       Щёлкнул замок, по комнате пронёсся лёгкий сквозняк, и палата погрузилась в абсолютную тишину. За эту неделю он не раз ловил себя на ощущении, будто тонет в самом себе. То ли дело было в зельях, которыми его поили, то ли рассудок действительно продолжал крошиться — Тики упорно отказывался это замечать.       Казалось, только Гарри осознаёт всю глубину бездны, в которую рухнул. Для остальных же он просто барахтался в неглубокой луже и отказывался встать исключительно из вредности.       А ведь он помнил себя другим — то, на что не обратил сперва внимания. Длина волос, шрам на боку… и окрепшее телосложение, будто он тренировался изо дня в день. И лицо в зеркале… Гарри стал старше, что пролегло морщинками в уголках глаз и между бровей.       Как, чёрт возьми, всё это может быть «продуктом повышенной тревожности»?       Но каждый раз они с Тики приходили к тому, что их мнения расходились.       — Вы здесь целитель или я?       — Я сошёл с ума или все остальные?       Вроде бы Гарри признал проблему, а потому сделал пресловутый шаг к выздоровлению — разве не так говорят? Но ничего не менялось. Единственным его достижением стало умение виртуозно избегать людей. Когда в Мунго пришёл Сириус, Гарри наотрез отказался выходить. Было страшно увидеть, насколько изменился крёстный, какие новые морщины или шрамы проступили на его лице за те годы, которые Гарри умудрился «проспать».       Так-то он был тем, кто свалился с неба. И чем дольше он размышлял, тем меньше понимал. Жил он жил, и вдруг всё перевернулось с ног на голову. Буквально.       Возможно, Тики не ошибался, и Гарри действительно не собирался бросаться с Астрономической башни, но руки опускались… Что ждало его впереди? Люди вокруг как-то справлялись, да и он сам раньше вроде бы тоже: дом, работа и… Риддл. Глупо было бы заявлять, что Гарри жил исключительно ради него, но Том был огромным, пульсирующим куском его реальности; был сосредоточением самых сильных эмоций и их единственным движителем; что удивительно, был тем, кто просто существовал… Когда-то Гарри тешил себя мыслями, что этого достаточно — существовать рядом с ним, — но теперь понимал, что это оказалось частью самообмана. Риддл существует, Гарри — тоже, но этого недостаточно. Недостаточно, чтобы они вращались, как две планеты разных систем — Гарри отчаянно нуждался в том, чтобы Риддл вращался вокруг него, как вокруг солнца. Ведь они были слабостью друг друга, что бы тот ни говорил…       На этом моменте мысли неизбежно застопорились. Осознание того, что все эти рассуждения строятся на несуществующем фундаменте из событий, которых никогда не случалось, било под дых. А потом он забывался: снова проваливался в привычную колею, смакуя детали их истории так, словно она была реальной… После — опять рвал на себе волосы, понимая, что добровольно ныряет в омут иллюзий. И так по кругу. День за днём. Только зелья, что ему вливали перед сном, дарили временную передышку: с ними оставалась милосердная пустота. И её же он видел в будущем. Жизнь пуста, в ней больше не будет тех эмоций, что он испытывал — никогда не испытывая; ничто больше не заставит кровь закипать в жилах, а пальцы — дрожать от предвкушения… Ни радости, ни воодушевления, ни горечи, ни отчаяния, ни желаний, ни амбиций — не будет ничего, кроме грызущего осознания, что всё лучшее в нём было лишь частью затянувшейся фантазии.       Абсолютное опустошение. Бездушие… Наверное, именно так чувствуют себя люди без души — лишёнными способности чувствовать хоть что-то, кроме холодной пустоты.       В таком состоянии он должен встречать Джинни? Смотреть на неё и… Это даже объяснить сложно, ведь он как-то жил и радовался все эти года; жил и воспитывал сына… И любил её. А потом что? Что сломалось? Если не болезнь, то что это за проклятие? Разве может человек открыть глаза утром и оказаться кем-то совершенно иным?       Ничто больше не имело смысла.       Очередной круг. Замкнутый круг. Вопросы, на которые у него не было ответов. У Тики тоже их не было. Ни у кого не было.       А время шло. Текло мимо: иногда неслось вскачь, иногда замедлялось. Гарри наотрез отказывался выходить на прогулки, не желал видеть других пациентов… Он хотел спать и просил увеличить дозу снотворных эликсиров, но Тики стоял на своём.       — Гарри, как я и предупреждал, ваше состояние ухудшается.       Гарри усмехнулся.       — Разве сон не считается лучшим лекарством?       — В вашем случае это очередная форма «фуги». Вы пытаетесь дезертировать из реальности, Гарри. Это уже начало депрессии.       — Ну надо же, какой сюрприз.       — Прошу вас, сделайте усилие. Встретьтесь с семьёй. Поговорите с сыном…       — Нет!       — Гарри…       — Я сказал: нет!       Тики внезапно посмотрел на дверь. Было уже поздно: она бесшумно отворилась. На пороге Гарри увидел ребёнка и до боли стиснул зубы.       Если что и нужно менять в жизни, так это лечащего врача. Этот не только не лечил его, но и вовсе калечил.       — Боже, — послышался еле слышный вздох.       На лице Джинни на мгновение промелькнул неприкрытый ужас, но она тут же взяла себя в руки, улыбнувшись.       — Благодарю, сэр.       — Папа! — Джеймс сорвался с места и бросился к кровати.       Гарри стоило огромных усилий не отпрянуть.       — Я вернусь через полчаса, — негромко сообщил Тики и покинул палату.       Через полчаса?..       Дверь закрылась за Джинни, и она подошла к стулу, медленно опустившись на него. Гарри же всем телом чувствовал, как дрожит ребёнок, мёртвой хваткой вцепившийся в его больничную пижаму. Тошнота вновь подкатила к горлу.       — Джеймс, — выдавил он, — сядь, пожалуйста.       Мальчик упрямо мотнул головой, сильнее зарываясь лицом в его бок.       Гарри перевёл беспомощный взгляд на Джинни.       — Можешь…       — Ты будто боишься его, — заметила она без тени улыбки. — Это твой сын. Две недели назад ты катал его на спине и ворчал, что он опять чуть не снёс люстру на своей игрушечной метле.       В горле пересохло.       Гарри промолчал, а потом, стараясь двигаться как можно плавнее и осторожнее, начал отцеплять от себя маленькие пальцы.       — Сядь рядом, Джеймс, — сказал он более уверенно.       Мальчик послушался, но не отстранился — привалился к плечу, продолжая тесно прижиматься к боку. Только тогда Гарри понял, что Джеймс — омега. Запах был совсем нежный и еле уловимый: тальковый.       Оставалось уповать на то, что Джинни хватит такта не устраивать допрос при ребёнке. Гарри придётся либо лгать, либо… снова лгать — как он может начать говорить о проблемах с рассудком, когда рядом сидит это существо и смотрит на тебя так, будто ты герой какой-то, а не безумец.       — Джеймс, расскажи папе об успехах в школе, — улыбнулась Джинни.       Улыбка, как показалось Гарри, была вымученной.       И ребёнок затарахтел. Он захлёбывался словами, рассказывая о каком-то Кирике, с которым они учились оживлять портреты, о том, как ему позволили подержать настоящий Снитч, и о том, что он целых четыре раза объедался в «Сладком королевстве»… Джеймс прыгал с темы на тему, слова сливались в гул, и Гарри пропускал добрую половину информации мимо ушей.       Ощущение чужеродности происходящего не покидало: словно это не с ним происходит, а с кем-то другим.       Он ведь должен был что-то ответить? Похвалить, как полагается отцу?       — Молодец, — едва смог выдавить Гарри и неловко протянул руку.       Он на миг замер, прежде чем коснуться головы мальчика — кажется, так делал его отец. Пальцы запутались в мягких вихрах: они были такими осязаемыми, что он впервые посмотрел на Джеймса как на человека из плоти и крови. Своей плоти и своей крови.       — Когда ты вернёшься домой, па? — спросил тот и накрыл его руку своей.       Пять пальцев, запястье, ещё по-детски припухлое — наверное, у них всех такие? — и шершавый рукав алой мантии.       — Пока не знаю, — замялся Гарри. — Когда мне станет лучше…       — А чем ты болен?       Ответ явно пришёлся бы ребёнку не по душе. Раньше он врал с той же лёгкостью, с которой дышал. Теперь же ложь будто приходилось выплёвывать из себя. «Раньше»… хотя какое к чёрту раньше? Не раньше, а ему казалось что так когда-то было. На самом деле всё было по-другому. Да, совершенно иначе.       — Один тёмный волшебник наслал на папу нехорошие чары, Джеймс, — вмешалась Джинни.       Гарри был благодарен ей за этот спасательный круг. И вновь на него уставились огромные, как блюдца, зелёные глаза.       — Скоро папу вылечат, и он снова будет дома…       — Когда — скоро?       — Не знаю, — выдохнул он.       — Через неделю? — не отступал ребёнок.       Джинни посмотрела на него в упор, словно сама безмолвно спрашивала: «Когда, Гарри? Когда ты вернёшься к нам?»       — Целители делают всё возможное, — тихо повторила она, превращая надежду в утверждение, с которым Гарри готов был спорить до хрипоты. — Папа вылечится.       Ему не хотелось врать, не хотелось давать ложных обещаний, но он кивнул, чтобы голос не дрогнул.       Вся эта сцена была насквозь фальшивой. Тики не имел ни малейшего права втаскивать их в палату без согласия Гарри, но, конечно же, сделал это во имя «высшего блага». Никакого облегчения не наступило. Напротив, когда Джинни, не зная, как попрощаться и что ещё добавить, чтобы не напугать Джеймса, сжала его ладонь, Гарри кожей почувствовал масштаб катастрофы. Всё было плохо. Очень плохо.        Она ушла, а он остался. И кажется, сидел, уставившись в одну точку, пока не пришла медсестра с ежедневной порцией зелий.       Тогда время вновь начало течь, но лишь для того, чтобы он провалился в сон и проснулся в той же самой палате. Ничего не поменялось: ни внутри, ни снаружи. В полдень пожаловал Тики, они привычно обменялись колкостями, после чего целитель удалился, а Гарри вновь погрузился в вязкое болото собственных мыслей. Он пребывал там, окружённый мириадами вероятностей, точно в мыльном пузыре.        И пузырь лопнул с приходом нового посетителя.       Сначала Гарри решил, что это Сириус — Джинни могла проболтаться о визите, и крёстный пришёл испытать удачу вновь. Но медсестра развеяла догадки коротким:       — Том Риддл.       Если имя и могло обладать эффектом Бомбарды, то это был именно тот случай. За секунду Гарри прошило таким спектром эмоций, что он вскочил, принявшись мерить комнату шагами. Дотронулся до волос, пытаясь то ли пригладить их, то ли, наоборот, взъерошить ещё сильнее; сжал челюсти, ощущая под пальцами колкую щетину на полпути к бороде… судорожно поправил пижаму и накинул сверху халат.       Совершенно лишние действия и мысли. Он превратился в оголённый комок нервов, и лишь когда дверь отворилась и Том вошёл, снова опустился, попытавшись унять трепет — буквально приказал самому себе успокоиться и сосредоточиться.       — Мистер Поттер, — кивнул Риддл, обежав глазами палату. — Я пришёл, чтобы уточнить некоторые формальности вашего контракта со школой.       Гарри едва не расхохотался, а после — сдулся, как шарик.       Ну разумеется — что ещё мог забыть здесь Том? Не его же. Безумного альфу, который в своей голове состоял с ним много лет в отношениях. И не раз, чёрт возьми.       — Присаживайтесь, — глухо ответил Гарри.       Риддл опустился на стул, снова оглядев пространство.       — Изначально вы числились на больничном, но пару дней назад от вас поступило заявление об увольнении. Всё верно?       — Да.       — Вы не указали причину.       — Я написал: «по собственному желанию».       — Это не причина.       Гарри отвёл взгляд. Ему было физически больно смотреть на Риддла и понимать… Да много чего понимать. Например, что тот ему не принадлежит, а делит жизнь с кем-то другим, что сам Гарри носит на затылке чужую метку… Что между ними теперь пролегла бесконечная пропасть; что он не может прикоснуться, не может вымолвить ни слова — в этом не было бы ни крупицы смысла; что нет ничего, что бы их связывало, кроме работы, да и та теперь насмешка — скальпель, что сильнее вскроет края раны.       В таком состоянии Гарри не может работать: он больше не может вести нормальный образ жизни…       Что ему сказать — вот это всё?       — Я нездоров, — голос звучал скрипуче.       — Полагаете, месяца или двух больничного не хватит для полного восстановления? — уточнил Риддл.       В его голосе не было ни тени беспокойства, скорее чисто деловой интерес. Неужели Гарри действительно настолько ценный кадр, что школа готова его ждать?       — Вы здесь для того, чтобы отговорить меня? — спросил Гарри в лоб.       — Рассмотреть все варианты — да, — согласился Риддл.       — Потому что я ценный сотрудник?       — Безусловно, у вас хорошие показатели, мистер Поттер. Если я что-нибудь могу сделать…       — Вы счастливы в браке? — перебил его Гарри.       Вопрос не выбил Риддла из колеи. Кажется, он его даже не удивил. Том слегка склонил голову и спокойно ответил:       — Вполне.       Это не было ложью. Гарри почувствовал, что Том не кривит душой и даже не пытается лукавить — его в этой жизни устраивало абсолютно всё. В отличие от Гарри.       — Вы ничего не можете для меня сделать, — Гарри выдавил подобие улыбки. — Надеюсь, моё решение не поставит вас в слишком затруднительное положение.       — Разумеется, кадровые вопросы всегда решаемы, — задумчиво произнёс Риддл, не сводя с него глаз. — Вы уверены в своём решении?       Гарри кивнул, опуская взгляд.       — В таком случае я подготовлю для вас рекомендательное письмо…       — В этом нет нужды, сэр, — оборвал его Гарри. — Благодарю, что нашли время навестить меня. Я знаю, насколько плотен ваш график.       — Что ж. Было приятно сотрудничать с вами в течение этих двадцати лет, Поттер, — церемонно произнёс Риддл.       Он извлёк из кармана мантии конверт и положил его на край тумбочки.       Если бы фамилия могла быть хлыстом, Гарри сейчас бы ощутил удар. Он замер, переживая боль каждой клеткой тела — неподъёмную боль, из-за которой даже вздохнуть было непосильным трудом. Казалось, тронь его сейчас — и он рассыплется на тысячи острых осколков.       Лицо превратилось в неподвижную маску, конечности налились свинцом. Когда Риддл протянул ему руку для прощального рукопожатия, Гарри застыл, глядя на ладонь и силясь заставить тело повиноваться.       Неловкий момент. Неудобный. Последний раз, когда он мог бы коснуться его.       — Это… побочное действие зелий. Слабость, — прошелестел Гарри, с трудом поднимаясь на ноги. — Простите, сэр.       — Ничего, — сдержанно улыбнулся Том. — Я всё понимаю.       Гарри протянул ладонь и сжал руку — сначала осторожно, а затем сильнее, отчаянно, пытаясь впитать в себя хотя бы крохи этого жара.       — Желаю вам скорейшего выздоровления, Поттер, — произнёс Риддл, делая попытку освободиться.       Но Гарри окаменел. Теперь пальцы, сведённые судорогой, не слушались. Риддл опустил взгляд на их сцепленные руки; его брови едва заметно приподнялись в немом вопросе. Гарри до привкуса крови во рту прокусил щёку изнутри, и резкая вспышка боли наконец позволила ему разжать ладонь.       — Прощайте, сэр, — выдохнул он, отступая к кровати.       — Прощайте, — кивнул Том и столь же неторопливо, как вошёл, покинул палату.       Гарри казалось, что хуже ему быть не может — могло. Зарекаться не стоило. Взгляд упал на конверт — Гарри вытащил из него листок и уставился на размашистую подпись директора, скрепляющую его заявление.       То была точка.