Chimera

      Иногда время замедлялось, иногда день сменялся ночью, а ночь — днём, проходя мимо Гарри; оно просачивалось, как вода сквозь трещину, — легко было потерять счёт часам. В действительности прошла всего неделя, но Гарри казалось, что он уже целую вечность сидит в зрительном зале, наблюдая за чужой жизнью через мутное стекло.       Разговоры с Тики ни к чему не приводили: тот не сдавался, но и Гарри упорно стоял на своём. Джинни, к счастью, больше не приходила. С одной стороны, это приносило облегчение, так как не нужно было играть роль, с которой он уже не справлялся, с другой — облегчение горчило виной: он снова испоганил ей жизнь. Будто бы снова, хоть больше подошёл бы термин «окончательно». Успокаивало лишь одно: Джинни сильная. Всегда такой была. По крайней мере, у него была надежда, что такой же она и осталась.       — И что это меняет? — спросил крёстный.       Гарри всё же принял его. Вчера.       — Ты бросил их обоих. Из прихоти…       — Это не прихоть, — покачал Гарри головой.       Сириус усмехнулся.       — Ты уволился, запер себя в этой дыре и вынудил её тащить всё на себе, — парировал он. — А теперь используешь удобную отговорку: «Джинни сильная, она выдержит»? Гарри, это даже не смешно. Не понимаю, как человека может так переклинить за одни сутки... Тики точно уверен, что на тебе нет проклятия?       Гарри скривился.       Сириус был... другим. Странным. В памяти Гарри крёстный всегда нёс на плечах груз вины: за родителей, за него, за всё, что мог сделать и не сделал, за все те упущенные возможности и, возможно, некую трусость. Его Сириус никогда бы не сказал подобного, так как в своё время сам боялся взять ответственность, за что корил себя. Конечно, прошло достаточно времени, и всё же…       — Какой семьёй мы были? — спросил Гарри, решив не тратить силы на бесполезную оборону.       Как тут переубедишь? Как докажешь правоту, если сам не знаешь, где заканчивается бред и начинается истина? Словам «я ментально нездоров» они почему-то не верят — считают отговоркой.        Глаза Сириуса сощурились.       — Спрашиваешь, любил ли ты её?       — Да.       — Думаю, у тебя есть ответ.       Любил.       И не понимал, как такое возможно. Любить, а затем проснуться и понять, что того человека, который всё это чувствовал, больше не существует. Вся твоя жизнь перевернулась… Точнее, её просто не стало вместе с теми воспоминаниями. Нет того Гарри, который обожал жену и знал, как смеётся его сын, но есть этот — сломанный, помнящий несуществующую жизнь, вкус губ Риддла и любящий человека, который в этой реальности даже мысли не допускает о подобных чувствах.       Он любил фантом, будучи сам фантомом в чужом теле.       Как?       Разговор с Сириусом не клеился.       Тот осуждал его поведение и даже не пытался скрыть разочарование. Никаких попыток понять, что именно привело Гарри в эту палату. Вместо этого крёстный вооружился убийственным в своей банальности термином: «кризис среднего возраста альфы». Мол, хватит дурить, встряхнись, вставь мозги на место и марш домой.       После его ухода осталось стойкое послевкусие: Гарри остался совершенно один в чуждом для него мире. С каких пор его состояние перестало волновать крёстного? С каких пор он стал адвокатом Джинни? С каких пор перестал понимать его вообще?..       Смешно… Очень смешно. До сраных колик.       Разве близкие люди не должны умирать от беспокойства, вместо того чтобы баррикадироваться за стеной отрицания? «Ты не болен, ты просто придуриваешься» или «у тебя не крыша едет, ты испугался — внезапно — ответственности», или «это кризис среднего возраста». Эти слова пускали корни, прорастая в сердце уверенностью в тотальном одиночестве. То, чего он так боялся когда-то… Но когда — «тогда»?       Справедливый вопрос. Возможно, настоящий Гарри никогда этого не боялся. Он уже сам не знал, какие страхи принадлежат ему, а какие — навязаны фальшивой биографией. И чем больше силился отделить зёрна от плевел, надеясь, что порядок в голове поможет протрезветь, тем глубже увязал в зыбучих песках неопределённости.       В какой-то момент — всего на секунду — показалось, что он действительно отец Джеймса. Мелькнуло странное тёплое чувство: он скучает по сыну. Но наваждение тут же исчезло, уступив место ужасу. А что, если именно эта жизнь — мираж? Не то, что он помнит о Томе, а то, что видит сейчас перед собой? Что, если настоящий бред — попытка убедить себя в том, что он счастливый муж и отец?       Лабиринт разума. Без входа и выхода. По нему Гарри бежал часами, днями… по ощущениям — неделями. Тупики меняли форму, но суть оставалась прежней: идти некуда.       Состояние его, видимо, и правда оставляло желать лучшего: дозу зелий увеличили — Гарри почувствовал это по вязкости мыслей. Спрашивать не стал. Зачем? В голове и так крутилась карусель из возможных финалов. Вариант первый: он здесь сгниёт заживо. Вариант второй: зелья превратят его в амёбу, и он, опять же, сгниёт, но уже без мучений. Вариант третий: найти кого-то беспринципного, кто наложит качественный «Империус» с чётким приказом: «проживи остаток дней счастливым семьянином». Возможно, стоило обсудить это с Джинни. Она лицо заинтересованное, да и для неё это безопасно — он бы точно не пошёл писать заявление на собственную жену. Абсурд? Да. Но какой заманчивый. Вариант четвёртый: дойти до точки, где страх смерти атрофируется, а инстинкт самосохранения заткнётся окончательно. Тогда спасать будет уже нечего и некого.       Временами ему казалось, что исчезнувший страх одиночества — это лишь первый симптом прогрессирующего отчаяния. Скоро пропадут и остальные страхи, иными словами.       Сложно. Невозможно. Катастрофически тошно… И страх, и отчаяние, и грусть, и Том, Том — в особенности. Гарри наказывал себя воспоминанием о встрече: прокручивал в голове раз за разом. В обратном порядке: от конца к началу. Затем — от начала к концу. Заканчивал на рукопожатии и на конверте с подписанным заявлением.       Это никак не могло быть игрой. Ничего из этого не могло быть постановкой: разве что некогда Риддл заставил и его, и себя забыть о том, что их связывало, чтобы каждый продолжил жить своей жизнью. Но тогда почему Гарри вспомнил? Как это вязалось с тем, что он уже оказывался на этом пути: на пути, когда считал, что сходит с ума. Реальность казалась сломанным механизмом, который продолжает перемалывать шестерёнки. И сам он был сломан. Выброшенная штормом на сушу рыба: жабры ещё трепещут, хватая губительный воздух, но вернуться в воду уже невозможно. Остаётся лишь лежать на песке и медленно, но неотвратимо погибать, осознавая, что ты потерялся в пространстве; повернул не туда на каком-то проклятом перекрёстке времени.       Оставшись один на один с этой мыслью, Гарри провалился в сон. Просто чтобы проснуться вскоре и снова обо всём вспомнить.                     

***

                           — Гарри, — профессионально-сочувственные улыбки Тики действовали ему на нервы, а не успокаивали, — прошу вас, пойдите мне навстречу.       — Не хочу.       — Всего лишь полчаса: обед и прогулка.       В чём польза? Смотреть на других умалишённых, жевать безвкусную кашу под аккомпанемент чужих криков, а потом дышать сырым воздухом внутреннего двора?       Это, по их мнению, социализация?       — Полчаса, — с нажимом повторил целитель. — О большем я не прошу, но и на меньшее не соглашусь. Вы уже успели заметить, каким невыносимо упрямым я бываю.       — Заставите? — криво усмехнулся Гарри. — Как тогда, когда притащили сюда Джинни без спроса?       — Скорее, останусь здесь, пока вы не согласитесь, лишь бы избавиться от моего назойливого присутствия — или, думаете, я не в курсе, что временами вас раздражаю?       — Как сейчас, — кивнул Гарри.       — Именно.       Буравя его взглядом ещё с минуту, Гарри вздохнул и махнул рукой:       — Ладно.       От него не убудет.       Тики просиял.       — Прекрасно. Идёмте.       Гарри сунул ноги в тапочки и побрёл за шедшим едва ли не вприпрыжку целителем. Тот привёл его в общую столовую для пациентов пятого этажа. Зрелище было... специфическим. Часть больных уже обедала; других кормили с ложечки.       Стоило войти, как на него уставилась пара остекленевших глаз. Откуда-то слева донеслось хихиканье, переросшее в визг... Один из пациентов вскочил, опрокинул тарелку с супом и заверещал, указывая пальцем в пустоту. Другой с глухим, влажным стуком приложился лбом о столешницу, и сиделка едва успела подставить ладонь перед новым ударом.       Вой, шёпот, хождение из стороны в сторону, взгляды, направленные сквозь стены, тики, судорожные прыжки в попытке поймать несуществующие фрикадельки, бормотание, топот, удары по столу. Кто-то зажал в кулаке с десяток вилок, словно драгоценный веер, и рычал на любого, кто приближался. Дикий хохот смешивался с плачем — кто-то рыдал над тарелкой, утверждая, что еда «болит».       Вот поэтому Гарри и не хотел выходить.       Казалось бы, понятно, почему Тики отрицает его недуг: на фоне творящегося хаоса Гарри выглядел инородным телом. Он сам взял поднос, подошёл к раздаче, набрал еды, сел за свободный стол и начал есть. Пусть медленно… но осознанно. В царстве безумия его «нормальность» казалась самой страшной патологией.       — Всё хорошо, Гарри? — спросил Тики, садясь рядом.       Решил поиграть в сиделку?       — Вы всерьёз надеялись, что я с ними подружусь? — спросил Гарри, обводя взглядом зал.       В общей сложности здесь было человек тридцать.       — Я надеялся, что вы поймёте именно то, что уже поняли, судя по вашему лицу, — улыбнулся Тики.       — Ничего я не понял.       — Что ж, не хотите признавать — ваше право, — не стал настаивать целитель.       Гарри отправил в рот ложку пресной каши и принялся тщательно пережёвывать, наблюдая за соседним столом. Там сиделка безуспешно пыталась накормить тощего волшебника, который воротил нос от ложки, мотая головой из стороны в сторону.       — Отравить меня хотите! Я знаю, это яд! — шипел он, вжимаясь в спинку стула.       — Разве зелья не должны им помогать? — спросил Гарри тихо.       Впрочем, даже если бы он кричал, вряд ли кто-то обратил бы внимание: местные обитатели были слишком глубоко погружены в причудливые лабиринты своего разума.       — Не всегда, — так же тихо ответил Тики. — Зелья купируют острые эпизоды психоза, а то, что вы видите, всего лишь эхо. Мелочь.       Мелочь?       — Фрикаделька! — вдруг радостно взвизгнул один из пациентов, клацнув зубами и ловя ртом пустоту.       Гарри опустил взгляд в тарелку, скривившись. Аппетит пропал окончательно.       — Теперь понимаете?       — Нет, — соврал он, косо глянув на целителя. — А прогулкой вы что хотите мне доказать? Что мир снаружи прекрасен и удивителен, а я, глупец, лишаю себя этой красоты?       — Поймали меня, — легко согласился Тики, кивнув.       Гарри фыркнул. Засунул очередную ложку в рот скорее назло, чем от голода, и, прожевав, тяжело вздохнул.       — Вы прекрасно знаете, в чём моя настоящая проблема, Янус.       — У вас разбито сердце… Но, увы, мы не лечим такие недуги: на это способно лишь время.       — Надо же, вы опустились до пошлой банальности, — криво усмехнулся он. — Я предпочитал ваши лекции про диссоциативную амнезию, заполнение пробелов памяти и эскапизм… — Гарри повёл рукой в воздухе.       — Одно другому не мешает. Однако корень ваших нынешних мучений именно в том, что вы любите человека, который, в вашей реальности, не отвечает вам взаимностью, — Тики словно ткнул в больное место острой палкой. — Знаете, это может быть сублимация, платоническая любовь…       — Давайте без этого, — резко перебил Гарри, заткнув рот очередной ложкой и агрессивно задвигав челюстями, лишь бы не слышать продолжения.       — Вы ведёте себя так, будто ваша жизнь закончена, а лимит на чувства исчерпан, — гнул свою линию целитель. — Даже если вынести за скобки вашу супругу — люди, знаете ли, сходятся и расходятся, это естественно, — вы отрицаете саму вероятность того, что в будущем встретите кого-то, кто взволнует ваше сердце.       Гарри отложил прибор, звонко звякнув им о край тарелки, и поднял тяжёлый взгляд.       — Нет, Янус, всё же суть вы упустили: нет никого, кто сможет взволновать моё сердце, как вы выразились, подобно ему.       Целитель улыбнулся.       — Всем так кажется, когда сердце разбито, Гарри. «Никогда не будет другого такого омеги, альфы или беты». Кажется, что он уникальный, а жизнь без него не имеет смысла. Но проходит время, раны рубцуются, и…       — Нет. Мой случай другой.       — И это тоже классический симптом: уверенность в собственной исключительности. Убеждённость, что вы один такой мученик на целом свете, что именно вы не сможете забыть…       — Вы не понимаете: я действительно не могу. Думаете, я не пробовал?       Тики подпёр щёку рукой.       — В сотворённых вами внутренних мирах, вы имеете в виду? Это совсем не то. Я говорю вам, что в данной точке, в которой вы считаете себя исключением, — ткнул он пальцем в стол, — вам нужно продолжить идти дальше, пока вы не дойдёте до той точки, — прочертил Тики линию, — когда сможете.       — Как скажете, — Гарри равнодушно пожал плечами.       — Вы даже попробовать не хотите…       Гарри с шумом отодвинул тарелку и поднялся.       — Попробовать что? В чём заключается ваш гениальный план лечения? Выставить меня за дверь, освободить палату и сказать: «Просто живите дальше, Гарри»? Сейчас вы звучите как шарлатан.       Тики вздохнул.       — Вы совсем ничего не съели.       — Достаточно.       Янус развёл руками, изображая капитуляцию. Однако Гарри знал, что это лишь временное отступление. Вскоре он вернётся и продолжит капать на мозги с удвоенной силой.       — От прогулки вы всё ещё не отказываетесь?       — Пятнадцать минут.       Не то чтобы у Гарри горело расписание или его кто-то ждал… но настоять на своём было делом принципа.       Тики кивнул, и Гарри поплёлся за ним через боковую дверь. Они вышли в длинный коридор, ведущий во внутренний двор, куда и вывел его целитель. Пока что там было пусто.       Магия здесь работала на полную катушку: всё было зачаровано так, чтобы пахнуть сильнее, выглядеть ярче, окружать и погружать. Гарри вновь оказался в лесу: деревья шелестели, под ногами лоснилась трава, полевые цветы слегка колыхались, а солнце слепило.       — Красивая иллюзия, — хмыкнул он, опускаясь на скамейку       — Наслаждайтесь ею, — ответил Тики, оставшись стоять рядом.       Понимал, конечно, что это скорее карманный мир: тот самый рай на Земле.       Он прикрыл глаза, поймав себя на мысли, что здесь было бы приятно уснуть и не просыпаться. Это желание утянуло его в прошлое — туда, где трава была настоящей, хоть и такой же колючей. Вспомнилось, как они валялись у квиддичного поля, щурились на башни Хогвартса и гадали, что ждёт их впереди… Рон и Гермиона.       Словно незнакомцы теперь.       Ни он, ни она так и не пришли… и это реальность. Дружба заканчивается, близкие люди отдаляются. Даже те, кого ты считал неразлучными с собой. В этом Тики оказался прав: сегодня вы одно целое, а завтра — две параллельные линии, которым суждено лишь провожать друг друга взглядом.       Но они — это не Том.       Да и что он знал про Рона? Гарри понятия не имел, в каких они отношениях. Вполне возможно, Джинни всё рассказала брату, но если тот не пришёл, получается, всё далеко не радужно. Не появились и остальные: Чарли, Билл… Молли и Артур. Разве в той хвалёной крепкой семье, которую он помнил, так поступают? Конечно, Джинни могла попросить их не беспокоить мужа. Но та Молли Уизли, которую знал Гарри, уже давно ворвалась бы в палату, чтобы вправить ему мозги половником. Или здесь и она другая?       Чёрт ногу сломит.       Гарри тяжело вздохнул.       — Приятно, правда? — голос Тики вырвал его из раздумий.       — Что именно? — лениво приоткрыл он веки.       — Быть тут.       — Сносно.       — Тогда, может, будете почаще выходить?       Гарри задержал взгляд на неестественно алом маке, замершем у носка его тапка, и медленно кивнул:       — Я подумаю.       И, как ему показалось, услышал вздох облегчения.                     

***

             — Я думал, ты больше не придёшь, — сказал Гарри, покосившись на стену. — Как… Джеймс?       — Скучает по тебе.       В её тоне не было явного недовольства, зато оно отчётливо читалось во взгляде. Глубоко спрятанное, но всё же было.       — Я не сказала ему, что навещу тебя. Если честно… — она на секунду замялась, подбирая слова. — Будет лучше, если он пока не увидит тебя в таком состоянии.       — В столь плачевном, ты имеешь в виду?       Гарри едва сдержал усмешку.       — Здесь плохо кормят? — спросила она, мастерски проигнорировав его выпад и сменив тему. — Ты похудел. Осунулся.       — Мало ем.       — Одно не исключает другого, дорогой, — Джинни пересела с кресла на край кровати, сокращая дистанцию. — Мало ешь, потому что невкусно? Или…       — Мало ем, потому что нет аппетита.       — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь домашнее и принесу в следующий раз? — спросила она осторожно.       — Например, что?       — Твой любимый тыквенный пирог.       Желудок совершил кульбит.       «Но этот пирог совершенно особенный. Нежнейшее тесто, взбитые сливки и орехи пекан… А главный секрет, — подался Том вперёд, понизив голос, — использование фиголистной тыквы…»       — С каких пор ты готовишь? — спросил он без промедления.       Плохой вопрос. Неудачный. Хотя есть ли вообще «удачные» вопросы, когда из памяти вырвано почти десятилетие? Может, она стала шеф-поваром пять лет назад.       — Пришлось научиться, — Джинни ответила легко, словно решила не замечать странностей.        Время создаёт различия. И искать подвох в том, что жена научилась печь, — паранойя.       — Так испечь?       — Не надо… Тут дают тыквенный пирог по четвергам.       — Но я уверена, что не такой, как у меня, — она горделиво вздёрнула подбородок.       Гарри даже улыбнулся. Слабо, правда.       — И чем же твой отличается?       — Использую фиголистную тыкву, — выдала она.       Улыбка сползла с лица, и Гарри похолодел. Липкий пот тут же пропитал ткань больничной рубашки.       — Что-то не так? — Джинни тут же уловила перемену, озадаченно вглядываясь в его лицо.       — Откуда… — голос сел, превратившись в хрип. — Откуда ты узнала этот рецепт?       — Тоже мне, тайну нашёл: у мамы, конечно, — Джинни улыбнулась краешком губ. — Забавная вышла история… Кондитер обвинил её в краже семейного секрета, а она всего лишь разложила пирог на ингредиенты по вкусу. Дальше — волшебство кулинарии. Но я рассказывала тебе эту историю…       — Вот как, — прошелестел он.       Камень с души не упал. Напротив, придавил ещё и глупую надежду на то, что это был знак. Очередное совпадение.       — Что-то припоминаю… — добавил Гарри.       — Ой, Гарри, не лги мне, — Джинни добродушно махнула рукой. — У тебя, дорогой, память избирательная, как у сороки: что блестит и интересно — тащишь в гнездо, остальное — мимо. Мне иногда приходится повторять одно и то же по четыре раза, а ты потом ещё и возмущаешься, что я что-то скрыла, — она тихо рассмеялась.       Её руки сомкнулись у него за спиной, заключая в объятия, и Гарри окаменел.       Если у него такая дырявая память, почему он помнит другое в мельчайших деталях? Это тоже симптом? И если да, то какой именно болезни?       — Не только Джеймс скучает, я тоже, — её шёпот щекотал шею, вызывая желание дёрнуться. — Я знаю, ты боишься навредить нам, но убей не пойму, почему… Твой страх необоснован, Гарри. Ты бы никогда не причинил нам зла.       Зло бывает разным.       Уничтожить кого-то психологически и морально — такое же зло, как проклятие. Гарри был вполне способен провернуть это с Джинни. Не он сам, а та тварь, что поселилась в его голове: память о другой жизни. Его «чрезмерно богатое воображение» способно сожрать их идиллию, оставив лишь кости.       — Не знаю, Джинни. Я сам в себе не уверен…       — Воспринимай это как отпуск, — мягко протянула она, поглаживая его по спине.       Отпуск в дурдоме?       Гарри едва не подавился нервным смешком.       Роскошный курорт. «Всё включено»: мягкие стены и сомнительные соседи.       — Отдохнёшь, подлечишься… На работе у тебя был чудовищный стресс, да и дети нервы треплют только так, — она отстранилась, заглядывая ему в глаза с тёплой улыбкой, и потянулась к лицу.       Явно чтобы поцеловать.       Гарри заставил себя не отшатнуться. Замер, превратившись в статую, когда её губы коснулись его. Не в первый же раз… Но сейчас оказалось сложнее: теперь, когда он мысленно уже смирился с разводом, когда почти почувствовал вкус свободы от этого брака и притворства, этот поцелуй был похож на лязг захлопнувшейся клетки. Он только-только вышел наружу, а его ласково заталкивали обратно.       Губы зашевелились; ощущение её дыхания их опалило, и он слегка отстранился.       — Прости… зубы не почистил, — выдавил он первое, что пришло в голову.       Джинни приподняла брови, но комментировать не стала.       Отговорка так себе, но другой не нашлось.       — Как там Рон? — спросил Гарри, переводя тему, и тут же перехватил удивлённый взгляд жены.       Впрочем, удивление быстро погасло, уступив место снисходительности.       — Он до сих пор дуется, — сказала она так мягко, словно ребёнку. — Вы два упрямых барана, и ни один не хочет идти на уступки первым.       — То есть он даже не знает, что я здесь?..       — Я сказала только маме и попросила пока не поднимать шум. Это ведь временно, Гарри.       Сколько уверенности…       — Полагаю, Гермионе сейчас тоже не до визитов вежливости, — запустил он пробный шар. — С её-то графиком.       — Ещё бы, — фыркнула Джинни. — Когда метишь в кресло Министра, времени на старых друзей не остаётся.       Попал. Значит, карьера.       — Главное, что она добилась своего, — выдал Гарри обтекаемую фразу. — Надеюсь, она счастлива.       Джинни лишь качнула головой:       — Если бы ещё мой братец смог это принять.       — Мы ведь поэтому и поссорились, — Гарри пришёл к следующему выводу.       Но даже будь тот ошибочным, это бы выглядело менее странным, чем череда вопросов.       — Рано или поздно ему придётся признать, что она просто пошла своим путём, и его уязвлённая мужская гордость тут ни при чём. Да и ты зря в это влез тогда... Хотя, зная тебя, ты не мог не вступиться.       Гарри усмехнулся.       Если вспомнить былые времена…       — В общем, наговорили мы друг другу лишнего…       — Как и всегда.       Всё, как он и думал.       Хотелось спросить, остались ли у него вообще друзья, или он успел распугать всех? Но Гарри промолчал. Раз никто не пришёл, то ответ был очевиден. Казалось бы, его это задевало, но нет: отсутствие сочувствующих взглядов скорее радовало. Ощущать на себе чужое беспокойство было утомительно.       — Возможно, его ранило, что я стал больше общаться с коллегами, — метнул Гарри очередной дротик.       — И что в этом такого? — махнула рукой Джинни. — Это ведь ожидаемо.       Но вряд ли я общался с Риддлом.       — Надеюсь, хоть директор не устроил праздник по поводу моего увольнения, — криво усмехнулся Гарри, делая очередной пробный шаг.       Джинни слегка нахмурилась, будто эта тема — тема увольнения — всё ещё была на повестке дня.       — Не говори глупостей, — пожала она плечами. — Он хорошо к тебе относился.       Интересно, что значит «хорошо»? Потому что в лексиконе Гарри это слово играло совсем другими красками.       — Правда, Рубеус и Помона были очень расстроены тем, что ты даже не попрощался. Да и мне ты ничего не объяснил… Я не знала, что им сказать. Твой помощник не справляется.       — Бедняга, наверное, уже проклял тот день, когда согласился работать со мной, — хмыкнул Гарри, надеясь, что имя всплывёт само.       — Ты и сам говорил, что Мастерсу рано ещё… Два года практики — всего ничего.       Гарри понятия не имел, кто такой этот Мастерс. Фамилия была пустым звуком, не вызывающей ни единого образа.       Как… чёрт побери?       У него снова разболелась голова. Прохладные пальцы Джинни тут же коснулись его лба.       — Что такое, дорогой?       — Мигрень началась… — это был и намёк, что им пора прощаться.       И он был понят мгновенно.       — Я поняла. Тебе нужно отдохнуть. — Джинни поднялась, огладив мантию. — Через пару дней я загляну снова, ты же не против?       Гарри покачал головой. Хотя, если быть честным с самим собой, он предпочёл бы, чтобы этого не случалось вовсе: чтобы её визиты не стали регулярными.       Он уже сползал обратно на подушки, когда она взялась за ручку двери. Только тогда он сообразил, что отцу вроде как положено…       — Поцелуй Джеймса за меня перед сном, — тихо бросил Гарри вдогонку.       Джинни обернулась, кивнула, одарив его полной надежды улыбкой, и выскользнула в коридор.       Стоило замку щёлкнуть, отрезая его от внешнего мира, как из груди вырвался тяжёлый вздох. Это было тяжко — общаться. Пусть в этот раз как будто всё прошло не так болезненно. Для неё, по крайней мере.       Гарри скосил глаза на окно — небо за стеклом уже наливалось чернильной синевой. Следовательно, скоро ужин — который ему принесли, стоило только подумать, — а после — приём зелий. Четыре разных флакона: две капли, целый пузырёк, треть и шесть капель — он запомнил даже дозировку, пока наблюдал. Затем начинался обратный отсчёт. Он погружался в вязкие раздумья минут на пятнадцать, иногда — на полчаса, и засыпал крепким, но, увы, не беспробудным сном. И это было странно. Гарри часто выныривал из забытья посреди ночи. Он просыпался рывком, с колотящимся сердцем, тревожно ворочался, снова проваливаясь в воспоминания, чтобы спустя какое-то время опять отключиться под гнётом лекарств.       Почему так происходило? Почему зелье работало с перебоями?       Тики лишь разводил руками и повышал дозировку, но результат оставался прежним. Будто тревога на мгновение освобождала его из-под влияния лекарств, заставляя прочувствовать всю свою силу и помнить.       И в эту ночь сценарий повторился. Гарри вынырнул из наркотического тумана рывком, словно кто-то с силой дёрнул его за невидимый поводок. Сердце колотилось где-то в горле. Он уже приготовился к привычной пытке: снова погрузиться в воспоминания, начать очередной бег по замкнутому кругу лабиринта, где нет ни выхода, ни решения, но…       — Вершина безрассудства.       — Если ты закончил ставить под сомнение каждое моё слово, то…       — Тише.       Шёпот сгустился, становясь голосом.       — Не провоцируй меня. Я и так едва сдерживаюсь…       Гарри моргнул, с силой надавив пальцами на веки, пытаясь прогнать наваждение. В палате царил густой полумрак, но лунный свет, просачивающийся сквозь решётку окна, падал так, что выхватывал из темноты две фигуры.       Они стояли друг напротив друга и…       Ну вот и всё.       Гарри окончательно свихнулся.       Он вновь протёр глаза, судорожно пошарил рукой по тумбочке, сбил какой-то флакон, но всё же нащупал холодную оправу и нацепил очки на нос.       Но видение не исчезло… Либо это сон внутри сна, либо у него начало двоиться в глазах.       Один из них стоял, скрестив руки на груди, и от него буквально фонило сдерживаемой яростью. Второй, напротив, выглядел расслабленным — он казался довольным происходящим.       И оба смотрели на него.       — Том?.. — выдохнул Гарри в пустоту.