Salty Sand

— …Если не веришь мне, просто загугли! — хохотнула Лилиан, и Сэнку почувствовал, как сердце буквально в режиме реального времени покрывается тонкой минеральной корочкой, становясь таким невыносимо тяжёлым, что тут же рухнуло вниз и пробило желудок. Он медленно оторвал телефон от уха, опустил взгляд в экран и, свернув звонок, быстро забил в браузере два уже знакомых, но всё равно таких странных слова, что прямо сейчас волновали его воспалённый разум, наверное, больше всего на свете. Асагири Ген. Первой строчкой в поиске оказалась чёртова страница на Википедии. Сэнку всей душой ненавидел Википедию как источник информации, к которому вечно апеллировали в спорах всякие не очень умные люди, но, как показывал его эмпирический опыт, порой даже самые непроверенные источники могли давать довольно-таки достоверные данные. Дрожащими пальцами он тыкнул на ссылку, и… Блядь. Дурацкие чёрно-белые волосы. Синие-синие глаза цвета бескрайнего океана. Чёрт, ну не могло же это- Нет, нет, Википедии доверять было нельзя. Отредактировать страничку на Вики проще, чем научить рыбу плавать: возможно, это подделка, просто жалкий фейк, розыгрыш, пранк, в который он по глупости попал, и кто-то просто пытался ввести Сэнку в заблуждение. Зачем это кому-то было надо, мозг отвечать отказывался, но настойчиво просил Сэнку искать правду дальше. Однако следующим результатом в гугле оказался буквально грёбаный профессиональный сайт с очень недвусмысленным линком asagiriphoto.com, где на главной странице ждало слайд-шоу из тех-самых-уже-знакомых-фотографий-из-музея и ещё многих кадров, которые Сэнку уже точно где-то видел, и всё бы ничего, но под кнопочкой «обо мне» с этого чёртового сайта на Сэнку смотрели те-самые-невозможно-синие-глаза, и это оказалось больнее, чем можно было себе представить. Ещё никогда в своей грёбаной жизни Сэнку не чувствовал себя таким грёбаным идиотом. Третьей по счёту оказалась ссылка с разделом «Сплетни» какого-то дебильного онлайн-журнала под названием «Жизнь Звёзд». Страница была разбита на несколько абзацев текста, в каждом из которых говорилось о людях, про существование которых Сэнку даже понятия не имел, и, казалось, всё это не имело ровным счётом никакого смысла, пока в самом низу страницы он не увидел короткую заметку с фотографией, которая выглядела так, будто была сделана исподтишка на мобильник под неудобным углом, но… там был он. На одном колене. С Геном, который обнимал ладонями его лицо. Этот кадр явно был сделан всего несколько часов назад, там, в ресторане, на фото Сэнку смотрел на Гена и… улыбался самой влюблённой улыбкой на свете, будто из какой-то дешёвой рекламы йогурта. Он не помнил, чтобы хоть когда-то так улыбался. А прямо под фотографией было напечатано одно короткое предложение, которое показалось лихорадочному разуму Сэнку гигантской всёсносящей лавиной: Асагири Ген всего два месяца, как порвал отношения со своим менеджером, и вот уже выходит за другого? Сэнку внезапно почувствовал ужасную тошноту. Он едва сглотнул подступающий к горлу ком, и ему показалось, будто то, что люди привыкли называть душой, внезапно покинуло его тело. Что, чёрт возьми, происходит? Неужели и правда… Асагири Ген?… Серьёзно?! Лил права? Википедия не врёт? Всё это время Сэнку просто водили за нос, как какого-то бестолково-безмозглого болванчика? Таскали в музей смотреть на его фотографии, и, наверное, усмехались внутри, что Сэнку ничего не понимал? И Юдзуриха всё это время работала с ним, она всё знала, всё понимала, но не сказала об этом Сэнку?! И в каждый момент их близости весь этот чёртов месяц он смотрел Сэнку в глаза, говорил ему все эти глупости, каждая из которых была грёбаной ложью?! — Сэнку? Ты ещё здесь? Сэнку старался дышать ровно и глубоко, но гнев и… страх, чёрт возьми, да, кажется, это был страх, и обида, и возмущение, и всё это полностью поглощало его, разливаясь по венам чёрным тягучим мазутом, сжимая горло липкими щупальцами, застилая глаза пеленой… Он снова поднёс телефон к уху. — Да, Лил, я здесь, но мне нужно идти. Он повесил трубку и снова отупело уставился на эту чёртову шакально-радостную фотографию на мерзком сайте жёлтой газетёнки. На это удивлённо-восторженное лицо мужчины, который прямо сейчас лежал в его постели. На собственную до дебилизма влюблённую улыбку. Пиздец. Он ведь и впрямь почти готов был сделать ему предложение! Он и правда ощущал себя поглощённым, ослеплённым, он искренне думал, что действительно почти готов признаваться в любви, но всё это было лишь только дешёвым фарсом! Его чувства оказались просто развлечением для очередной селебы! А Сэнку ведь ещё подумал мельком тот момент, мол, какой же отличный из Гена актёр… Ха. Ха. Ха. Ага, блядь. Просто охуенный. Гнев под кожей разливался всё сильнее. Тошнотворное чувство всё крепче сжимало горло. Примерно то же самое Сэнку испытывал и в тот раз, когда узнал, что Бьякуя- Сэнку точно знал, что это такое. Он был знаком с этим чувством не понаслышке. Предательство. Он сглотнул мерзкий вязкий ком в горле и сжал руку в кулак — пальцы начали мелко дрожать. Он посмотрел на дверь спальни — так, будто та лично была виновата во всех его бедах, — и понял, что не собирается это терпеть. Он с грохотом ворвался в комнату. Ему нужны были ответы. — Кто ты, чёрт возьми, такой?! Ген дёрнулся во сне всем телом, поёжился, будто встревоженный кот, которого внезапно грубо разбудили громким голосом, и сонно моргнул, медленно поворачиваясь в сторону Сэнку. Его глаза чуть припухли, на щеке отпечаталась дурацкая складочка от подушки и, чёрт бы его побрал, но он выглядел спросонья просто очаровательно. Он всегда был невыносимо очаровательным, но Сэнку больше на это не купится. Он ненавидел ложь и саму по себе, как явление, как концепцию, но ложь в притягательно-сладкой обёртке вызывала в нём истинное отвращение. — Просыпайся, блядь! Ген издал смешной вопросительный звук и широко зевнул. — Мхм? В чём дело? Сэнку сердито сунул телефон прямо ему в лицо, и тот снова заморгал, хмуря брови и явно пытаясь сфокусировать мутные ото сна глаза. Ген взял мобильник в руки и отупело уставился в экран, прямо на эту чёртову фотографию из ресторана. — Асагири Ген уже выходит за другого, — с несвойственным себе ядом ехидно протянул Сэнку. — Какого хрена?! — Эм… — растерянно пробормотал Ген, его мозг ещё явно пытался прийти в себя, но пока получалось плохо. — Я же, вроде, говорил тебе, что недавно расстался с парнем? Разве нет? Я не понимаю… Сэнку яростно всплеснул руками. — Да не в этом дело! Ты знаменит! Ты, блядь, ебучая богатенькая звезда! — Ну не то чтобы… Просто… Подожди, но ты ведь сам всё это время не раз обзывал меня богатым избалованным мальчишкой, Сэнку-чан- — Почему ты не сказал мне своё чёртово имя?! В синих глазах, наконец, промелькнула ясность. — Ах, имя… Да, кстати, насчёт этого… — о, у него хотя бы хватило порядочности выглядеть немного смущённым, — ну, видишь ли, да, когда мы с тобой познакомились, по правилам того пари с Рюсуем мне нельзя было называть свою фамилию, чтобы меня никто не узнал и не дал мне поблажек… — Не узнал тебя?! Ген снова растерянно взглянул на него, пожимая плечами. — Ну, да. Ты же сам минуту назад сказал, что я довольно известен… Я имею в виду, я не считаю себя знаменитостью или типа того, — он усмехнулся, со всей очевидностью совершенно не ощущая той ярости, что исходила от Сэнку яркими волнами, — но у меня уже был негативный опыт узнавания кем-то, так что, да, даже без пари я предпочитаю не называть своё имя сразу. О, и, ну, я прошу прощения, правда, я собирался сказать тебе, но потом всё стало как-то… очень насыщенно, — он нахально улыбнулся, игриво закусив нижнюю губу и невесомо коснувшись налитого засоса на ключице, как бы намекая на их плотскую связь, и Сэнку это просто выбесило, — и когда сделка с Рю завершилась, признаваться было как-то уже… неловко? И разве это вообще имеет большое значение? У нас же всё хорошо- Сэнку уставился на него, разъярённый и испуганный. Страх делал его ещё злее, ярость — ещё страшнее, и всё это стало не просто лавиной, оно превратилось в один огромный удушающий обвал, в котором невозможно было выжить, в котором смешалось столько всего, что с потоком ебучих чувств Сэнку просто не знал, как справиться. — Хорошо?! — взревел он. — Хорошо, блядь? Ты солгал мне! — Нет! — Ген возмущённо вскинул брови, чуть сжимаясь и натягивая на себя одеяло. — Я просто не назвал свою фамилию! — Ты лгал мне на каждом шагу! Ты… ты, блядь, целую личность выдумал, чтобы ввести меня в заблуждение! Ты сказал, что ты художник! — Ну, я фото-художник? Какая, к чёрту, разница! — ощетинился Ген. — Технически, я не сказал тебе ни слова лжи! Если бы ты спросил у меня фамилию, если бы ты хоть что-то обо мне спросил, я бы всё тебе рассказал! Я и так тебе всё говорил! — Да нихрена ты мне не говорил! — Не правда! — Ген защищался, но уже явно начинал сердиться, будто действительно верил, что ни в чём не виноват, и это злило Сэнку раза в три сильнее. — Я даже про съёмки в Милане тебе рассказывал, и про работу с дизайнерами на Неделе моды, — он принялся загибать пальцы, — я водил тебя в фотолабораторию, я даже свои пейзажи, которые снимал в Леричи, принёс тебе в магазин, и я их подписал, Сэнку! На каждой фотографии стоит моя марка, «Асагири Ген», там так и написано, неужели… — его голос дрогнул. — Неужели ты даже не посмотрел? Настолько тебе было плевать, да?.. — он ошарашено замер, покачал головой, и в океановых глазах плеснулось разочарование. Ген горько усмехнулся, и в следующий миг его обычно мягкое лицо будто стало острее. — Это просто абсурд, если так подумать. За всё это время ты не задал мне ни одного вопроса обо мне, кроме тех, что хоть как-то касались тебя, а теперь обвиняешь меня во лжи?! Если бы ты хоть раз меня послушал, если бы тебе было интересно, Сэнку, ты бы всё понял! В голове копошилось слишком много разных мыслей, за которыми Сэнку просто не поспевал. Ген подписал фотографии, которые принёс в магазин?.. Почему Сэнку не обратил внимания на подпись? Он что-то говорил о своих съёмках? Сэнку действительно не задавал ему вопросов?.. Да быть не может! Он задавал! Он ведь… Блядь. Внезапно Сэнку будто окатило холодной водой. Или, нет, это было больше похоже на то, будто все кусочки пазла, который Сэнку даже не подозревал, что собирает, внезапно встали на свои места — только в каком-то плохом, огорчающем смысле. Всё это время он был настолько погружен в свой собственный мир, в свои чувства и свои проблемы, что буквально не замечал вполне однозначных и даже прямых посланий. Деньги. Ген был богат — и это было очевидно с самой первой минуты их странного внезапного знакомства, и Сэнку действительно пару (ну, или пару-тройку) раз обзывал его богатеньким мальчишкой, ну, потому что, а кем ему ещё быть, тут, на морском побережье Италии, всегда полно было таких, пустых бесталанных мажоров на попечении толстосумых родителей, что по полгода прожигали жизнь в отпуске, лишь бы поменьше работать, и Сэнку на автомате приписывал Гена к ним, пусть со временем и перестал считать его пустым и бесталанным. Но откуда ему было знать, что деньги у этого пёстрого психованного инфантила в кроссовках дороже месячной аренды его квартиры, достались Гену от его работы, а не просто так, и откуда ему было знать, что он фотограф… о, чёрт. Внезапно Сэнку понял, что Ген действительно говорил ему об этом. Ну, по крайней мере, в памяти и правда всплыло очень смутное воспоминание, как Ген после секса щебетал о своей ассистентке, которая устроила какую-то съёмку в Милане, с какой-то дизайнершей местной недели моды… видимо, то и была Юдзуриха. Видимо, Ген говорил ему об этом, но в тот момент, когда разум Сэнку был совершенно пуст, когда он просто слушал его голос, будто ничего не значащий успокаивающий белый шум… Да, кажется, он рассказывал, что его ассистентка вела переговоры о контракте с каким-то журналом или типа того, но Сэнку ничего не слушал, он слышал, но не вникал в происходящее. Он просто бормотал что-то невнятное в ответ, хмыкал и угукал, пока лежал, счастливый, сытый и довольный, ни о чём не думая, не ощущая ничего привычно-удручающего. Никакой темноты. Никакой работы. Только искра света и тепла, что тлела в его объятиях. И женщины! Те женщины, и, кажется, мужчина, которые кричали где-то на фоне, когда Сэнку набрался смелости ему позвонить, вот, откуда они были! Ген ведь даже сказал тогда, буквально ему в лицо, что они просто немного увлеклись перед камерой. Перед камерой! У него была фотосъёмка, ровно в тот момент, когда приезжала Юдзу, в Милане! Чёрт возьми, вот почему он так долго добирался до дома Сэнку, он мчался сюда из ёбаного Милана, вот почему у него была с собой та дурацкая сумка, Сэнку только потом узнал, что в ней хранился фотоаппарат! Но в тот момент он не обратил никакого внимания на объяснения Гена, потому что ревновал! И тот зал в музее Новасенто? Ген не хотел идти смотреть последнюю экспозицию, потому что там была его выставка, он не хотел ничего говорить про Асагири Гена, потому что он и сам был Асагири Геном, он, блядь, и был тем самым фотографом со странными рассказывающими целые истории снимками… А они с Тайджу, как два самых распоследних идиота, обсуждали все эти детали — и просто удивлялись странному совпадению! Только Юдзу намекнула, что, кажется, тут всё не так просто, и Сэнку, вероятно, не замечает очевидного, и, блядь, она была права — как и всегда! Пиздец! Ему хотелось разбить себе голову о стену. Насколько же он был глуп?! Все намёки на суть этого грёбаного Асагири были буквально налицо, но он был настолько ошеломлён, настолько ослеплён невероятной шизоидной яркостью этого грёбаного попугайчатого лжеца, что буквально не мог думать ни о чём другом! Когда Ген был рядом, Сэнку не мог ясно мыслить, не мог даже сосредоточиться ни на чём, кроме него, и сейчас, вспоминая, да, на Гена и впрямь порою пялились на улицах, даже оборачивались, но Сэнку списывал такое поведение прохожих на чрезмерно-яркую внешность Гена и его дебильные гавайские рубашки, а не на сияние его славы! Вот и в ресторане — все пялились на них не из-за мнимого предложения, а из-за того, кому это предложение делали… Какой позор! Какой пиздец! Нахрена этот придурок втянул его в подобный абсурд?! Неужели нельзя было сказать, что это плохая идея? Какая же он эгоистичная сука… Сэнку был так ослеплён своей ебучей влюблённостью и ощущением, что всё это вполне могло быть взаправду, что даже не заметил человека, который сделал это фото, даже не почувствовал, что кто-то мог снимать их в тот момент, чёрт возьми, так может, именно поэтому тот придурошный грабитель напал на него вчера, потому что думал, что может что-то неплохо поиметь со знаменитости? Блядь! Сэнку ощущал себя таким беспросветно глупым. Он ненавидел ощущать себя глупым. Он ненавидел, когда ему лгут. Он ненавидел концепцию знаменитостей. Он уже был знаком с одной такой, спасибо, с него, блядь, хватит. Ужасней всего было осознавать, как часто за эти несколько недель Сэнку ловил себя на мысли «пожалуйста, будь настоящим». Ему было так хорошо, так спокойно, так тепло рядом с Ге… рядом с этим человеком, что создавалось ощущение, будто он живёт в каком-то сне. Страшно было даже подумать, что однажды эта сказка рассеется — Сэнку знал, что она рассеется, что Ген уедет, и всё закончится, но думать об этом он отказывался, каждый раз предпочитая жить настоящим, — но что этот месяц окажется каким-то полным ядовитого тумана враньём… к этому Сэнку точно не был готов. Он был зол. Подумать только, он ведь почти признался ему в любви. — Уходи. Лицо Гена тут же драматично вытянулось. — О, нет, опять? Сэнку-чан, это даже не смешно! — он принялся лихорадочно выпутываться из одеяла, но Сэнку, внезапно осознав, что Ген голый — и сам он голый! — поспешил отвернуться. Он вытащил из ящика пару первых попавшихся трусов и, впопыхах натянув их на себя, схватил со стула одежду Гена, швырнув её в него не глядя. — Пошёл вон! — рявкнул он, ощущая вкус пепла во рту. Этот человек должен уйти. Исчезнуть нахрен из его жизни. С Сэнку, блядь, хватит. Так не могло больше продолжаться, он просто не мог, физически не мог жить и знать, что его держали за идиота, обводили вокруг пальца, врали ему в лицо, что всё это было ложью — как бы хорошо это ни было, как бы сильно тело Сэнку ни жаждало продолжения банкета, как бы ему ни хотелось к нему прикоснуться — даже сейчас. Сэнку ненавидел это чувство. Одежда упала перед кроватью бесформенной кучей. Ген, высвободившись, наконец, из пут простыней, испуганно сжавшись, уселся на край постели. — Сэнку-чан, милый, послушай, прости меня, ладно? Я не хотел тебе врать насчёт своего имени, и мне жаль, что так вышло, но- — Мне плевать на твоё имя, — отрезал Сэнку, ощущая, как чертовски сильно у него кружилась голова. — Просто уходи отсюда. Я не хочу тебя видеть. — Сэнку! — отчаянно воскликнул Ген с какой-то совершенно неподходящей грязному манипулятору паникой в голосе, растерянно наблюдая, как Сэнку носится по комнате, быстро натягивая на себя какую-то одежду и на ходу собирая волосы в свободный хвост. — Я — это всё ещё я! Какая разница, какая у меня фамилия? Ну же, посмотри на меня… Ты не можешь так поступить со мной дважды! Это нечестно! Нечестно, блядь?! Сэнку резко остановился и бросил на него разъярённый взгляд, такой, что Ген аж слегка съёжился. — Окей. Если ты такой тупой, я скажу это просто и ясно. Мы не можем быть вместе, потому что я ненавижу, когда мне лгут. Конец истории. А теперь убирайся. Огромные океаново-синие глаза были распахнуты широко и горько, в них плескались смущение и печаль, боль, обида, разочарование, и Сэнку пришлось сделать всё, что было в его силах, чтобы не позволить страху, промелькнувшему в этих бездонных глубинах повлиять на его решение. Потому что это был не страх потерять Сэнку. Нет. Это был страх отвержения — потому что, ну, конечно, богатый и знаменитый мальчик просто не мог поверить, что что-то шло не так, как он того хотел. Очевидно. Что, малыш, ты думал, за тобой тут будут бегать? Да хрена с два! Пиздец, а Сэнку ведь и правда был готов за ним хоть на край света, тьфу, блядь- — Сэнку-чан, — медленно, хрупко и явно пытаясь быть спокойным произнёс Ген, но его голос всё равно дрожал, — послушай, я понимаю, что ты злишься. Это нормально, — ой, пошёл ты нахуй, психолог ебучий, — я понимаю, я виноват, что не сказал тебе всё сразу, но… Но, клянусь, я не врал тебе о том, кто я есть- — Выметайся. Из моей. Квартиры. — Но почему?! Он не мог объяснить, почему. Это было слишком сложно. Чтобы всё это с ними вообще случилось, Сэнку пришлось поступиться слишком уж многим. Едва ли не каждый день он прикладывал ёбаные усилия, чтобы, блядь, соответствовать, чтобы, блядь, не обижать, не ругаться, терпеть, принимать, удивляться, восхищаться-… Чёрт. Сэнку буквально физически ощущал, как Ген своими тонкими длинными пальцами ломает в нём что-то несущее. Сэнку думал, что тем самым он становится лучше — но, видимо, он становился просто удобнее. Всей этой истории никогда не должно было случиться, он должен был просто уйти из бара в тот вечер, он не должен был говорить с ним, он не должен был целовать его, он должен был в ту же секунду просто выкинуть его из головы и не поддаваться обаянию бескрайней синевы этих невозможных радужек, он обязан был сказать «нет» так много чёртовых раз за этот ебучий месяц, в котором успело случиться так много ебучих вещей, которые не должны были произойти, но они произошли, и это привело несчастное сердце Сэнку сюда, в этот чёртов момент, когда его будто засунули в блендер и перемололи в ошмётки из мяса и боли. Ген медленно поднял свою одежду, прижимая её к груди, и глядел на него так, будто не узнавал, будто не верил, что всё это происходит в реальности и наяву. Сэнку, блядь, мог понять это чувство — и от этого злился лишь больше. — Сэнку-чан… Ты сейчас серьёзно? У меня осталась тут последняя неделя, я скоро уеду домой, и мы- — Ген, мне плевать, когда ты уедешь домой, потому что отсюда ты уйдёшь прямо сейчас! На каком языке сказать тебе проваливать, чтобы ты, наконец, блядь, понял?! — уходи, убирайся, проваливай, ступай прочь, оставь Сэнку в покое, садись в самолёт и съёбывай к чёртовой матери туда, за океан, в свой ебучий Нью-Йорк и в квартиру на ебучем Манхэттене — и забери с собой все чувства к тебе, все мысли о тебе, всё, что осталось от несчастного сердца Сэнку — оно ему всё равно больше точно не пригодится. — И что, это всё? — в голосе Гена слышались слёзы, когда он, наконец, начал лихорадочно одеваться, дрожащими руками натягивая на себя мятые брюки. — Вот так всё закончится? Ночью ты обещал защитить меня от всего плохого и признавался в любви, а сейчас просто гонишь к чёрту? Опять?! Я думал, у нас что-то получилось, Сэнку, я думал, что что-то значу для тебя, я поверил тебе, я поверил, что тебе не плевать, и ты готов вот так просто отказаться от меня из-за какой-то грёбаной фамилии?! Сэнку, отчаянный, с каждой секундой всё сильней утопающий в скользком эмоциональном болоте, старательно не обращая внимания на болезненный тон Гена, торопливо натягивал на себя рубашку. Ему нужно было на работу. Куда угодно, в общем-то, главное — подальше отсюда. Сосредоточиться на чём угодно, кроме этого грёбаного человека у себя за спиной. Какого чёрта Сэнку вообще так на нём зациклился? Влюбился? С каких пор его волнует какая-то там любовь? Кто там свою лабу собирался открывать, а, Ишигами? Кто бабки на неё зарабатывать будет, не Сагалевич же? Блядь, может, и правда письмо этому Сагалевичу написать- — Отлично! — сердито закричал Ген, когда Сэнку даже не взглянул на него, не говоря уже о том, чтобы ответить. Не потрудившись застегнуть свою рубашку, он размашистым шагом направился к двери, обернувшись у самого выхода, яростно взмахивая рукой. — Что ж, очень приятно было быть для тебя человеком, которого можно прогнать, потом позвонить, когда захочешь кого-нибудь трахнуть и снова выгнать, просто охуенно, десять из десяти, блядь! — его голос сорвался в каком-то рыдании, но слёз в океановых блюдцах не было. — Ты мне очень нравишься, Сэнку, правда, и вчера я на мгновение подумал, что из этого что-то может получиться, но, блядь, я больше не могу выносить всю эту… всю эту твою бесконечную хуйню по отношению ко мне! То я тебе нравлюсь, но ты меня ненавидишь, то ты меня хочешь, то ты меня гонишь, то ты засыпаешь меня комплиментами, то… Пошёл ты, ясно? — ВАЛИ ОТСЮДА НА ХРЕН! От громкости его голоса Ген подпрыгнул, испуганно захлопав ресницами. Он стоял у двери, похожий на загнанного в угол зверька, и Сэнку почувствовал, что сердце в груди весит целую тонну. Ген опустил взгляд в пол, ему со всей болезненной очевидностью потребовалось время, чтобы взять себя в руки, стиснуть зубы и снова посмотреть на Сэнку затуманенным от непролитых слёз взглядом. — Что ж. Прощай, доктор Ишигами. Надеюсь, однажды ты будешь счастлив, — ровно выдохнул он совершенно пустым голосом, медленно повернулся и гордо зашагал к входной двери. Спустя, кажется, целую вечность, дверь с грохотом захлопнулась. Он ушёл. Сэнку вышел в коридор, отупело глядя в проход. Ген действительно ушёл. Нижняя губа зачем-то задрожала, Сэнку попытался унять её силой воли — но ничего не вышло. В глазах защипало. В носу засвербело. Бессильно рухнув на пол, он заплакал. Кажется, впервые за очень, очень долгие годы. ••• Ген с силой захлопнул дверь, спустился по лестнице — и оглянулся, слабо надеясь, что Сэнку его догонит. Но Сэнку не было. Ну, что ж. Больше Гена тут ничего не держало. Под рёбрами клокотала бойкая, колючая обида — злая, возмущённая, горькая-горькая, — такая, что распирала грудь и прорывала наружу кожу. Такая, что деваться от неё было решительно некуда — и Ген побежал. Вниз по ступенькам витиеватой лестницы старого дома, вниз по горному склону, туда, где набережная и город пахнет солью, а не Сэнку, туда, где можно будет притвориться, будто мир не рушится под подошвой с каждым его судорожным шагом. Наспех натянутые кроссовки больно сдавливали ступни, но Ген всё равно бежал. Погода вновь была пасмурной, серой, такой, что даже яркие краски итальянского лета стали тусклыми и невзрачными — точно такими же, какими были в тот день, когда Рю его сюда притащил. Ген бежал, дыша рвано и глупо, совсем не по правилам бега, пытаясь начинить себя этим солёным и серым воздухом по самую глотку — чтобы с лихвой и без остатка, чтобы кроме этой режущей нутро соли ничего не чувствовать. Ну, пожалуйста. Неужели он и правда это заслужил? Неужели одна маленькая недомолвка стоила того, чтобы так жестоко вырвать его сердце? Неужели он и впрямь настолько глупый и наивный идиот, что по уши влюбился в человека, которому настолько плевать на него, на его безопасность, на то, почему Ген делал то, что делал… Он и правда думал, что Сэнку нужно что-то больше, чем просто секс? Что он действительно готов с ним мириться и что-то терпеть? Он и правда поверил, что может для кого-то что-то значить? Какой же ты придурок, Асагири. Ничему тебя жизнь не учит. Ген бежал вниз, пробегая пролёты и редкие городские ступеньки, не замедляя шаг даже на поворотах — ему казалось, если он вдруг разобьётся сейчас, упадёт, врежется во что-то, не вписавшись в узкий лабиринт итальянских улочек, то, быть может, физическая боль хотя бы сможет перетянуть внимание от той, что пульсировала в грудине, быть может, это поможет перестать чувствовать обгладывающую каждую косточку всёистлевающую тоску — по жизни, по чувствам, по миру, в котором его никогда не будет. Который он успел себе зачем-то придумать за последние две недели — и особенно за минувшую ночь. Какой же он бессмысленный идиот. Ему нужно привести себя в порядок. Даже если не может. Даже если не хочет. Чёрт, да ведь Ген в этой жизни уже расставался с кем-то, уже любил, уже проходил через всё дерьмо, которое только возможно, так почему… почему сейчас всё ощущалось совсем по-другому? Почему он чувствовал себя ребёнком, у которого вдруг отобрали подарок, актёром, которому вручили «Оскар» по ошибке, художником, который готовился к экзамену всю жизнь, но которого так и не приняли в академию… так, нет, погодите, это другая история, но всё равно неприятно. Почему сейчас это всё ощущалось таким… несправедливым? Они ведь с Сэнку были знакомы от силы месяц. Причём даже приятным это знакомство можно было назвать лишь с натяжкой. Как он умудрился так плотно и быстро забраться Гену под кожу? Как так вышло, что Ген вручил ему сердце — и сам не понял, что это случилось? Это должен был быть просто отпуск! Курортный романчик на пару недель! Потрахаться и разбежаться, приключение на двадцать минут! Каким образом он оказался в этой точке таймлайна? Как- — Эй! Ген! — Ген вздрогнул всем телом, споткнулся, едва удержав равновесие, и заозирался по сторонам. В своей стремительной попытке бегства он сам не заметил, как оказался почти на набережной — совсем рядом с кафе, в котором работала Рури. Та самая Рури, которая была сестрой Сэнку, который разбил ему сердце буквально десять минут назад, и которая прямо сейчас с дружелюбной улыбкой махала ему рукой. Рури была не виновата в степени глубинной мудачизны своего кузена, и потому Ген выдавил из себя в ответ нечто похожее на улыбку, невнятно взмахнув рукой, и двинулся было дальше, не имея никакого желания ни с кем разговаривать, но Рури снова его окликнула. — Ген, ты чего? Иди сюда, ну же! Чёрт. Ладно. Ген отличный актёр. Феноменальный лицемер. Он точно справится с пятиминутной болтовнёй так, что Рури даже не заподозрит беды, а потом пойдёт в свой номер и не выйдет оттуда в ближайшую вечность (неделю до вылета обратно в Нью-Йорк). Да. Так он и сделает. Он тряхнул головой, освежил свою прокисшую улыбку и, бодрым шагом завернув ко входу в маленькую кофейню-… — Асагири? Ты ли это? — …снова вздрогнул, услышав внезапно знакомый голос. — Какими судьбами?! Ген медленно повернулся на голос. За первым к морю столиком слева, зажав между длинными пальцами не менее длинную десертную ложечку, с вазочкой огромного мороженого перед собой с крайне довольным видом восседал человек, которого совершенно точно не должно было здесь быть. Пепельно-белые уложенные ото лба волосы, худощавое длинное тело с угловатыми конечностями, облачённое в строгий чёрный костюм, несмотря на окружающий ландшафт… — Хьюстон? — удивлённо выпалил он. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Хочу спросить у тебя то же самое! — хохотнул внезапный знакомый и элегантным несколько манерным взмахом руки пригласил Гена сесть за свой столик. Что ж, Ген всё ещё не хотел ни с кем общаться, но, возможно, отвлечься от глушащих болью мыслей было бы более здравым решением? Хьюстон же сиял, словно хайлайтер под софитами. — Ты буквально последний человек, которого я ожидал здесь увидеть! — Ксено радушно протянул ему руку, и Ген сдался окончательно. — Взаимно, Док, — усмехнулся он, пожимая вечно холодную узкую ладонь, и уселся на кресло напротив. — Ты один, или куда подевался Снайдер? Неужели решил отоспаться? Хьюстон отмахнулся, кивнув в сторону моря. — Он сразу убежал плескаться в этой холодной луже, ты ж его- — Ого, вы уже успели познакомиться? — ой, точно, Ген же сюда зашёл, потому что Рури его позвала. А вот, собственно, и Рури. Она удивлённо перевела взгляд между ним и Ксено. — Давно, моя дорогая, — Хьюстон с наслаждением отправил в рот полную ложку джелато. — Мы с господином Асагири много работали вместе, он периодически снимает для National Geographic-… Рури озадаченно хлопнула ресницами. — Асагири?.. — …но мне куда больше интересно, какого чёрта он забыл в Италии? — невозмутимо продолжал Хьюстон. — До модной недели ещё ж далеко! Ген испытывал целую гамму сложных чувств. Там была и всё ещё плескавшаяся под рёбрами боль, и странная радость от неожиданной встречи со старым знакомым, и лёгкий завистливый голод при взгляде на этот огромный и явно очень вкусный десерт на столе перед Ксено, но главным среди всего его внутреннего бедлама было замешательство. — Я в отпуске, — пожал плечами Ген. Раз уж он тут, стоило перекусить. Возможно, на сытый желудок и обиды окажутся не такими обидными? Кажется, тут были вафли… — Рури-чан, дорогая- — Ты? В отпуске?! Да быть не может! — Меня Минами заставила! — тут же оправдался он. — О, это многое объясняет- Рури, совершенно озадаченная, склонила голову вбок, словно маленькая птичка. — Погодите! — она тряхнула чёлкой и повернулась к Ксено. — Но если вы с Геном уже были знакомы, то Ген, наверное, и с Сэнку уже был знаком? Что-то я запуталась! От этого имени Ген поперхнулся, однако Хьюстон уже пренебрежительно отмахнулся. — Ой, да причём тут Сэнку! Отличная мысль, Ген полностью согласен с данным тезисом, давайте перейдём к следующему вопросу! — Мы с Доком- — Ну, как это, причём тут Сэнку, дядя Ксено, Ген — это же тот самый парень! Лицо Хьюстона комично вытянулось. Его и без того большие немного пугающие глаза стали совсем огромными. Он медленно повернулся к Гену, оглядывая его каким-то очень странным взглядом. Ген моргнул. Раз, два. Хьюстон моргнул в ответ. Затем выгнул бровь и подозрительно прищурился. — Ты? Ты тот самый парень, которого Сэнку нужно было охмурить и удержать где-то рядом хотя бы две недели, чтобы получить моё финансирование? Тяжёлое, скованное тоской сердце Гена совсем забыло, как биться. Он в режиме реального времени ощущал, как стремительно бледнеют щёки, а улыбчивая маска трескается, впиваясь острыми осколками в его щёки. — Что? — ломко выдохнул он, мысленно выдав себе оплеуху за слабость и быстренько налепив на рожу свежую маску. Пока в его голове происходил коллапс, Рури уже шипела на Ксено. — Ну зачем же вот так ему об этом говорить, ну неужели нельзя по-нормальному? — она быстро повернулась к Гену, беспокойно замахав ладошками. — Честное слово, ты всё не так понял! Сэнку нужно было просто с тобой подружиться! Казалось, что тело буквально превратилось в желе — Ген не мог ни двинуться, ни даже пошевелить рукой, будто во всём организме попросту не было мышц. Он сидел на этом плетёном кресле, смотрел на беспокойные, полные сожаления глаза Рури, и пытался осознать происходящее: что? Сэнку нужно было… подружиться с ним на две недели? Ген с силой сглотнул. Если считать с того момента, как они съездили вместе во Флоренцию — и их отношения, наконец, стабилизировались, — то сегодняшнее утро было пятнадцатым по счёту с того дня. А значит, вчера вечером как раз закончились и две недели их с Сэнку «дружбы». И, вот, сегодня утром он выставил Гена за дверь, внезапно уцепившись за совершенно идиотский повод, не дав сказать ни слова в оправдание… Что ж… Это много объясняло. Ген попытался вдохнуть, но не вышло — грудь будто сковало цепями, и глупая мышца дурацкой диафрагмы отказывалась работать. Нет, это точно какой-то ночной кошмар, потому что только во сне так бывает, когда мир рушится, но тело при этом настойчиво не реагирует, так, что ты не можешь остановить происходящий вокруг тошнотворный ужас. Ген попытался себя ущипнуть, но реальность никуда не делась. Кажется, всё-таки не кошмар. Он на полсекунды прикрыл глаза, пытаясь унять всё нарастающую панику — в голову, казалось, поступила передозировка информации, и мозгу срочно требовалась перезагрузка, — и снова взглянул на Рури. Она была доброй. Милой. Хорошей девушкой. Очаровательной и дружелюбной. Она не была виновата в том, что с Геном сделал её кузен. Ксено, что тоже пялился на Гена несколько настороженно и всё ещё будто неверяще, был тем ещё засранцем, но вряд ли желал ему зла. Ген был уверен в их взаимном уважении друг к другу, и, ну, тот явно был не в курсе его роли во всей этой вакханалии. Очевидно, но в том, что Ген сейчас едва держался от невыносимого желания пойти утопиться в море, разбиться о скалы прибойными волнами и скормить себя местным устрицам, двое этих людей были совершенно не виноваты. Поэтому Ген моргнул, тряхнул чёлкой и с наигранным весельем улыбнулся всей своей онемевшей публике, как настоящий профи, отмахнувшись от повисшей тишины, как от сущего пустяка. — Ах, это! Ерунда, не стоит так беспокоиться, я знаю о вашей сделке. Сэнку недавно мне всё рассказал, — Ген ещё раз лучезарно улыбнулся и пожал плечами. — Не вижу в этом никакой проблемы. — Здорово! — с облегчением выдохнула Рури, аж обмякая после повисшего напряжения. — Честно говоря, я так за вас рада! Сэнку так счастлив последнее время, так улыбается, когда говорит о тебе… Ген с трудом сглотнул подступившую горечь, ощущая, как улыбка снова болезненно трещит по швам. — Рури, дорогая, можно мне вафлю с вишневым джелато? — выдавил он, стараясь ни в коем случае не показать, как стремительно умирал изнутри буквально в прямом эфире. Та просияла. — Конечно, одну минуту! — и убежала за прилавок. — Не могу поверить! — внезапно расхохотался Хьюстон, который всё это время хранил молчание. — Пресвятая сингулярность, кто бы мог подумать, что этим самым объектом охмурения окажешься ты, Асагири! Как тесен мир! Ген нервно повёл плечом. — Да уж. Кто бы мог подумать. Мир действительно очень тесен… — Ну, расскажи мне, как справился с задачей мой нерадивый студент? Чтобы ты понимал, я знаю Сэнку буквально с трёх лет, и он всегда был несколько диковатым- О, нет, спасибо, вот что-что, а слушать о детстве человека, который только что вырвал ему душу голыми руками, пропустив её через чёртову мясорубку, Ген точно не был готов. — О, Сэнку прекрасно справился, ты можешь им гордиться, — он выдавил очередную прокисшую улыбку, — охмурение прошло успешно. Он у вас, конечно, не подарок, но я, как видишь, повёлся. — Удивительно! — Ага, — с каждым мгновением Ген ощущал, как что-то внутри него покрывается минеральной корочкой и перестаёт болеть, превращаясь в зияющее ничто. Пустоту. Космический вакуум. Сердце уже раскрошилось в труху, теперь же вслед за ним рассыпались рёбра, лёгкие, селезёнка… — Однако эти две недели он продержался блестяще. Думаю, он заработал всё, на что рассчитывал. Сколько там, кстати? Впрочем, не важно, — Ген отмахнулся, но тут же сжал ладонь в кулак, чтобы никто не заметил, как сильно дрожат его пальцы. — Накинь ему от меня сверху чаевые, процентов двадцать. За отличную работу, так сказать. Потом пришлёшь мне счёт, я оплачу. — Ха! Без проблем! — Хьюстон хохотнул и засунул в рот очередную ложку уже подтаявшего мороженого. — Как всё-таки кстати я сюда выбрался! Прямо на финал циркового представления, а? Вот как чувствовал, что это надо видеть своими глазами! — Всегда рад подработать вашим клоуном, — выдавил Ген, стараясь унять свою дрожь усилием ослабшей воли. Правда, тряслись у него теперь не только руки. Его всего трясло мелким тремором — ещё с того момента, как он прикрыл за собой двери злополучной квартиры, из которой его выставляли, словно дешёвую шлюху, уже дважды, — но в последние десять минут его попросту колотило. — Да ты не клоун, Асагири, ты настоящий фокусник, не представляю, каким таким чудом ты вытерпел мелкого Ишигами, — впрочем, Хьюстон, казалось, совсем не замечал состояния Гена, он веселился, качал головой и лыбился во все тридцать два. Ген бы тоже хотел повеселиться, но как-то не получалось. Тело всё ещё его не слушалось — словно стало чужим и мёртвым. Он будто со стороны наблюдал, как Рури принесла ему вафлю с огромным шариком мороженого — и совершенно чужие, но похожие на его руки, взяли тарелку с её подноса. Ген слышал, как чужой, но похожий на его голос сказал «спасибо», ясно видел, как кто-то в его теле съел большую вафлю, ещё немного поболтал с Ксено и даже сумел встать из кресла. Он слышал, как милая Рури, улыбаясь самой лучезарной улыбкой на свете, сказала, обращаясь прямо к его телу: — Спасибо, что не отвернулся от Сэнку, Ген! Ты не представляешь, как я рада, что вы двое поладили! И что пари закончилось вот так! Хорошо же, правда? — Да, — прохрипел Ген, сам не понимая, как ему удаётся извлекать из мёртвого тела звуки. — И я рад, Рури-чан. Отлично вы всё придумали с этим пари. Ну, я пойду, ага? И, не дожидаясь ответа, он развернулся, быстрым шагом направляясь к своему отелю. Пари? Серьёзно? Как же сложно было осознать новую правду, но это будто собрало воедино все чёртовы кусочки пазла, сделав картинку чёткой и ясной, разом объясняя вообще всё. И то, что Сэнку его не слушал — действительно, зачем засорять сознание ненужной информацией, если его цель сближаться с Геном изначально была совсем иной. И то, что Сэнку пропадал на несколько дней — ведь у него явно были другие дела, куда более важные, чем интрижка на спор. И то, каким он был порою грубым, и то, что порою был очень нежным — когда тебе нужно во что-то играть, это сложно без должной сноровки и опыта, и потому маска мягкой привязанности то и дело слетала с Сэнку, обнажая его истинное отношение к Гену. Вероятно, Ген вообще был лишь случайной жертвой во всей этой истории. Он ведь сам прицепился к Сэнку в том баре, верно? Вот его и выбрали. Не было целью охмурить конкретно его, на месте Гена мог оказаться вообще кто угодно. Да хоть тот же Рюсуй. Ген бы на это посмотрел. Боги, а Ген ещё удивлялся, почему Сэнку так настойчиво продолжал пытаться наладить с ним отношения после того, как сам выгнал его из дома на утро после случайного траха! Сэнку ведь сам подошёл к нему на следующий день в баре, да и потом, на скале, помогал отбиться от чаек, и с пиццей помог, и даже с морской болезнью — там, на пароме… А Ген ведь усердно не вёлся на его предложения мира! Он даже врезал ему пару раз, а Сэнку всё не сдавался! Это очень льстило, конечно, но о чём Ген думал? Любой нормальный человек уже десять раз послал бы такого заносчивого придурка, как он, куда подальше, но нет! Сэнку продолжал его находить! А Ген наивно полагал, что это всё не просто так, что тот увидел в Гене что-то ценное, что Ген ему и правда нравился… Ха. Какой же он дебил. Как он вообще мог кому-то нравиться. Это же просто смешно, Асагири, ты чего о себе возомнил? От горечи обиды хотелось плакать, но слёз не находилось. Будто его тело больше не было способно вырабатывать лишнюю жидкость. Оно в целом с трудом сейчас слушалось своего непутёвого хозяина, пусть Ген скажет спасибо, что в принципе мог куда-то идти на своих двоих, а то, что слёзы не стекали по щекам, поглаживая скулы осторожным присутствием, — так это он сам виноват. Нечего было быть таким беспросветно тупым и наивным дебилом. Ген с силой потёр глаза, в надежде выдавить хоть что-то, но в нём больше не было ничего, кроме пустоты. От этого стало ещё больнее: он ведь прекрасно знал, что когда можешь плакать, всё, в целом, решаемо, но когда даже слёз из тебя не выходит… Ты остаёшься один. Совсем. Резкий порыв ветра пронзил его насквозь — и без того мрачная, пасмурная погода стремительно портилась с каждой минутой. Ген быстрее зашагал мимо ярких домов и воскресно-погасших витрин, глубоко засунув нещадно мёрзнущие руки в карманы. Он шёл быстро, не разбирая дороги, ссутулившись от холодного влажного ветра, подняв воротник рубашки, чтобы мёрзнуть не так сильно. «Как всегда поднимает Сэнку…» — мелькнуло в его голове, и он отчаянно хохотнул. И ещё раз. И ещё. А после — безумно, с надрывом расхохотался. Да с чего он вообще взял, что Сэнку, с его глубоким, необъятным интеллектом, с его точёными узкими мышцами, горячими руками и огромным сердцем, может заинтересоваться им по-настоящему? При его-то выборе? С условием того, сколько здесь, в Италии, да даже конкретно в Леричи, красивых, интересных, увлекающихся людей? С чего Ген вообще решил, разве в его жизни случались такие примеры, что кто-то всерьёз захочет упорно его добиваться, спасать, защищать, помогать, терпеть его дурацкий вспыльчивый характер и баранье упрямство, а? Да кому он нужен вообще, кроме как ради секса? Он поднял глаза и мельком увидел себя в тусклой витрине. Глаза были впавшими, тусклыми, какой-то дурацкой формы. И лицо какое-то заострившееся, непонятное, то ли слишком смазливое, то ли слишком угловатое, и волосы растрепались, превратившись в серое месиво, и руки-ноги какие-то нелепые, несуразно-длинные… Да уж, Асагири. Прав был Хьёга. Ты, конечно, не предел мечтаний. Хуже его отражения было лишь то, что это была витрина того самого книжного магазина. Да какого ж хуя, судьба?! Ген настолько выучил сюда дорогу, что ноги неосознанно вели его в самый эпицентр болезненных воспоминаний?! Ой, да пошло всё к чёрту! В грудине снова вспыхнула жгучая обида вперемешку с яростью. Ген быстро прогнал обиду, — на что ему обижаться, кроме как на самого себя? — оставляя под кожей только лишь отчаянную ярость, и замахнулся в сердцах ногой, желая разбить эту злую несущую боль витрину, — просто чтобы выплеснуть всё, что накопилось, чтобы досадить Сэнку, чтобы хоть немного за себя отомстить, чтобы приехали копы и увезли его в итальянскую полицию, а лучше — сразу в тюрягу, пусть его посадят в камеру с теми «девочками» сутенёра Пауро, который тогда принял Гена за «новичка», пусть его там изобьют покрепче за очередную дерзкую фразу, желательно, так, чтобы он сдох там как можно позорнее- Но упавший с местных апельсиновых деревьев недозревший и расплющенный ногами прохожих плод не дал Гену воплотить в жизнь свой до абсурда безрассудный план. Словно в какой-то плохой комедии, ну, или в мультике «Луни Тьюнз», он поскользнулся на этом грёбаном дохлом апельсине и, широко взмахнув руками, будто тупая птица, приземлился на задницу, очумело пялясь в оставшееся целым и невредимым стекло. Под задницей что-то громко хрустнуло, больно впиваясь в плоть. Ген ойкнул, потянулся в карман и понял — то был новенький купленный после спора с Рюсуем телефон, который буквально разломило напополам от этой тупейшей выходки. Охуенно, блядь, просто роскошно! Ген болезненно рассмеялся — телефон ему достался, в общем-то, примерно тем же способом, что и деньги — Сэнку. Они с ним оба хороши. Если уж так подумать, то Ген тоже использовал Сэнку в своих интересах, так чего теперь разводить пустую драму? Он попытался встать, но снова неловко упал, доламывая телефон окончательно. Истерический смех сменился икотой. Икоту стали передразнивать витавшие повсюду чайки, создавая полную издёвки какофонию из моря, ветра и Гена. Ген ненавидел этот ёбаный маленький город всей своей гнилой, как апельсин, душой. Кажется, первый его купленный билет, до того, как Ген решил остаться в Леричи ещё на неделю, должен был быть именно на сегодня? Или на завтра? Похуй, Ген улетает сегодня. Он не собирался оставаться здесь ни минутой больше. ••• Сэнку с трудом сумел соскрести себя с пола в прихожей, вполз обратно в спальню и бухнулся на кровать, зарываясь лицом в подушку. Подушка пахла Геном, и легче нихуя не становилось. Через минуту он уже с яростью швырнул несчастное пуховое изделие в стену, а после и вовсе вскочил, принявшись остервенело сдирать с постели простыни — все они насквозь провоняли чёртовым лавандовым шампунем, солнцем и пряным мускусом — запахом Гена прошлой ночью. Бельё валялось в углу бесформенной кучей, но всё равно не переставало пахнуть — по крайней мере, в голове у Сэнку. Находиться дома становилось невыносимо. Стоп, он же, вроде, собирался на работу? Да, точно, он даже успел одеться. Отлично. Валим отсюда подальше. Нужно только немного прибраться, чтобы, когда он вернулся в квартиру, здесь уже ничего не напоминало о лживом ублюдке, что умудрился забраться к Сэнку под кожу и украсть его сердце. Сердито собрав тряпки в кучу, Сэнку затопал в ванную, яростно запихнул бельё в корзину и огляделся. Обнаружил, что в стаканчике стояла зубная щётка — и злобно выбросил ту в мусорное ведро. Потом вспомнил, что это ведь была его ванная, а Ген чистил зубы в другой, той, что в коридоре, и потому, наверное, выкидывать свою собственную щётку было как-то излишне драматично, и достал её обратно. Но, с другой стороны, нахрена ему теперь щётка, которая уже успела поваляться в помойке? Подумав пару секунд, он выкинул её снова. В общем, был Сэнку был собран, логичен и абсолютно в порядке. Сама уравновешенность. Внезапно в дверь постучали. Сэнку замер, зависнув над чёртовой мусоркой, уставившись в сторону коридора, и в голове воцарился космический вакуум. Это что, Ген вернулся? Правда?.. И что ему сказать? Сэнку был зол и обижен. Но, может, им правда стоило нормально поговорить? Как-то объясниться? Или нет? Предательство ведь на то и предательство, что его не прощают, верно? Сэнку страдальчески застонал. Что делать? Как, блядь, себя вести?! Один раз выставить Гена наружу сил у него хватило, но если он снова увидит его сейчас, если Ген посмотрит на него этими своими глазами, если-… А вдруг он просто что-то забыл? А вдруг он пришёл поругаться? Это ведь Ген, в прошлый раз, когда Сэнку его обидел, тот буквально полез в драку, пинался, скалился и шипел, будто злобное дикое кошачье! Нет, ругаться Сэнку точно не был готов. Слишком уязвимым и хрупким он себя чувствовал, слишком преданным, слишком- Стук повторился. Бля, может, Сэнку соседей случайно затопил? Такое уже случалось, как всегда, в самый неподходящий момент… С-с-сука, да как же всё бесит! Он выдохнул и смиренно побрёл к двери. Что бы там ни было, с этим надо разбираться. Он прикрыл глаза, мысленно досчитал от одного до десяти, на случай, если там всё-таки Ген, и надо будет как-то держать лицо, взялся за ручку, и… Что? Сэнку замер. Моргнул. Оглядел внезапного гостя с головы до ног. Тут даже досчитать до десяти сильно вряд ли бы помогло. — Какого хрена ты здесь делаешь?! — выпалил он, глядя на неловко-дружелюбную улыбку отца. Бьякуя пожал плечами. — Рури сказала твой адрес, — Сэнку цыкнул и попытался захлопнуть дверь, однако Бьякуя оперативно просунул в щель ботинок, не дав это сделать. — Сынок, послушай, что происходит? — Я сказал, что позвоню тебе, значит, я позвоню- Отец надавил ногой на дверь, открывая её чуть шире, и каким-то крайне нахальным образом протиснулся в коридор. — Хватит, Сэнку, — строго сказал он, скрестив руки на груди. Ой, блядь, ещё вот этого воспитательного тона не хватало для полного счастья. — Ты просто исчез, потерялся с радаров, а теперь даже объяснить мне ничего не хочешь? У Сэнку дёрнулся глаз. Уж кто бы что говорил про ебучие объяснения! Какого хуя? Семейных разборок в плане на день у него точно не было! — Бьякуя, уходи, — выдавил он. — Я свяжусь с тобой, когда буду готов говорить. — Тебе не кажется, что я всё-таки заслуживаю объяснений? — настаивал отец. — Сэнку, я люблю тебя, я волнуюсь о тебе, я- — Ты сказал, что я ничего не добьюсь, — рявкнул Сэнку, теряя терпение. — Я решил доказать обратное, — и Сэнку сейчас даже не соврал, просто несколько упростил ситуацию. Так сказать, не сказал всю правду. И, нет, он не видит здесь никакой иронии, не надо так на него смотреть, вы не понимаете, это другое! Бьякуя отупело моргнул. — Но я не говорил, что ты не справишься. Я просто не мог такого сказать, Сэнку! — Но ты сказал! — Я сказал, что ты вряд ли справишься один, — отец в замешательстве вскинул брови, — что тебе нужна команда, Сэнку, что тебе стоит научиться как-то работать с другими людьми- Сэнку ощетинился, взмахнув руками в защитном жесте. — Ну, это, блядь, одно и то же, разве нет? — Да нет же… — Если ты пришёл поглумиться надо мной- Бьякуя горько вздохнул, качая головой, и примирительно развёл ладони. Он выглядел таким несчастным, что что-то под диафрагмой тоскливо дрогнуло. Сэнку не шутил вчера, когда говорил Гену, что очень любил своего отца, просто… всё было слишком сложно. Сэнку испытывал нежность, огромную, непередаваемую благодарность, но вместе с тем ощущал себя обманутым, брошенным, преданным, и, наверное, было бы проще, скажи он отцу обо всём, что лежало на сердце, но как об этом говорить-то, блядь?! Как сказать, что когда в их жизни появилась Лилиан, Сэнку перманентно ощущал себя не у дел? Бьякуя ведь был с ней действительно счастлив! Отец заслужил себе счастье, блядь, он действительно заслужил, но как объяснить, что это его счастье стало для Сэнку гнойной противной язвочкой, как признаться, что ему не хватало его плеча, его тепла, его присутствия? Он ведь сам говорил, что всё в порядке. Что он уже взрослый. Что пусть, главное, пополняет Сэнку карточку, а после валит хоть на Луну. Сэнку был самостоятельным подростком. У него были Ксено. И Стэнли. И Тайджу с Юдзурихой. И дядя Кокуё тоже был. И сёстры. И вообще. Он даже почти смирился с этим, даже почти простил Лил за то, что та разрушила его детство, пока эта абсолютно конченая женщина не предъявила Сэнку за то, что он… Что он не… Что он Бьякуе не родной. Это было ударом, честно говоря. Прямо поддых. Ногой. Сэнку казалось, что он не может дышать. Мир будто рассыпался у него под пальцами. Потому что, ну, как это — не родной? Они ведь похожи, как две капли воды. И вообще, отец бы рассказал ему, верно? Если бы Сэнку был приёмным, Бьякуя бы точно ему рассказал! Он ведь не мог всю жизнь сочинять и обманывать, столько лет называть Сэнку сыном, говорить, что любит его и ценит, и при этом — обманывать?.. Как оказалось, мог. Сэнку нашёл все документы. Разузнал всю правду. Его действительно усыновили — рано, ему тогда было чуть больше года, но, тем не менее… Лилиан сказала правду. А Бьякуя — нет. Однако спросить у отца напрямую, как, зачем и почему, было страшно до тошноты. И Сэнку предпочёл не говорить. Но просто жить дальше, зная истину и делая вид, будто в нём ничего не сломалось, оказалось сложнее, чем Сэнку думал — с тех пор каждое слово отца воспринималось укором, каждое замечание — издёвкой, каждый комментарий — насмешкой. Причём рационально Сэнку понимал, что это полная ерунда, но ничего не мог поделать с глушащими все доводы разума заполонявшими голову жестокими эмоциями. И потому просто сбежал с континента после очередного скандала — это казалось проще, чем разбираться с собой, с проблемами, с чувствами, с ожиданиями… И вот он здесь. Заслужил ли Бьякуя объяснений? Ну, конечно, он заслужил. Готов ли Сэнку давать эти самые объяснения? Нет, к сожалению, пока не готов. Сэнку вздохнул, устало потерев лицо ладонью. — Слушай, пап- — Кстати, — одновременно с ним начал Бьякуя, — а где тот парень, которому ты вчера делал предложение? Ген, кажется, верно? Он показался мне милым! Как вы познакомились? Пиздец. Только не вопросы о Гене. Только не это. Пожалуйста. Сэнку ощутил, как одна-единственная капля этого вполне невинного с точки зрении Бьякуи вопроса — крохотная, почти невесомая, но горькая, как всё, что прямо сейчас напоминало ему о синих океановых глазах, — упала в переполненную чашу его и без того на соплях державшегося терпения, и этого оказалось достаточно. Его зыбучая истерзанная психика, будто вода, годами стоявшая неподвижно, вдруг вздыбилась, перелилась через край — и его сознание, хрупкое, как стеклянная плотина, рассыпалось на осколки. — Это было ненастоящее предложение ненастоящему парню, — прошептал он, совершенно бессильный. — Что значит ненастоящему? — очевидно, не понял Бьякуя. — Но Лил сказала- Сэнку, кажется, решил, что тот вопрос был последней каплей? Забудьте. Он ошибся. Вот это было той самой мелочью, из-за которой океаны выходили из берегов, запуская череду ебучих всёсносящих цунами. — Да пошла твоя Лил! — закричал он, ощущая, как рассыпается нахуй на миллиарды осколков. — Из-за неё вся эта хуйня и происходит, понятно?! — распсиховавшись окончательно, его воспалённый разум не нашёл ничего умнее, чем просто сбежать из собственного дома, хлопнув дверью. Ну его нахуй. Всё — нахуй. Сэнку заебался. Оставьте его в покое. ••• Ген влетел с ноги к Рюсую в номер, без стука, конечно, потому что Рю всегда был ему рад… — Рю, мне нужна твоя-… — …и тут же запнулся, пожалев о своём решении. Ну, зато получил ачивку «увидеть голую задницу лучшего друга». Странно, что он её ещё не видел. Всему виной заевшая молния на брюках «Бриони». У Рюсуя была отменная задница, но, увы, Ген был не в том состоянии, чтоб оценить вид сполна. Возможно, ему мешали длинные женские ноги, которые были обёрнуты вокруг его талии и крепко вжимались пятками Рю в поясницу. Ген как-то привык оценивать мужские жопы отдельно от женских ног. Возможно, обзору мешали ритмичные поступательно-возвращаетельные движения этой самой жопы. Возможно, его критическому взгляду признанного профессионального эстета препятствовали крайне недвусмысленные слившиеся в общий лирически-эротический этюд стоны. Сложно было разобрать, почему, но Ген не то чтобы был в восторге. Спустя какое-то время, возможно, около пары секунд, но, возможно, и около часа, Ген как-то немного потерялся от внезапно открывшегося зрелища, всё замерло — и задница, и ноги, и стоны, — и перед глазами появились лица. Рюсуя, очевидно. И Кохаку, ожидаемо. Оба были голыми и румяными. Миленько. Ген посмотрел на Кохаку. Кохаку посмотрела на него. Искра, буря, безумие, и она завизжала, укрывая ладонями грудь, и Ген, осознав, что, кажется, ведёт себя не то чтобы по-джентельменски, скоропостижно ретировался из комнаты. Неловко как-то вышло, но вы уж извините, что-то его когнитивные функции несколько тормозили сегодня утром, в связи со всеми свалившимися на Гена обстоятельствами. Он молнией влетел в соседний номер — свой, слава всем богам и упругим сиськам, — и заметался по комнате, лихорадочно пытаясь собрать чемодан. Кстати, где он? Точно, вот он, под кроватью. Нахуй этот ваш Леричи, нахуй Италию, нахуй саму концепцию отпуска — что-то Ген наотдыхался. Спасибо, блядь. Пора валить домой. Первым в чемодан полетела обувь. Потом — купальные трусы золотого цвета, которыми Ген гордился, но успел надеть здесь только один раз, собрав целое бинго тупых шутеек от Кохаку. Ну, и от Сэнку, конечно, чёрт бы его побрал. Блядь, Сэнку тоже — нахуй! Ген не будет больше о нём думать! С-с-сука, да сколько ж можно! Где его любимая синяя гавайка?! Блядь, как уложить в чемодан все рубашки, на кой хрен он повёлся на разглагольствования Рюсуя и притащил с собой чёртов ворох ублюдских рубашек, куда теперь их все пихать?! В пизду, Ген больше не собирался в отпуск никогда в жизни, пусть все эти рубашки остаются тут! Он стремительно выдвигал ящики, забрасывая в зияющую пасть чемодана всё, что успел распихать по шкафам за месяц, проведённый в этом номере, не ощущая ничего, кроме какой-то неистовой жгучей энергии, что сжигала желудок противным зудом, заставляя Гена бежать- — Ген! — внезапно распахнулась дверь. — Ты всё не так понял! Кохаку, запыхавшаяся, какая-то жутко несчастная и, слава богам, одетая, смотрела на него так жалобно, что Гену даже стало немного стыдно. — Прошу прощения? — он вскинул брови, бросая в сумку зарядку от телефона. — Я думала, у вас ничего нет, я не хотела тебя ранить… Ген склонил голову вбок. — О чём ты, Кохаку-чан? Та отупело моргнула. — Ну… ты выбежал из номера Рю, когда нас увидел, и у тебя было такое лицо… — А, — он озадаченно кивнул. — Ну… Трахайтесь на здоровье? — Ген пожал плечами, всё ещё не очень понимая, в чём дело и причём тут он. Но Кохаку почему-то не унималась. Она подлетела ближе. — Ты не понимаешь! Мы просто ходили свидание, ну, ты помнишь, и поспорили, что он не умеет трахаться, и всё как-то само получилось, я не хотела- — Кохаку, — медленно произнёс Ген, снимая её ладонь со своего плеча, не особо желая ни чтобы его трясли, ни чтобы трогали в принципе. — Я не понимаю, зачем ты мне это говоришь. — Но вы ведь… он ведь любит тебя, — растерянно моргнула девушка, отступая от Гена на шаг. — Я знаю, я видела, как вы тогда целовались… Ах, вот, в чём дело. Ген устало вздохнул. Последнее, чего ему хотелось — это стать какой-то нелепой частью не менее нелепого любовного треугольника. Забавно, конечно, что, по всей видимости, Кохаку решила на спор переспать с Рюсуем, хотя думала, что тот влюблён в Гена, но не Гену её осуждать. Эта девушка была сестрой Сэнку, и, судя по всему, у них там всё семейство было немного ёбнутым. — Если ты думаешь, что у нас с Рю что-то было, — спокойно ответил он, — то ты ошибаешься. Мы, конечно, целовались, но дальше у нас не зашло. Он отказал мне, сказал, что любит тебя. — Да он не может любить меня! — ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — раздалось за спиной сразу после громкого хлопка резко открывшейся двери, и Ген с Кохаку синхронно обернулись назад. Там, взъерошенный и яростный, стоял Рюсуй. Ну, конечно. В два шага он оказался рядом с Кохаку, взяв обе её хрупкие руки своими большими ладонями, и пылко загрохотал: — Я сходил по тебе с ума весь этот грёбаный месяц, Кохаку, клянусь, я буквально с первого взгляда на тебя запал, как какой-то мальчишка, ей богу, ты прекрасна, как весеннее солнце, но это не важно, потому что влюбился я, конечно, не в красоту, я влюбился в твою дерзость, в твою силу, в твои шутки, в твой смех, в то, какая ты умная и забавная, в то, как ты можешь поставить любого на место, и, блядь, Кохаку, дорогая, чем больше ты меня отвергала, тем сильнее мне хотелось тебя добиться, но я не хотел давить, я хотел, чтобы ты сама меня захотела, я- Кохаку рассмеялась, звонко, громко и с облегчением. — Правда? Ты правда влюблён в меня, ты не шутишь? — Конечно, нет! Ген, подтверди! Ген кивнул, не очень понимая, как оказался в этой точке таймлайна. — Подтверждаю! — Блядь, я так счастлива! — всхлипнула Кохаку и в ту же секунду запрыгнула Рюсую на руки, обхватив ногами его бёдра, вплетаясь пальцами в его волосы, впиваясь зубами в его губы до стона, крайне громкого и смущающего, на взгляд Гена, Рю пошатнулся, подхватывая её ладонями под ягодицы, развернулся, впечатывая её спиной в стену- — Ребят, может, всё-таки пойдёте в соседний номер? — устало вздохнул Ген со слабой надеждой остаться в покое. Он, конечно, был рад за друга, но не от всего сердца. Можно тот будет счастливо предаваться плотской любви где-нибудь не у Гена под носом, спасибо. Это не Ген просит, это его разбитое сердце. — Я хочу спокойно собрать вещи. Кажется, упоминание вещей подействовало на Рю отрезвляюще. Он закашлялся, спустил свою, видимо, новую девушку ногами на землю, и тут же повернулся к Гену с крайне озабоченным видом. — В смысле — собрать вещи? — Рю огляделся, явно заметив все выпотрошенные ящики в комнате и огромный чемодан посреди кровати. — Мы ж поменяли билеты, улетаем только через неделю… — Ну, — с лёгким отчаянием в голосе выдохнул Ген, — ты можешь оставаться ещё хоть на месяц, Рю. Правда. А я полетел домой. — Но почему? — Потому что я не могу находиться здесь ни минутой больше, понятно? — чёрт, он не хотел кричать, но горло само сорвалось. — Я, блядь, просто не могу больше, я не выдержу, я… — Ген? — осторожно начала Кохаку. — Что случилось? Ген всхлипнул. Слёз всё ещё не было, но в горле стоял противный влажный комок. В носу засвербело. — Ничего не случилось, — он остервенело задёрнул молнию на чемодане. — Просто Сэнку узнал, кто я такой, и выгнал меня. — В смысле? — не поняла та. — А что, он, типа, не знал, кто ты такой? Рюсуй нахмурился. — Откуда он узнал? — Кто-то нас сфоткал вчера в ресторане и выложил в сеть, — Ген шмыгнул носом. Потом моргнул и медленно повернулся к Кохаку. — Погоди, а ты, что, знаешь, кто я? Девушка пожала плечами. — Ну, Рубин вчера притащила в бар журнал с твоим лицом на обложке, а у меня есть гугл, так что… Но ты же, вроде, всего лишь какой-то фотограф, разве нет? Что в этом такого? Он горько усмехнулся. — Я сначала тоже опешил, а потом оказалось, что Сэнку в принципе терпел меня только ради денег. Поспорил с Хьюстоном, что продержится две недели, и, вот, две недели прошли, и я, видимо, больше не нужен… — В смысле? А причём тут Хьюстон? — судя по выражению лица, Рюсуй окончательно перестал улавливать смысл происходящего. Ген прекрасно мог его понять. Однако выражение Кохаку было куда более осмысленным. И виноватым. — Оу… ну, как бы тебе сказать… — Ген молча выгнул бровь. Она застонала и плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в ладони. — Блядь, всё должно было быть не так! Это я придумала пари с деньгами, Ген! Но, клянусь, Сэнку вообще не хотел в нём участвовать! — Ну, тем не менее, он поучаствовал! — Ты всё не так понял! — Но пари всё-таки было? — прищурился он. Кохаку кивнула. — И по его условиям, чтобы получить бабки, Сэнку должен был «дружить», — Ген показал кавычки пальцами, — со мной минимум две недели? — Кохаку снова кивнула, жалобно сложив брови домиком. — Ну, тогда я всё понял правильно! И, знаете, что? Идите-ка вы все на хуй! — Ген яростно схватил чемодан, и, дёрнувшись всем телом, рванул было к выходу, но Рю успел схватить его под локоть. — Ген, да не руби с плеча, выдохни, — начал Рю, но Ген не был намерен выдыхать. Он вырвал локоть из крепкой хватки, дёрнулся снова, но Рю притянул его к груди, обнимая почти всем телом, и мягко погладил между лопаток. — Дыши, слышишь? — прошептал он, и Ген подчинился, сделав глубокий вдох. — Молодец, — Рю звучал тепло и спокойно, и это волшебным образом действительно утешало. — А теперь давай послушаем Кохаку, ладно? Уверен, что твой Сэнку и правда совершенно конченый мудак, но, вдруг, не настолько, как ты себе успел придумать? Ген молча повернулся к Кохаку. Та выглядела растерянной. И ещё более виноватой, чем минуту назад. И Ген не собирался ей сочувствовать. Но, так и быть, пускай вещает, он готов её послушать. Исключительно ради Рю. Он дёрнул подбородком, Кохаку глубоко вдохнула и развела руками. — Видишь ли, Сэнку… у него был тяжёлый период, — осторожно начала она. — Я не хочу его оправдывать, он правда мудак, но, как бы… Он травмированный мудак, понимаешь? Ген понимал, но не собирался находить причины его простить. — Честно говоря, Кохаку-чан, я не знаю ни одного не травмированного человека, так что пока не очень улавливаю твой посыл. — Сэнку в последнее время совсем одичал, — о, ну, Ген уже слышал это дерьмо, давайте что-нибудь новое. — Когда тот был ещё подростком, его отец встретил женщину, знаменитую, решил связать с ней жизнь и всё такое, и Сэнку болезненно это воспринял. Мамы у него никогда не было, и он чувствовал себя брошенным… Блядь, ну что за детский сад. Ген закатил глаза. — Очень, блядь, душераздирающе, но я-то тут причём?! — Он ни с кем не общался, вообще, он только бухал и работал, — настаивала Кохаку, — а ты, Ген, ты сразу ему понравился! Я же видела! Он ни на кого так не реагировал, как на тебя, но, конечно, он сразу же всё испортил, потому что придурок! И только тогда я предложила ему пари — но не ради денег, это так, предлог, — а чтобы он перестал быть с тобой мудаком и дал сам себе шанс на счастье! — её голос дрожал от волнения, и Гена бы даже впечатлила её пламенная речь, если бы всё, что умело в нём чувствовать, не впало бы в грёбаный анабиоз от количества прожитой за одно короткое утро боли. — Он так влюблён в тебя, честное слово, я знаю, он говорил мне, Ген, я думаю, он просто расстроился из-за новостей, он всегда довольно остро реагирует на тему популярности, и если бы ты сразу ска- Ну, всё, блядь, с Гена хватит. Он не собирался чувствовать вину за то, что успешен. Он заслужил свою популярность, хотя и не стремился к ней. Да, он довольно знаменит в узких кругах мира моды — и что ему теперь, сдохнуть? Да хрена с два! Он уже сполна натерпелся оскорблений — от Сэнку в первую очередь. Тот был несчастным травмированным брошенным папой мальчиком? Ну, очень жаль, но Ген-то тут, блядь, каким образом виноват?! Он уже заебался всех понимать, всех принимать, прощать всем их слабости — когда уже его хоть кто-нибудь поймёт? Когда уже ему хоть кто-то хоть что-то простит, а? Он рассмеялся, горько и болезненно. — Ну, я надеюсь, что Сэнку найдёт своё счастье. Желательно, подальше от меня. И вам, ребят, счастливо оставаться — тебе повезло, Кохаку-чан, что Рюсуй выбрал тебя. Правда. Он потрясающий. Не веди себя с ним, как твой кузен — со мной, и всё у вас будет прекрасно. Ген отсалютовал им дрожащими пальцами, мысленно ругнувшись сам на себя, что его снова по-дурацки потряхивает, неужели нельзя взять себя в руки, Асагири, да сколько ж, блядь, можно, демонстративно развернулся, и- — Погоди. Дай мне пять минут собрать вещи, поедем вместе. Я не брошу тебя, братан, — выдохнул Рю, кладя ладонь ему на плечо. — Даже не вздумай, Рю, — Ген поджал губы, обернувшись к другу, немного умирая от запредельного количества сожаления в его глубоких медных глазах. — У тебя тут самое веселье началось, — он усмехнулся, кивнув в сторону притихшей Кохаку. — Самолёт через неделю, возьми от этой недели всё, ладно? А я уже… наотдыхался. — Дружище, но как я могу- — Ген, мне так жаль, прости, что всё так получилось- Он раздражённо отмахнулся. — Ой, заткнитесь. Никакой трагедии не случилось. Ну, подумаешь, курортный романчик закончился взаимным разочарованием, было бы странно, если бы всё вышло наоборот. Ну, я пошёл. — Давай мы хотя бы в аэропорт тебя отвезём? — не унималась Кохаку. — А давайте я сам разберусь, что мне делать, ладно? — честно говоря, он всерьёз начинал психовать. — Спасибо! — Ген снова схватил чемодан, Кохаку снова дёрнулась вслед за ним, но Рю остановил её, качая головой, и вот за это Ген действительно испытал к нему новую волну тёплой дружеской благодарности. Рю хорошо его знал, и понимал, когда Гена нужно хватать и поддерживать, а когда — оставить наедине с собой. Сейчас Ген хотел быть один. Он заебался. И люди его заебали. И отпуск. Ген просто хотел домой — оставить в прошлом этот месяц, забыть, как страшный сон, весь сегодняшний день — и вспоминать только яркое солнце, вкусную пасту, лазурное море и пару десятков отменных оргазмов — безотносительно человека, который их, собственно, ему организовал. — Сеньора Мартина! — Ген очень надеялся, что на сегодня он в последний раз налепил на себя улыбку, но милая хозяйка их гостиницы не заслуживала грубости, и Ген хотел попрощаться с ней достойно. — Я уезжаю. — Как же так! — ахнула та. — Но вы ведь продлили номер ещё на неделю… Сейчас, погодите, — старушка засуетилась, цепляя на нос очки, — ведь нужно вернуть оплату… — Нет, нет, ничего не нужно! — улыбнулся Ген уже намного искреннее. — Пусть эта неделя станет моими вам чаевыми, ладно? — Спасибо, господин Асагири! Он отмахнулся. — Не стоит. Но могу я попросить вас об услуге? Мой телефон разбился, и я понятия не имею, как теперь вызвать такси, — Ген усмехнулся, пожимая плечами. — Может, у вас тут есть какая-то местная служба..? Хозяйка заохала, закивала, принялась звонить диспетчерам, а Ген, поблагодарив её ещё раз напоследок, рвано выдохнул и вышел на крыльцо. Небо было затянуто тучами, лазурное море казалось блёклым и посеревшим, дождь моросил: идеально замкнутый цикл погоды. Месяц назад Леричи не был рад его видеть — теперь же будто не хотел его отпускать. Прощай, милый маленький городок. Наверное, ты был хорошим местом, просто Гену очень не повезло. В грудине снова потянуло, и Ген шмыгнул носом. Глянув на чемодан, он отодрал с него наклейку с надписью «Леричи» — возможно, он об этом пожалеет, но прямо сейчас ему не хотелось увозить с собой отсюда даже настолько незначительный сувенир. Пошло оно всё нахуй. Ген хочет домой. Спустя минуту к крыльцу отеля подкатил старенький жёлтый фиат. Ген бросил чемодан в багажник, плюхнулся за заднее сидение, ощущая просто титаническую усталость, и изнеможённо прикрыл глаза. — В аэропорт, пожалуйста, — выдохнул он. Водитель не тронулся с места. Ген приоткрыл одно веко. Таксист пялился на него в зеркало заднего вида. Он повторил чуть громче. — Я говорю, в аэропорт, пожалуйста! — Perché parli inglese? — моргнул водитель. — Parla italiano, non ti capisco! Ген нахмурился. Какого хуя? Италия напоследок решила окончательно его доебать? А можно не надо, блядь?! — Ну и пошёл на хуй, значит, я-то тебя отлично понимаю, — рявкнул он. Каким-то образом это сработало. Таксист рванул с места, не задавая больше никаких вопросов. Ген медленно выдохнул. Где-то под рёбрами очень болело, но скоро он будет дома — и забудет этот чёртов отпуск, как странный плохой и абсурдный сон. Пожалуйста, пусть так и будет.