Нечто общее

Никто не спалось, точнее, он сам отдал себе приказ не спать. Ему нужно было разобраться в себе. В себе и еще в человеке за его спиной, мирно посапывавшем в подушку. Прикрыв дверь в спальню, офицер вышел в зал и открыл окно, по дороге прихватив пачку сигарет, доставленную вместе с продуктами. Никто курил редко, но было в этом для него что-то такое, что помогало расслабиться и сосредоточится. Мужчина подкурил и выдохнул сизый дым в окно на улицу. Сейчас Никто даже не удосужился одеться полностью, привычные армейские штаны и балаклава, которую он сжимал в руке, комкая черную ткань. Он вытянул ее из чемодана, прежде чем выйти из спальни. Его злило все вокруг, от этой треклятой тряпки в руках до запаха табака и горьковатого привкуса на языке. Ему не нравилась эта квартира, его тянуло блевать от лазаньи, его раздражал прохладный ветер из окна и то, что сраная луна спряталась за черными тучами. Никто злило все. Его злил Крюгер. Старший оператор с ненавистью выдохнул сигаретный дым и затушил недокуренную сигарету. Выкинуть ее в окно не позволила только его педантичность. Присев на диван, оператор сжал ткань маски, словно она была виновата во всех войнах и проблемах мира. Злость на секунду стала настолько острой, что Никто пришел в себя в тот момент, когда стоял над кроватью, тяжело дыша. От удара или желания с силой дернуть мужчину за грудки его удержало то, насколько Крюгер спокойно спал. Точнее, спал он как раз таки очень беспокойно, ворочался, прикрытые веки подрагивали, он инстинктивно прятал лицо под одеяло, но он спал! Вот что так злило Никто! Он сам, кто уже не раз трахнул этого человека, не мог сомкнуть глаз, не потому что не хотел, потому, что не мог довериться. «А этот, — у него встал ком в горле, прежде чем он подобрал слова, этот… — не подобрал. — Он — спал». Никто уселся на край кровати и натянул привычную, прохладную мягкую ткань на голову, опустив на лицо и ниже, расправляя на шее. Он невольно поймал себя на том, что коснулся левой щеки через балаклаву. А у Крюгера получалось совсем по-другому … Офицер потряс головой, стараясь не думать об этом. Потряси еще раз, может, поможет. Потряс, не помогло. Офицер поморщился, он часто замыкался в себе и вел диалоги, рассуждая. Наверное, именно из-за этой дурной привычки его и считали нелюдимым. Не смеши, ты просто поехал кукухой. Никто до боли сжал кулаки и постарался отвлечься, ему было на что, а точнее — на кого. Он повернул голову и снова внимательно посмотрел на Крюгера, которого, по всей видимости, продолжали мучить кошмары. Сержант с силой сжимал одеяло, на накаченных руках проступали крупные вены. И Никто внезапно захотел прикоснуться. Возможно, говорил офицер сам себе, просто чтобы разбудить, мало ли, что ему там снится. Себе-то не ври. И что ты ему скажешь? А, герой — спаситель? Я забеспокоился, что ты плохо спишь, и решил потрогать тебя во сне? Старшего оператора замутило от самого себя, привычное дело. А вот Крюгера не стошнило на тебя в душе, даже после того, как он провел по твоим шрамам … — Заткнись, — он процедил это сквозь зубы и вздрогнул от собственного голоса. — Никто? — голос был сонный и обеспокоенный. — Спи, — кинул он через плечо. Офицер сказал это слишком сухо и раздраженно, фигура на кровати поднялась, опираясь на локти, и села. — Что случилось? — Минус их работы — ты просыпаешься по щелчку пальцев и уже через секунду сон как рукой снимает. Крюгер замер, осматривая оголенную спину перед собой. Света было мало, но его хватало, что бы видеть множество шрамов. И, думая о множестве, Крюгер не кривил душой. Спина Никто напоминала сшитое из лоскутов одеяло. В большей части левая сторона была затянута одним сплошным шрамом ожога, а вот остальное … Сержант подметил несколько ровных швов с частыми стяжками, такие накладывают в больнице; несколько длинных, словно от когтей животного, что вспарывали кожу, — пулевые, которые могли стать летальным, но пуля прошла по касательной. Их было ещё много, слишком много для одного человека. Спина Никто напряглась, он почувствовал, что находится под пристальным наблюдением, и не мог ничего сделать. Встать и сбежать? Так ты сам его разбудил, придурок. Развернутся и впечатать его мордой в кровать? Может, хватит уже бить людей, тем более его? Мне кажется, ему это уже начинает нравиться. Дыхание Никто стало глубоким, он попытался придушить голос в голове, но вместо него это сделал Крюгер. — Если не можешь уснуть, давай я что-нибудь приготовлю? Ну, знаешь, мне иногда помогает горячий чай или молоко с медом. — Сержант издал странный звук, не то сдавленный выдох, не то смущенное бормотание. Никто все еще старался не шевелиться, он боролся с диким желанием снова взять ситуацию под контроль, показать, кто здесь имеет право пялиться, а кто нет. Кто здесь главный. Какие мы нежные, ты посмотри. Давай, тебе ведь ничего не стоит еще разок приложить его об что-нибудь твердое, и он все равно будет этому рад. Сержант попросту не знал, куда себя деть. Никто не отвечал, не двигался, да и вообще в каждом его вдохе улавливалось растущее напряжение. Будто бы еще секунда … Меньше, катастрофически меньше. Крюгер осознал, что судорожно глотает ртом воздух, в то время как Никто нависал над ним и с силой сдавливал шею. Вот так, давай, покажи, кто тут у нас босс. Дебил. Никто завис, это почти стоило Крюгеру потерянного сознания, пальцы внезапно ослабили хватку, и сержант зашелся в кашле. — Я не … — миг, ему не дали продолжить. Давай, давай, ему стоит получить по заслугам, верно? А по каким, что он сделал? Или ты хотел сказать, чего он не сделал? Никто моргнул раз, еще и еще, приходя в себя. Все это время Крюгер даже не смел его коснуться. Он не цеплялся за руку, которая его душит, не пытался ударить или столкнуть его ногами с кровати. Он сжимал одеяло, которое грозило порваться, натужно треща по швам. Он сжимал его как и во сне, когда ему снился кошмар. Ха, готов поспорить, в том кошмаре был именно ты. — Как же заебало … — Никто выплюнул это в лицо сослуживца и тут же понял, как это выглядит. Отлично, молодец, а теперь осталось просто перевернуть его на живот и трахнуть. Все как обычно, спорим, он даже не будет против? Крюгер лежал на спине, он старался не двигаться. Он видел Никто на заданиях, он видел его на совещаниях, он видел его этим вечером со стаканом виски, но таким, каким он был сейчас — Крюгер его видел впервые. — Слушай, я не хотел тебя обидеть, — сержант поднял ладони в шутливом жесте «сдаюсь». — Если я мешаю спать, я пойду на диван, идет? Никто убрал руку, пытаясь вслушиваться в слова, понять, что они значат, с ним такое бывало часто, и все толковали его молчание по-своему. Вот и сейчас он молча наблюдал, как крупная фигура подчинённого медленно сползла с кровати, и, даже не захватив подушку, скрылась за дверью. Молодец, ты отлично справляешься. Голос в голове язвил и давил на самое больное, Никто с трудом мог вспомнить момент, когда он у него появился. Возможно, именно во время пыток этот голос заставлял его молчать, он был громче голосов тех, кто его пытал. Он был громче хруста собственных костей, громче пульсирующей крови, которая толчками лилась из носа, громче его собственного крика, когда разряд электричества проходил через все тело. И вот сейчас он заставлял, вынуждал, бил тревогу, чтобы Никто сопротивлялся, и он сопротивлялся, но чему? Теплой ладони в душе, тому, что он хотел тебя коснуться без твоего согласия. А насколько это плохо? Монолог прервал шум на кухне, какой-то глухой механический звук. Никто вслушивался в шум, пытаясь определить его природу еще минут пять, пока не почувствовал приятный аромат свежесваренного кофе. Крюгер, конечно же, не смог уснуть, так же как и не смог взять чужие сигареты, забытые у окна. Он молча стоял над туркой с кофе и пытался хоть как-то собрать в голове все, что он знает или понимает в Никто. Получалось крайне паршиво. — Кофе, — Никто даже не попытался придать интонации слову, оттого оно звучало совсем отстраненно и сухо. Он с уколом в сердце отметил, как фигура у плиты вздрогнула. Он внезапно снова почувствовал то самое странное желание дотронуться. А ещё утешить и защитить? Не смеши, защищать тут нужно только от тебя самого. Крюгер постоял с секунду, стараясь не делать резких движений, и выдал на одном дыхании, стараясь придать голосу как можно больше непринужденности. — Так точно, сэр, вам налить? — голос предательски дрогнул на середине. Опять укол, и следом за ним ещё. Уставное обращение, дрогнувший голос. Давай, ещё немного, ты почти его додавил. Держу пари, ещё пару раз, и он точно сломается. Но Никто внезапно понял, что не согласен, не согласен сам с собой. Так не может продолжаться дальше. Всего пару дней, а мужчина перед ним сломал стену отчуждения, которую он возводил многие годы. Молчание снова затянулось, и Крюгер, все еще стоя спиной, пытался свести концы с концами и понять, чего от него сейчас ждут. — Я тут подумал, впереди еще целый отпуск, а вам стоит отдохнуть. — Сержант начал издалека, может, хоть поток слов замаскирует его подавленность и волнение. — А у меня есть ключи от квартиры, ну, которые начальство выдало. Уверен, квартира где-то не далеко, я бы как раз прогулялся … — Ты останешься здесь. — Никто стоял совсем близко. Протяни руку и коснись спины, попробуй объяснить, но нет. — Это приказ, сэр? — Крюгер развернулся, держа в руках две кружки кофе. Комната по-прежнему не было света, и он остановился, чтобы не задеть Никто. — Кофе? — Он протянул кружку с напитком. — Нет, — Никто мотнул головой, будто дублируя свой ответ, и взял кружку. Затем добавил чуть тише. — Нет, сержант, это не приказ, это … — он замялся, подбирая подходящее слово, но человек напротив покачал головой. Крюгер сделал глубокий вдох и поставил кружку с кофе на столешницу. — Если это не приказ, значит, я могу не выполнять это, если не хочу? Внутри Никто что-то оборвалось, и, кажется, комната только что сделала кульбит, а он чудом устоял на ногах. Он почувствовал, что хочет сделать вдох, но легкие не слушались. Отлично, добился того, чего хотел? Теперь у нас будет отличный отпуск без посторонних. — Да, — Никто смотрел в точку перед собой. — Ты можешь решать сам. Крюгер не раздумывал и минуты. Он оставил кружку на столе и не удостоил ее взглядом, когда проходил мимо. Никто попал под тот же уровень его заинтересованности, ему тоже не достался даже взгляд. Время внезапно потеряло всякое значение, здесь и сейчас его не существовало. Обычно именно это чувствовал Никто, когда лежал в засаде на позиции снайпера, это бывало редко, но бывало. И вот тот самый миг, когда прицел чуть смазывался после выстрела, и ты на долю секунды терял из виду конечную цель в виде противника — вот это то самое, миг — который растягивался в вечность. Противник падал навзничь. За спиной раздался звук закрывшейся входной двери. Старший оператор только сейчас смог полноценно вдохнуть, но воздух никак не облегчил того, что в один миг свалилось на его плечи. Стало так тяжело, что он сполз по кухонной стене на пол. Крюгер стоял перед закрытой дверью, долго, уже минут как семь. В руке у него была сумка с вещами, на голову он накинул капюшон поверх балаклавы. Он стоял так долго, словно давал последний шанс, не то себе, не то Никто. От позывного офицера в груди неприятно кольнуло, Крюгер съежился и отвернулся от двери. Спускаясь по лестнице, посмотрел на адресник на связке ключей и забил название улицы и номер дома в навигатор. Он не ошибся, предположив, что квартира должна быть неподалеку, так было спокойнее и начальству, и самим парням из отряда. Насколько легко было предугадывать вещи, связанные с работой, настолько же было сложно пытаться понять то, что происходит в голове у каждого из них. Никто сидел на полу кухни, обхватив голову руками и подтянув к себе колени. Остатки самообладания были потрачены на то, чтобы дышать и оставаться в сознании. Если вчера вечером он пылал страстью и желанием, а ночью его переполняла злость, то сейчас … ничего. Совсем ничего. Когда-то, совсем давно, еще в юности, когда он попал в обычную армию в своей родной стране, их вывозили на учения на полигон. Это было большое поле, испещрённое ямами от взрывов. Тогда Никто, у которого тогда еще были и имя, и фамилия, и который не закрывал свое лицо, долго рассматривал безжизненный пейзаж. Каждый новый взрыв подкидывал в воздух землю и камни, все это лишь на секунду оживало, что бы в следующий миг умереть окончательно. Именно так он сейчас себя и ощущал, только гораздо сложнее и глубже. Ему казалось, что внутри взорвалась ядерная боеголовка, оставляя за собой многие километры истерзанной, зараженной и мертвой земли. Ни один допрос не доводил его внутреннее состояние до точки — «мертв морально». Он попытался встать, ноги и руки слушались с трудом, в груди очень сильно саднило, каждое новое движение требовало невероятное количество сил, а в голове было слышны только глухие удары сердца. Внутренний придирчивый голос предательски заткнулся и молчал, и Никто наконец-то начал медленно осознавать, что он один. Совсем один. Опять.