Salty Sand

— Ты предательница- — О, а вот и наш герой-любовник! — за спиной раздался мерзенький, противный и до боли знакомый хохот, и Сэнку крупно вздрогнул. Рури, растерянно хлопавшая ресницами, пока он на неё рычал, разъярённо залетев в её кафешку в приступе праведного гнева, глянула туда, откуда раздавался голос, и, неловко пожав плечами, тихонько хихикнула. Блядь. Только не это… Не может же быть, чтобы… Сэнку медленно развернулся, и… да. Да, мать вашу. Там, развалившись в креслах за одним из столиков, восседали крайне довольный жизнью Хьюстон, запакованный по шею в типичный строгий костюм, и мокрый, почему-то почти голый Стэн, который, судя по всему, только что вылез из моря, невзирая на холодную погоду и штормовое предупреждение. Хьюстон лыбился слишком уж подозрительно. — Сэнку, мальчик мой, клянусь, я даже готов тебе поаплодировать, — снова хохотнул он с таким счастливым видом, что у Сэнку дёрнулся глаз. — Ладно бы ты склеил какого-то совсем зелёного и неопытного дурачка, но Асагири! Признаться, я удивлён, что у тебя есть вкус! Стэнли заржал следом за мужем, тряхнув мокрой гривой, будто вылезшая из лужи псина. — Я до сих пор поверить не могу! Как это вообще возможно? — он радостно засунул в рот кусочек вафли. Сэнку внезапно ощутил, что голоден. Да сука, день не мог стать ещё хуже… — Полагаю, тут всё дело не в нём, а в самом Асагири, — продолжал разглагольствовать Хьюстон. — Тот же всегда был немного того, — он взмахнул запястьем у виска, — ну, ёбнутый. Наверняка увидел в Сэнку что-то, что мог увидеть только он, и остальное было уже не важно, даже запредельный уровень его хамства… Сэнку оторопело моргнул. Это Ксено сейчас что, про Гена говорил? Какого чёрта? Он что, застрял в каком-то абсурдном кошмаре? Это много бы объяснило. Он снял очки и с силой потёр глаза, ущипнув переносицу, нацепил окуляры обратно и снова огляделся по сторонам. Уингфилд, к сожалению, никуда не делся. Снайдер был всё таким же мокрым, счастливым и, кажется, совершенно не замёрзшим. Рури всё так же растерянно глядела на Сэнку, явно не понимая, почему тот минуту назад решил сюда ворваться и наорать на неё, обзывая предательницей. Блядь, да какого хуя? Где тут скрытые камеры программы «Розыгрыш»?! На бурлившую под кожей неуёмную злость, которая, собственно, и заставила Сэнку бежать и орать, внезапно будто плеснули ледяной водой недоумения, и та, зашипев напоследок, утихла. Он медленно выдохнул. Вопросов было больше, чем ответов, а Сэнку любил вопросы — они были привычной территорией для его заточенного на исследования разума. Если где-то возникали вопросы, значит, там нужно было разобраться, а если где-то нужно было разобраться, то эмоции можно было на законных основаниях отодвинуть на задний план. А эмоции Сэнку уже как раз основательно подзаебали. Пора прекращать что-то чувствовать — и начинать действовать. Первым делом он повернулся к Рури. — Ты, — он сердито ткнул в неё пальцем, — зачем ты сказала Бьякуе, где я живу? — О, Бьякуя тоже здесь? — Нам нужно устроить вечеринку! Интересно, Асагири тут один или с кем-то? — Вот это мы с тобой удачно выбрались! — И не говори, надо обратные билеты всем на один самолёт покупать… У Сэнку дёрнулся глаз, и он снова медленно обернулся, окидывая своих, за неимением лучшего слова, опекунов, без малого испепеляющим взглядом. — Вы, оба, — процедил он, ткнув пальцем уже в Стэна, и следом — в Ксено, — откуда вы знаете об Асагири? Рури вздохнула. Сэнку снова повернулся к ней. — Бьякуя сказал, что вы с ним уже поговорили, и он пообещал тебя навестить, но забыл уточнить, где ты живёшь. Да и, знаешь, тебе не кажется, что пора бы уже перестать от него убегать? Сколько можно, уже три года прошло, а родители не молодеют, Сэнку- Ой, блядь, ещё морализатортва ему сегодня не хватало! Сэнку раздражённо фыркнул, закатил глаза и повернулся к двум американским задницам, которые как раз принялись красноречиво обсуждать на фоне его отношения с отцом, то, что Сэнку заебал драматизировать и что его надо было просто придушить в младенчестве, чтоб не мучился. Ублюдки. — Так откуда вы знаете Гена, блядь? Стэн перестал ржать, сотрясая башкой и окропляя всё вокруг морской водой со своих волос, и невозмутимо пожал плечами. — Да Ксено с ним на каком-то своём проекте познакомился- — Может, помнишь, как я консультировал National Geographic по поводу той статьи про Хаббл и телескоп Уэбба? — с энтузиазмом закивал Хьюстон. Сэнку моргнул. Он помнил, но причём тут… — Так вот, они же меня тогда отправили во Французскую Гвиану, на запуск, а снимал для того выпуска как раз Асагири, вот мы с ним в том самолёте и познакомились- — Да, а потом, вроде, Гена отправили на остров Ванкувер, снимать китов! — Стэн подался вперёд, подозрительно счастливый, довольный и с горящими глазами. — А я ж всегда жутко хотел посмотреть китов! И, ну, короче, там в экспедиции были места, Ген спросил у Ксено, не хотел бы он сгонять, Ксено спросил у меня, и мы сорвались, ну и там уже я с Асагири познакомился. Охуенный он мужик, не без приколов, конечно, но- — Но кто бы мог подумать, что судьба сведёт его с тобой! — с отвратительно-радостным видом подхватил Ксено. Сэнку всегда забавляла эта их привычка заканчивать друг за друга предложения, но прямо сейчас это чертовски раздражало. — Что ж ты сразу не сказал, что объект нашего спора — Асагири? Стэн хохотнул. — Ну и что бы тебе это дало? — Я бы приехал раньше! Мы ж пропустили столько веселья! Ну, Сэнку, ну, удивил. Я в восторге! — Ксено утёр смешливую слезинку в уголке глаза. — Деньги я тебе уже, кстати, перевёл. И, да, Ген попросил накинуть тебе чаевые от его имени, так что там даже больше, тебе невероятно повезло, скажи ему спасибо за двадцать процентов сверху от чека! Сердце грохотало в груди медленно, гулко, отмеряя ударами метронома секунды до микроинсульта. Мысли в голове роились настолько хаотично и лихорадочно, что Сэнку никак не мог уцепиться ни за одну из них. Колени подкосились, ослабли, ладони стали влажными и холодными, под рёбрами закололо, и Сэнку не глядя опустился в ближайшее кресло, совершенно сбитый с толку и всей свалившейся на него информацией — и собственной реакцией на неё. Голова кружилась. К горлу подступила тошнота. Что происходит? Ксено всё это время был знаком с Геном? И он перевёл Сэнку деньги? Какие, блядь, деньги? Какой ещё спор? А, наверное, тот, что затеяла Кохаку в минуту дурости, но причём тут чаевые от Гена? Какого хрена, блядь, что Сэнку успел пропустить? Хьюстон продолжал о чём-то радостно разглагольствовать, но Сэнку не мог его слышать — в ушах звенело. Он зажмурился, спрятал лицо в ладони, опираясь локтями на стол. Внезапно всё вокруг поплыло, и мир стал слишком быстрым, слишком громким, слишком ярким. Голоса вокруг превратились в какую-то ядрёную какофонию, сливаясь с гулом крови в висках — и с собственными бешено-мечущимися мыслями. Каждый вдох давался Сэнку с трудом, так, словно грудь сдавили невидимые тиски, сердце заколотилось с такой силой, что казалось — вот-вот разорвёт рёбра, пальцы непроизвольно впились в волосы, потянув за выбившиеся пряди, будто это могло остановить возникший хаос. Всё плыло, искажалось, будто в каком-то бессмысленном и беспощадном зале кривых зеркал, и Сэнку в режиме реального времени чувствовал, как пол становится жидким и утекает из-под его ног, хотя он сидел неподвижно. Ему казалось, что сейчас его буквально разорвёт на части, что он исчезнет, что- — Эй, с тобой всё в порядке? — чей-то голос пробился сквозь шум в голове, но слова по дороге до разума Сэнку словно теряли смысл. — Сэнку? — Малой, ты как? — Рури, принеси воды. — Д-да, сейчас… — Так, давай, дыши, я считаю четырёх, а ты вдыхаешь, слышишь? Вот так, молодец… Подчиняясь голосу, Сэнку шумно втянул воздух на раз-два-три-четыре, ощущая, как ледяные иглы кислорода пронзают пересохшее горло, потом так же медленно выдохнул и, повторив цикл несколько раз, наконец-то несмело распахнул веки. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и в их мерцающей каше проступил непроглядно-чёрный взгляд Хьюстона — теперь без тени привычного ядовитого сарказма. Тот был хмур, вся дебильно-весёлая спесь куда-то испарилась с его лица. — Жара нет, — констатировал он, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Сэнку и сразу после — к его щекам. Его прикосновения были странно осторожными, почти отцовскими, и от этого под рёбрами болезненно кольнуло. — Вроде, не перегрелся, — спустя полминуты резюмировал Ксено, задумчиво склонив голову вбок. — Рури, воду, — он не глядя потянул руку, и кузина тут же вложила в неё стакан холодной воды. — Пей, — устало вздохнув, Сэнку взял стакан, как-то отсранённо уставившись на стекающие по стеклу капли, словно те могли дать ответы на незаданные вопросы, и залпом осушил содержимое. Вода обожгла горло ледяным огнём, но хотя бы вернула дар речи. Стало полегче. Ксено удовлетворённо кивнул. — Теперь объясняйся. — Бля, — Сэнку снова закрыл глаза, но теперь уже не от паники, а от стыда. Голос звучал хрипло, будто горло щедро обмотали изнутри наждачной бумагой. — Я не знаю, что это было. Будто паникой захлестнуло. — Паникой? — фыркнул Стэн, скрестив руки на груди. — От чего это? Чёрные глаза Ксено внезапно понимающе блеснули. Он перевёл взгляд на Стэнли. — Кажется, его накрыло, как только мы заговорили о деньгах… — Ксено усмехнулся — невесело, мрачно, почти зловеще. Его пальцы сложились в остроконечную пирамиду, будто он только что разгадал чью-то грязную тайну и теперь решал, что с ней делать. — И, сдаётся мне, Асагири таки не знал про наше с ним пари. Упс. Последнее слово прозвучало так ядовито, что Сэнку аж передёрнуло. — Неудобно вышло, — продолжил Ксено, и его улыбка стала острее бритвы. — А как сыграл, а! Актёрище. Я ж действительно поверил, что он в курсе! Во рту сделалось липко и горько. — Ага, — Сэнку скривился, пытаясь проглотить этот вязкий мазут на зубах. — Вот и я ему поверил. — О чём это ты? — прищурился Ксено, чуть наклонившись вперёд. Рури же ахнула, всплеснув руками, засуетилась, словно взведённая пружина, так, что в глазах зарябило. — Божечки! Так мы всё-таки облажались! Ген, наверное, так расстроился! Как же так! Надо всё ему объяснить, Сэнку, давай, тебе нужно с ним связаться- — Не нужно, — вырвалось само собой, резко и окончательно, будто хлопок его входной двери в тот момент, когда Ген, наконец, ушёл. — Между нами всё кончено, пусть думает, что хочет. Слова звучали плоскими, мёртвыми, будто их произносил не он, а кто-то другой. Какой-то чужой голос, который был слишком спокойным, чтобы иметь что-то общее с тем ураганом, что бушевал у Сэнку внутри. Сэнку чувствовал странное несоответствие. С одной стороны, да, его рот действительно это говорил. Его разум даже соглашался. Но, с другой стороны, его сердце… Его сердце было крайне возмущено. Кончено-то оно кончено, но разве можно отпускать всё вот так? Вопреки всем доводам разума его сердце взбунтовалось, заклокотало, попыталось вырваться наружу из груди и закричать, что даже если Ген был не прав, даже если он врал, даже если сейчас Сэнку было до слёз обидно, зло и горько — бросать всё вот так… неправильно. Оставлять Гена с мыслью, что их месяц вместе был для Сэнку только лишь глупой сделкой… чудовищно. Даже лжец и предатель такого не заслужил. К тому же, если оставить всё так, получалось, Ген мог бы подумать, что Сэнку был виноват сильнее, чем он, а это было категорически неприемлемо, и вообще- — Кончено?! — снова ахнула Рури. — Но как же так, ты же сам говорил- — Не важно, что я там говорил, — продолжал рявкать рот абсолютно без ведома Сэнку, как бы сердце ни сопротивлялось. Кулаки тоже сжались как-то сами собой. — Да, я думал, что влюблён в него, но… Сегодня всплыли… — голос предательски дрогнул, и Сэнку с усилием проглотил очередной вязкий ком, — некоторые подробности. О нём. И я его прогнал. Вот… — блядь, почему, когда Сэнку произносил это вслух, всё звучало настолько убого? Судя по лицам Рури и Снайдер-Уингфилдов, так показалось не только Сэнку. В воздухе тут же тяжелым свинцом повисло молчание. Ну, и хуй с ним, Сэнку всё равно был прав. — Конец, — пожал плечами он, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. — Погоди-ка… Ты его прогнал? — выгнул бровь Ксено. — Асагири? — вторил ему Стэн ещё более недоумевающим тоном. — Что значит, прогнал? — Рури завершила синхронный хор возмущения, и Сэнку почувствовал, как по спине побежали мурашки очередного приступа злости. Он страдальчески застонал и, закинув голову на спинку кресла, прикрыл глаза ладонью. — Не смотрите на меня так! Вы нихрена не знаете! Ген всё это время мне врал! Ксено хмыкнул, схватил карамельную вишенку из мороженого и лениво бросил её в рот. Его чёрные глаза скользнули по Сэнку примерно с тем же выражением, с каким домашний сытый кот наблюдает за случайно заблудшей в квартиру мышью. — Врал? — уточнил он, выгнув бровь. Сэнку сердито кивнул. — Ума не приложу, о чём Асагири мог тебе врать. И, главное, зачем? — он невпечатлённо пожал плечами, будто обсуждал погоду, а не чью-то конкретную сломанную, блядь, жизнь. — У него интересная жизнь, интересная работа, он всегда с готовностью о себе рассказывает… Стэнли энергично закивал, отодвигая тарелку с недоеденной вафлей. — Реально! У него ж только спроси — он тебе целый стендап о своей жизни устроит. Без шуток, Ген парень болтливый, как поломанное радио. В хорошем смысле. Сэнку замер. Он и сам ведь прекрасно знал, что Ген — парень болтливый. И он уже понял, что тот действительно много ему рассказывал. Вот только Сэнку как раз его ни о чём не спрашивал — и в этом был корень всех внезапно обрушившихся на него проблем. И это обожгло сильнее, чем Сэнку был к тому готов. — Я просто… я не знал, кто он такой, — выдавил он сквозь зубы, ощущая, как горячая едкая злость поднимается вверх по горлу. — Он не сказал мне сразу, ляпнул, что он художник, а не фотограф! А оказалось, он ещё и знаменитый! И теперь из-за него я попал в какой-то жёлтый журнал про сплетни из жизни звёзд… нахрена мне такое счастье? Если б я знал, я бы вообще с ним не связывался! Рури раздражённо вздохнула, скрестив руки на груди. — И что бы изменилось, если бы он сказал, что он фотограф? Даже если и известный? Ты сам что, много фотографов знаешь? — Ну, я бы хотя бы не чувствовал себя таким идиотом, когда он меня на свою выставку потащил! — ощетинился Сэнку, пусть никто его ни на какие выставки и не таскал, скорее, даже наоборот… да, блядь, всё случилось, как случилось, прошлого уже не исправить, так что не важно! Ксено закатил глаза так глубоко, будто Сэнку заявил о вступлении в общество плоскоземельщиков, не меньше. — О, ну, да, конечно, как я сразу не понял… Наш малыш Сэнку столкнулся с той неприятной правдой, что не всё в этом мире он знает по умолчанию, ужас-ужас, — саркастично протянул он, театрально приложив руку к груди. — Согласен, меня тоже раздражает, что не все люди с порога при знакомстве выкладывают мне на стол своё полное досье со всеми явками и паролями, но, эй, ты привёл этого парня к себе в дом, ты буквально с ним спал, насколько понимаю, и ты серьёзно не пробил его хотя бы в том же несчастном гугле? Сэнку в прямом эфире ощутил, как стремительно краснеют его щёки. — Нет. Стэн тяжело вздохнул, устало потирая переносицу с таким видом, будто изо всех своих полицейских сил пытался сдержать желание стукнуть Сэнку стаканом по голове. — Малой, — медленно выдохнул он, — ну, чему я тебя учил, а? — Бить хук справа и надевать резинки каждый раз, когда трах- — Нет! — закатил глаза Стэн. — Ну, в смысле, да, но помимо этого? Сэнку начинал терять терпение. Он сердито всплеснул руками, не понимая, как вообще оказался в этой точке пространства-времени. — Да сколько тебе повторять, что ни один нормальный человек не будет пробивать своих любовников по базам данных федералов, блядь! — Ну, пусть не по базам, — со скрипом согласился Снайдер, — так хотя бы загуглить надо, блядь, с кем дело имеешь! Ну, ты чего, малой! Сэнку стиснул зубы. — Я гуглил! — Ну, значит, плохо гуглил, — бросил Ксено, раздражённо откидываясь на спинку стула. — И вообще, я что-то до сих пор не улавливаю, в чём, собственно, проблема. Ну, да, Асагири известен в довольно узких кругах, но тебя-то это почему так взволновало? Ты серьёзно обиделся, что мальчик, которого которого буквально могут преследовать папарацци, не стал раскрывать все карты первому попавшемуся чуваку в баре? Нет, ты серьёзно? Снайдер согласно кивнул. — Зная Асагири, он, наверное, вообще себя каким-то там известным не считает, уж тем более, тут, в Италии, но даже если так, то… ну, чё такого? — Да он может сколько угодно не считать себя известным, но ты вспомни ту историю с похищением, — отмахнулся Хьюстон. — С его бэкграундом вообще можно стать параноиком, а тут, видишь ли, драма, что он не сказал фамилию, когда у него не спрашивали! Сэнку хотел было снова взбрыкнуть, оскалиться, огрызнуться, но… Стоп, что, история с похищением? «У меня уже был негативный опыт узнавания, так что я предпочитаю не называть своё имя сразу» — так сказал ему Ген, и что, если это не просто слова? Что, если Сэнку действительно… погорячился? Блядь. Вопросов было слишком много, признавать неправоту оказалось больнее, чем продолжать злиться, поэтому Сэнку решил искать ответы. Что, говорите, надо было просто погуглить? Ну, давай думать, гугл, объясняй, блядь, показывай, что Сэнку делать. Солёный ветер трепал его волосы, пока пальцы судорожно скроллили экран. Страничка на Вики, личный рабочий сайт — всё это Сэнку уже видел. А что искать-то, мать вашу, где добывать эти грёбаные ответы? В глаза вдруг бросился заголовок: «Асагири Ген: скандалы, травля и тайная жизнь звезды» — сайт казался жёлтым, как лимонная корка, но, возможно, там будет что-то… Что-то… Сэнку лихорадочно водил глазами по строчкам, и с каждым словом хмурился всё сильнее. — Что за херня? — вырвалось у него вслух. — О, началось, — Ксено лениво откинулся в плетёном кресле, вытягивая длинные ноги. — Ну, детектив, что раскопал? Сэнку проигнорировал его и буквально впился в текст: «Наше издательство выяснило, что в 2012 году ныне известный модный фотограф Асагири Ген, но тогда ещё студент Чикагского института искусств, стал жертвой сталкера…» — Блядь… — Опа, — Стэн перестал жевать свою вафлю. — Что там? — «Преследователь взламывал его почту, подбрасывал записки с угрозами, однажды даже ворвался в его общежитие…» Рури ахнула, прикрыв рот ладонью. — Божечки! И что с ним стало? В статье было много подробностей, от которых у Сэнку сводило живот тошнотой. Дочитав до конца, он поднял растерянный взгляд. — Он бросил университет. Уехал в другой город. Перевёлся в Йель… — пробормотал Сэнку, сжимая телефон так сильно, что пальцы побелели. — И это ему было всего восемнадцать лет! Ксено присвистнул. — О, я про это даже не слышал. Ну и ну. Но, видимо, на этом всё особо не прекратилось, раз он и в Нью-Йорке уже влипал в подобные неприятности? Сэнку моргнул, нервно облизнул губы и полез читать дальше. Следующей вкладкой оказался какой-то «форум звёздных папарацци», где обсуждали… что менеджер Гена и его парень по совместительству якобы бил его? Что, блядь?! — В 2021-м Асагири появился на съёмках для «Vogue» с замазанным фингалом, прятал лицо за чёлкой… — бормотал Сэнку, пробегая глазами по строчкам, — …менеджер Хьёга Акацуки, с которым Ген уже два года как состоит в официальных публичных отношениях, уже был замечен в скандалах о домашнем насилии, может ли это быть связано, возможно ли, что Ген в опасности… Сука! — Сэнку дёрнулся от злости, будто его ударили. — Ген говорил, что его бывший мудак, но чтобы настолько! — Ой, а вот про эти сплетни я уже знаю, — Ксено с любопытством придвинулся ближе. — Но там всё было чисто, Ген тогда просто на бокс записался и переусердствовал. Акацуки хоть и мудак последний, но всё-таки Асагири он не трогал. Физически, но крайней мере. Стэн нахмурился. — Но тип он очень мутный. И, малой, ну, ты серьёзно гуглишь его по сплетникам? Может, всё-таки лучше официальные источники? — Я гуглю ВСЁ! — рявкнул Сэнку и тапнул на следующий сайт — нью-йоркский новостной портал. Заголовок ничего хорошего не обещал: «Попытка похищения Асагири Гена: нападавшие были вооружены». Фотография — размытые кадры с камер наблюдения, но Гена было чётко видно, его порванную на плече рубашку, его волосы в полном растрёпанном беспорядке, глаза — два тёмных океана, полных ужаса… — А вот и похищение, — прохрипел Сэнку, на что Ксено щёлкнул пальцами с видом «я же говорил». — Говорят, бандитов на него натравил один из бывших сотрудников, но Ген… отбился и сбежал? — Сэнку лихорадочно читал статью, к которой прилагалось даже маленькое интервью, где Ген рассказывал, как швырнул в одного из бандитов стулом, другого пнул ногой по яйцам, и визжал так громко, что копы подлетели с рекордной скоростью. Хех. Что-то это Сэнку напоминало. Он не выдержал и тепло усмехнулся, качая головой. — Какой же он придурок. Рури, что всё это время просто тревожно слушала, болезно схватилась за сердце. — Господи, как он вообще после всего этого людям-то доверяет?.. Хороший, блядь, вопрос. Каждая строка в этих статьях била по Сэнку, как молотком по стеклу. Он всегда считал себя умным — чёрт возьми, он и был умным! — но сейчас ощущал себя последним идиотом даже больше, чем пару часов назад после ебучего звонка ебучей Лил. Как он мог не заметить? Не спросить? Не проверить? Его привычная уверенность в собственной непогрешимости в режиме реального времени рассыпалась в прах, оставляя после себя лишь горькое послевкусие стыда. В памяти яркими вспышками ясности мелькали эпизоды их с Геном сомнительного знакомства — и внезапно то, что когда-то казалось Сэнку шизоидным и чрезмерным, раздражающим и, как минимум, странным, обрело куда больший смысл. То, как Ген вопил: «Ты что меня, преследуешь? Отвали!» — когда случайно столкнулся с Сэнку на следующий же день после того, как тот выгнал его из дома. — «Ты что, какой-то грёбаный сталкер?» Эти слова казались Сэнку параноидальными, но у этой паранойи были основания. То, как он сразу полез с ним в драку — испугавшись и не слушая объяснений. Возможно, это однажды спасло Гену жизнь… То, как он яростно защищался, как не подпускал к себе кого-то, кто уже его обидел — ещё бы, блядь! Он вообще, наверное, подумал, что Сэнку понял, кто он такой, и теперь хочет что-то с него поиметь! Ну, Сэнку бы на его месте точно так и подумал, после всего, что пережил Ген! То, как Гена повело, когда Сэнку вступился за него там, в подворотне… Когда ему, видимо, в первый раз в жизни не нужно было биться за себя самому! Блядь, то, как Ген смотрел на него тогда, как он шептал ему в постели «никто для меня такого не делал, никто не защищал меня, никто и никогда», чёрт, как Сэнку не понял, что там, под этим потоком его яростного вожделения, скрывалось что-то личное и больное! И при всём этом, несмотря на столько разочарований, Ген умудрялся видеть в людях — и в Сэнку! — так много хорошего… Каким-то образом он оставался добрым, открытым, щебечущим, нежным, щедрым, и, блядство, какой же пиздец, как же охуенно мощно Сэнку проебался… Он всегда находил ответы. Всегда. Даже в самых сложных уравнениях, даже в самых запутанных исследованиях. Но эта ситуация не складывалась в его голове в идеальную чёткую формулу. Каждая новая толика информации только лишь всё усложняла, и Сэнку впервые за долгие годы чувствовал, что его разум — ненадёжный инструмент. Совершенно машинально он тыкнул на следующую ссылку. Его тут же перекинуло в «YouTube», на какое-то короткое видео, где женщина в розовом платье что-то спрашивала у Гена — в строгом чёрном пиджаке и тонкой чёрной водолазке, с лёгкой улыбкой и подкрашенными глазами, и, вашу ж мать, какой он красивый, невероятно, невозможно, такой, что сердце Сэнку пропустило удар или два, и только потом позволило ему сосредоточиться на звуке. — …но почему же вы так долго работали под псевдонимом? Ген тихонько рассмеялся. — Знаете… Наверное, я просто хотел, чтобы меня воспринимали без контекста моего прошлого. Не важно, кто я, важно, какой я, что я несу в этот мир, понимаете? — О, конечно! Но- Этого Сэнку уже не выдержал. Он страдальчески застонал, ощущая, как что-то невыносимо-тяжёлое оседает в его животе, и, откинув телефон на стол, закрыл лицо ладонями. Блядь, блядь, блядь, да какого чёрта! — Ну что, Шерлок? — подал вкрадчивый голос Ксено. — Каковы результаты расследования? Выводы какие? Сэнку промолчал, а вот Стэн многозначительно протянул. — Ты знаешь, малой, не в обиду, но я бы на его месте тоже никому не говорил, кто я такой, просто от греха подальше. Рури закивала, утирая слезинки со взмокших ресниц. — И даже если он не говорил тебе всего, Сэнку… неужели можно вот так разбивать человеку сердце? Сколько раз ты его уже обидел! Бедный, бедный Ген. Сэнку не отвечал. Он уставшим отупелым взглядом уставился в ставшее каким-то серым и мрачным море, где волны разбивались о камни — ровно как его уверенность в собственной правоте. Голова раскалывалась так, будто кто-то вбивал в череп гвозди. Не столько от усталости, сколько от попыток примирить в воспалённом мозгу два несовместимых факта: кажется, он был неправ. И, ну, вероятно, он тем самым причинил боль человеку, которого… Блядь. Которого любил. Да, несмотря на то, что этот человек очевидно был не совсем честен. Да, даже с учётом сокрытой правды. Да, блядь, Сэнку и сам в шоке. Эти две мысли не укладывались вместе, создавая невыносимое давление за глазами. — Кажется, ты облажался, Сэнку, — задумчиво хмыкнул Ксено. Горло сдавило тисками. — Кажется, да, — тихо выдохнул он в ответ. Хьюстон аж залоснился на солнце, словно наевшийся сливок кот. — Потрясающе! Это исторический момент! Я обведу этот день красным цветом в календаре! Нет, правда, Ишигами признал, что в чём-то не идеален! — он хохотнул, довольный до тошноты. — Чтобы ты понимала масштаб катастрофы, Рури, однажды этот плод любви баклажана с пекинской капустой выдал мне, цитирую, «Я всегда прав, и если факты противоречат мне — значит, факты ошибаются». И, вот, оно признало свою ошибку! Аллилуйя! Снайдер расхохотался, а Рури, яростная и стремительная, схватила со стола телефон и снова сунула Сэнку в руки. — Звони ему. Не сопротивляясь, Сэнку быстро набрал до боли знакомый номер. — Абонент временно недоступен… — Значит, беги скорей в гостиницу, дурак! — кузина вскочила, чуть не опрокинув кресло. Сэнку моргнул. — Да это, наверное, уже как-то слишком, не? — Не! — хохотнул Снайдер. — В самый раз для общего уровня драматизма! Можно было начать спорить, приводить аргументы «против», но Сэнку уже схватили за шкирку и потащили за собой в отель. Да, наверное, так даже лучше. Раз Сэнку обидел его лично, то и извиняться тоже надо не по телефону, верно? Едва успев переступить порог гостиницы, Сэнку вздрогнул от криков и шума: у ресепшена стояла девушка в ярко-бирюзовом платье и с тёмными кудрями до плеч и яростно стучала кулаком по стойке. — Да не может такого быть, чтобы он просто уехал! Он же обещал… Сеньора Мартина, хозяйка этого отеля, обычно добродушная и невозмутимая, нервно теребила цепочку очков. — Клянусь, синьорина Лючия, ой, ну, то есть, синьорина Амариллис, он уехал час назад. Был очень… как бы сказать… разбит, попросил вызвать ему такси в аэропорт! Даже чаевые за неделю вперёд оставил! — в этот момент Мартина заметила Сэнку, и её лицо озарилось какой-то доброй наивной надеждой. — О, здравствуйте, сеньор доктор Ишигами! Может, вы знаете, что случилось с господином Асагири? Он так неожиданно сорвался, а вы ведь были с ним близки!.. Сэнку буквально почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Эм… — нервно выдохнул он. — Я… Девушка — Сэнку так и не понял, как её звали на самом деле, — резко обернулась. Её взгляд скользнул по Сэнку с ног до головы — и озарился узнаванием. — О, — воскликнула она, и её голос стал опасным, как лезвие бритвы. — Так это ты тот самый парень? Тот, который сначала трахнул его, потом дал отворот-поворот, а потом мурыжил так, что бедный Ген не прекращал лить слёзы даже когда делал вид, что всё в порядке? Он плакал из-за тебя, придурок! Сэнку оторопело моргнул. — Что.? Сеньора Мартина ахнула, прикрыв рот рукой. — Madonna Santa… Сеньор доктор Ишигами, неужели вы… — Да что вы несёте, блядь-! — рявкнул было Сэнку, но почувствовал, как Стэн тяжело опустил руку ему на плечо, и, прочистив горло, заговорил сам. — Мы просто хотели узнать, где можем найти- — Стэн? Вы что, уже приехали? — все резко повернули головы в сторону лестницы. Там, попеременно оглядывая всех столпившихся, стояли Рюсуй и Кохаку. Рю сверлил Сэнку буквально убийственным взглядом, Кохаку же скрестила руки на груди. — О, Сэнку! Явился, мать твою, замаливать грехи? Как ты вообще мог его прогнать? Ты совсем дебил, что ли! — Ты прогнал его?! — завопила эта странная кудрявая девка. — Опять?! Ах ты уродец, и плевать, что с хорошим членом, да как тебя земля носит! — Madonna Santa! — О, Амариллис, доброе утро, — весело хмыкнул Рюсуй, внезапно сменяя гнев на милость, когда заметил вопящую девчушку. — Ты тут какими судьбами? Та резко повернулась к Рю, радостно всплеснув руками. — Нанами! Наконец-то хоть кто-то разумный! Где, мать его, Асагири?! — О, сожалею, но он действительно уехал, — Рюсуй спустился, подошёл ближе, приобнимая эту, видимо, Амариллис, за хрупкие плечи. Кохаку спустилась вслед за ним, отбила Стэнли приветствие кулаком и встала рядышком с Сэнку. Рюсуй перевёл на него очередной испепеляющий взгляд. — Не захотел находиться в одной точке пространства вот с этим мудилой. — Блядь, да чё я-то? — не выдержал Сэнку. — Он врал мне! — он вскинул руки в защитном жесте. — Я не знал, кто он такой, и я не думал, что всё так сложно! Я увидел новости и испугался… — В смысле, мать твою, Сэнку, ты не знал, кто он такой? — Кохаку язвительно фыркнула, тыкнув пальцем куда-то за спину. — Носи очки почаще, умник, блин! Сэнку медленно повернул голову. Там, за спиной, стояла стойка с прессой — и целый стенд со свежим выпуском GQ. А на обложке выпуска был… — И как давно вышел этот журнал? …Ген. — Ну, выпуску уже несколько дней, — буркнул Рюсуй. — Но, судя по всему, даже увидь ты раньше этот журнал, многое бы не поменялось, верно? Ты просто мудак, Ишигами. Это не лечится. Но у Гена типаж такой, что с него взять… К горлу снова подступала тошнота. Да сколько можно? Сэнку уже понял, что был не прав, отъебитесь от него, пожалуйста! Кудрявая незнакомка всё не унималась. — Как я могу с ним связаться? Мне срочно нужно с ним связаться! Сэнку тоже нужно было, но он же не орал тут, как резаный… Грёбаные итальянцы, а! Рю устало вздохнул, повернувшись к девушке. — Ну, я могу передать ему, когда он доберётся, что ты приходила, но если тебе нужны фотки, думаю- — Нет, нет, мне нужны не фотки! — та энергично затрясла кудрями. — Я просто хотела сказать ему, что выяснила кое-что важное! Тот подонок, который угрожал мне и домогался — это тот же самый человек, что когда-то домогался и угрожал ему! Это он же! И я собрала на него компромат, и собираюсь идти в суд, и если Ген хочет- — Погоди, погоди, ты собрала компромат на Ибару? — неверяще воскликнул Рюсуй. — Но как… Тебе не страшно? — Мне нечего терять, и нас много, таких девчонок, и он уже давно не такой влиятельный и всесильный, как во времена, когда Ген начинал, и я… — Амариллис начала энергично объяснять Нанами, как ей удалось провернуть свою авантюру, а Сэнку ошарашено переводил между ними взгляд, пытаясь осознать происходящее. То есть, в анамнез Гена ещё и вписывался какой-то там влиятельный гондон, который его домогался, помимо всего прочего? И теперь вот эта девушка хотела подать на этого гондона в суд? А откуда она знала, что с Геном всё это случалось? Кто она вообще такая, что… почему… — Погоди! — Сэнку резко шагнул вперёд, перекрывая путь Амариллис, которая уже попрощалась с Рюсуем, взяв с него обещание передать всё Гену, и развернулась к выходу. — Откуда ты знаешь Гена? Он говорил тебе обо мне? И что это за история с домогательствами? Почему он- Девушка резко остановилась, разгневанно зыркнув на Сэнку. — Ты, блядь, серьёзно? — её голос звенел, как натянутая струна. — После всего, что ты сделал, ты ещё смеешь о нём что-то спрашивать? — Да я просто хочу понять! — Понять? — она фыркнула, презрительно скосив глаза. — «Понимать» тебе надо было раньше, пока Ген ещё был здесь! Боги, надеюсь, он не слишком расстроен из-за тебя… — она смерила Сэнку взглядом. — Нет, серьёзно, как так можно? Ген ведь такой… — в её глазах заблестели слёзы, и она сердито тряхнула головой, будто прогоняя печаль. — Короче, он крутой и офигенный, и ты его не стоишь, понятно? Бывай, ихтиандр хуев! Сэнку отпрянул от её гнева, как от огня. — Я не… — но Амариллис уже развернулась и гордо направилась к выходу, высоко задрав подбородок. — Эй! — Сэнку сделал шаг за ней, но тут же почувствовал, как чья-то большая рука цепко впилась ему в плечо. — Слушай, дружище, — голос Рюсуя казался доброжелательным, но жопа Сэнку чуяла подвох. — Ты уже достаточно натворил, а? — мурлыкнул он, притягивая Сэнку к себе так близко, что тот почувствовал запах моря и соли на его коже. — Если ты думаешь, что теперь у тебя есть право лезть в его прошлое, после того, как ты сам его вышвырнул, я спешу тебя разочаровать… Он замер. — Но я не… — Заткнись, — Рюсуй стиснул пальцами его плечо так сильно, что, казалось, даже кости затрещали. — Ты даже не представляешь, через что Ген прошёл, и как меня злит вот эта вся хуета, которую ты ему тут устроил. Поверь мне, если бы не Кохаку, я бы уже… Он не договорил, но Сэнку и так понял. Кохаку вздохнула, подхватив его под руку. — Рю, хватит. Пойдём, а? Сэнку уже все понял. — Да ни хрена он не понял! — Рюсуй вновь наклонился к нему с тонкой улыбкой и неуловимой угрозой в голосе. — Только попробуй сунуться к Гену. Я тебя убью. Даже не сомневайся. Но кузина лишь покачала головой, уводя Рюсуя за собой. Сэнку чувствовал себя потерянным и пустым. Перед тем как выйти из отеля, на самом пороге, она обернулась и бросила Сэнку последний взгляд — не злой, но… усталый. — И, Сэнку… поговори с отцом, а? — сказала Кохаку тихо. — Я знаю, как ты любишь рубить с плеча, но что-то дров уже многовато, тебе не кажется? Сэнку медленно выдохнул, прикрывая глаза. Да уж, дров, наверное, многовато… ••• Аэропорт в городе Пиза был не самым приятным местечком в разгар итальянской сиесты: маленький, душный и с явно поломанным кондиционером в зале ожидания. Да и сама эта несчастная Пиза оказалась какой-то блёклой и душной. Впрочем, весь мир сейчас казался Гену именно таким, так что, возможно, то был не объективный взгляд эстета, а воспалённые галлюцинации. «В любом случае, пизда это, а на Пиза», — промелькнуло у него в голове, потому что Ген отказывался списывать отсутствие наслаждения от туристических вылазок на своё расшатанное состояние. Воздух был густым, пропитанным запахом перегретого пластика, дешёвого прогорклого кофе из автомата и чьей-то слишком сладкой парфюмерии, напоминавшей то, как пахла шаль из бабушкиного сундука. Ген понимал, что его начинало подташнивать — но не улавливал, то ли от жары, то ли от голода, то ли вообще от ебучего стресса. Охуенно он, конечно, отдохнул. Прям на пять звёзд. Из десяти. Ген понуро сидел на жёстком сиденье у большого пыльного окна, втиснутый между спящим студентом с гитарой и неприятной пожилой парой, которая непрерывно и яростно спорила о чём-то на непонятном ему диалекте, и от шума в купе с теснотой тошнота лишь усиливалась. Блядь, да сколько ж можно пиздеть, а?! И вообще, как давно он куда-то летал этим чёртовым эконом-классом? Не то чтобы Ген сильно привык выёбываться, просто… ну, хотя да, немного привык. Но он и так полжизни прожил в нищете, так неужели не заслужил себе хотя бы немного ёбаного комфорта? Ладно, ладно. Стоило выдохнуть. Это в нём злость говорит — и голод. Одно другое вечно усугубляло. Короче, свободных денег ему хватило только на самый дешёвый билет: без выбора места и без возможности возврата. Как символично. Как будто Ген мог позволить себе вернуться. До вылета было ещё три часа — видимо, на то, чтобы передумать, — но он не передумал. Он прикрыл глаза, упираясь локтями в колени, а лбом — в крышку своего огромного чемодана. Честно говоря, какая-то его часть сейчас обиженно дула губы, не желая уезжать из отпуска так скоро, и безостановочно ныла, что надо было ему остаться, просто из принципа, из вредности, из желания сделать что-то назло этому вашему ебучему доктору Ишигами, который, видите ли, хотел от него избавиться, но хуй ему, блядь, а не спокойная сытая жизнь, пусть смотрит ещё неделю, как Ген, довольный и в золотых трусах, наслаждается отпуском, и это, возможно, звучало даже неплохо, но весь остальной Ген всё же настаивал на побеге. Ну, не умел он действовать назло. Что ему теперь, обосраться? Он был слабым и хрупким. Он не умел бороться. И вообще, ну, останься он, и что делать? Продолжать натянуто улыбаться до боли в скулах и делать вид, что его совсем-совсем не печалит участь объекта спора? Нет уж. Хватит с него. Он достал из кармана смятый чек — огромная вафля с мороженым за 4,50€ — последние его траты в этом городе, и прицельным броском метнул его в мусорную корзину. Наверное, можно было уехать и с большим достоинством, но достоинство — это для тех, кого не разменяли на наличные. Громкоговоритель хрипло объявил посадку. Ген встал, схватил чемодан, поправил сумку на плече и втиснулся в очередь — между сонными туристами и уставшими бизнесменами. Прощай, Италия. Возможно, Ген когда-нибудь вернётся, но пока ему нужно долго зализывать раны. На трапе он не оглянулся. Самолётное кресло казалось слишком жёстким и слишком тесным — будто весь мир внезапно сжался до размеров неудобной позы, в которой он сидел, сгорбившись и поджимая слишком длинные для эконом-класса ноги, цепляясь пальцами в подлокотники до хруста пластика. В стекле иллюминатора он случайно поймал своё собственное отражение — бледное, замученное, с красными прожилками на белках глаз. Какой идиотский финал для идиотской сказки. Самолёт трясло на стыке воздушных потоков, но Ген будто даже не замечал дискомфорта. Он сидел, отупело уставившись в иллюминатор, где за стеклом клубились свинцовые тучи, и думал, что всё это удивительно похоже на то, что творилось у него внутри. Мрачная, клубящаяся пустота. Не та лёгкая, освобождающая, как после долгих рыданий взахлёб, а сосущая, тошная, будто кто-то выскоблил из Гена всё содержимое и оставил только оболочку — хрупкую, липкую от невысохшего стыда. Он чувствовал себя грязным, так, будто кожа пропиталась ложью, и теперь её нельзя было отмыть, даже если тереть до крови, использованным, и просто невероятно глупым… Ну, конечно, Ген, а чего ты ожидал? Что кто-то наконец полюбит тебя просто так? Без каких-то там скрытых мотивов, без желания выгоды, а просто — тебя? Это даже не смешно, Асагири. Ты же не человек, ты — трофей, не более. Какой же ты идиот. Интересно, а это лечится? Ага, если только гильотиной. Ужасно хотелось забыться и вырубиться. Желательно — проснуться через месяц и так, чтобы потом ничего не помнить, — но болезненно-надсадный стук сердца и бесконечный внутренний диалог, что не замолкал ни на секунду, не давали сну ни шанса подступиться. Нет, ты действительно думал, что это может закончиться хорошо? Ты действительно поверил, что кто-то мог- Ген резко дёрнул шторку иллюминатора, отрезая назойливо-красный закатный свет. Он слишком напоминал цвет глаз Ишигами. Остаток многочасового перелёта он провёл, уткнувшись в экран ноутбука, до рези в глазах вычищая каждый пиксель тех самых дополнительных фото для Сандро. Пальцы механически скользили по тачпаду, будто на автопилоте — осветлить тени здесь, убрать покраснение там, подчеркнуть линию скул… «Ретушь я тебе не обещал,» — мысленно хмыкнул он, с особой яростью выдирая цифровой кистью пылинку с пиджака модели. — «Но, чёрт возьми, чем ещё занять этот проклятый мозг на целых восемь часов к ряду?» Каждый щелчок мыши отдавался в висках тупой болью. Кофе в пластиковом стаканчике давно остыл, оставив на дне горький осадок. Стюардессы уже перестали предлагать ему еду — после третьего вежливого отказа они лишь сочувственно кивали, бросая взгляды на его трясущиеся пальцы и воспалённые глаза. Экран слепил. Ген щурился, но не останавливался — лучше эта бессмысленная возня с фотографиями, чем… Чем думать. Чем вспоминать. Чем признавать, что где-то там, за спиной, остался человек, который- «Прекрати, блядь!» — он резко одёрнул себя, с силой тыкая на backspace. — «Пора возвращаться в рабочий ритм. Отдохнули и хватит. Всё, новая жизнь, чтоб её чёрт побрал!» Самолёт тряхнуло на воздушной яме. Ген инстинктивно вцепился в подлокотники, и только тогда заметил, как сильно дрожат его руки. Кажется, пора выдохнуть. Нью-Йорк его встретил привычной сыростью, липкой июньской жарой — какого чёрта, когда Ген уезжал, ещё было холодно! — и ароматами раскалённого за день асфальта, сладковатым душком перезрелых фруктов из уличных лотков и едким шлейфом автомобильных выхлопов. Ген замер на трапе, втягивая носом этот странный коктейль — резкий, неприятный, но такой родной, и… …наконец, вдохнул полной грудью. Впервые за последние сутки. Впервые с того момента, как- Городской гул обрушился на него внезапно и без объявления войны — гудки такси, ругань водителей, детский смех где-то вдалеке, — и Ген не сдержал улыбки. Привычный хаос бетонных джунглей звал своё преданное дитя обратно. Ну… Добро пожаловать домой. Подошва кедов мягко шлёпала по асфальту, чемодан подпрыгивал на стыках плитки, а Ген бежал, не оглядываясь — вперёд, только вперёд, — но где-то на краю сознания ловил странное, прогорклое ощущение, будто что-то внутри с надрывом оборвалось, будто- Да, блядь, хватит! Ну сколько можно?! Он быстро поймал такси, швырнув чемодан в багажник, и назвал адрес офиса — домой ехать было как-то… жутко, что ли. Ген за этот месяц словно отвык быть в одиночестве. Машина рванула с места, смешавшись с потоком, и он закрыл глаза, позволяя усталости накрыть себя с головой — хотя бы на эти сорок минут поездки. ••• Дверь в студию распахнулась с такой силой, что дрогнули стопки бумаг на ближайшем столе. Офис встретил его слишком ярким светом — и слишком громкой тишиной. Ну, и где же его драгоценная пчёлка Минами? — Что за нахуй, Асагири?! О, а вот и она! Ген поскорей нацепил улыбочку пободрее и медленно повернулся к ней. — И я рад тебя видеть, моя дорогая! Минами вылупилась на него своими глазищами, моргнула раз, два, и тут же подлетела ураганом в юбке от Miu Miu. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — воскликнула она в самом искреннем недоумении. — Я, вообще-то, планировала встречать тебя в аэропорту с табличкой «Самый лучший фотограф в мире» ещё только через неделю! Что случилось? — она нахмурилась. — Тебя ведь не департировали, правда? Умоляю, скажи, что нет, нам сейчас точно не нужен скандал! — засуетилась ассистентка, оглядывая Гена с ног до голова. — Погоди… Что с твоим лицом? Ты чего такой прокисший? Эй, Асагири, хватит молчать, не пугай меня! Ген немного натянуто усмехнулся, сбрасывая сумку на диван, и постарался звучать как можно более убедительно. И как можно менее несчастно. — Тебе нужна была табличка «Самый тупой фотограф». И всё нормально с моим лицом, просто вместо мелатонина в самолёте я бахнул тройной эспрессо. Перепутал чутка. С кем не бывает. Минами закатила глаза на его очевидно не самую умную шутку и снова нахмурилась. — Ты выглядишь болезненно. Очередная драка? Да не похоже… Блядь, признавайся, ты ранен? Надеюсь, не смертельно? Ну, это было просто нелепо. О, милая славная Минами, она была слишком высокого мнения о его способностях влипать в передряги. Ген фыркнул. — О, да, дорогая, я очень жестоко ранен. Прямо в… эго, кажется, — он немного размял шею и хохотнул. — Хотя, знаешь, какое там эго? Было бы куда ранить. Моё эго уже давно раздавили, как таракана в дешёвом мотеле. Минами уж было расслабилась от его напускного весёлого тона, но тут же замерла, вглядываясь в его лицо. — Перестань паясничать и объясни нормально, что произошло. Ты ведь сам умолял продлить тебе отпуск, а в итоге вернулся даже раньше! Не держи меня за идиотку, у меня всё записано! Ген вздохнул, проваливаясь в кресло. — Ну, с одной стороны, всё хорошо, ведь ты была права, душа моя Минами-чан, а когда ты права, это значит, что всё по плану… — он запрокинул голову назад, мёртвым взглядом уставившись в потолок. — Твою мать, Асагири- — Ну, что? Да, ты была права, да, мне надо было рассказать Сэнку, кто я такой. Но, с другой стороны… — голос снова предательски дрогнул, и Ген крепко сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — С другой стороны, это было бы совсем не важно. Потому что в итоге всё вышло… — он снова горько усмехнулся, — ну, знаешь, как в тех идиотских ромкомах, где героиня узнает, что вся её великая любовь — это всего лишь кто-то на неё поспорил? Только я не романтическая героиня, а что-то типа подарочного сертификата на бесплатный секс. Как в каких-то ебучих «Жестоких играх», блядь! — он рассмеялся и бестолково всплеснул руками. — Нет, мне, конечно, всегда нравилась Риз Уизерспун, но не до такой же степени… Минами ошалело ахнула. — Блядь, он… что?! Какого хрена у тебя там произошло? Ген же взмахнул рукой, будто отмахиваясь от назойливого комара. — А, ну, знаешь, все эти мелочи жизни. Спор на деньги, ложь, предательство — обычный вторник, если ты Асагири Ген, видимо… — он, наконец, набрался смелости и повернулся к ней, налепляя на себя широкую улыбку, будто пластырь на открытую рану. — Ну, не смотри на меня так, дорогая, не переживай! В остальном я отлично провёл время. Нет, правда! Я смотрел на красоты, плавал в море, ел устриц, занимался самым лучшим сексом в моей жизни… Ну, а то, что тот парень ставил на меня, как на какую-то там скаковую лошадь — это ведь мелкие детали, правда? Сейчас я немного… взволнован, да, но пройдёт неделька, и плохое забудется. Всё отлично. Минами смотрела на него так, будто он разбивался у нее на глазах, а она не знала, как подхватить осколки. — Ген… — Всё в порядке! — он хлопнул в ладоши, но привычное действие дало слишком громкий, слишком резкий звук, такой, что захотелось поморщиться. — Ты знаешь, на самом деле я даже благодарен ему. Нет, правда. Мы отлично провели время, и влюблённость — это приятное чувство, я давно его не испытывал… По крайней мере, я совершенно точно забыл о Хьёге! А, чем не результат? — Ген щёлкнул пальцами, активно притворяясь бодрым. — Так что, всё, на ближайшие пять отношений с меня точно хватит, и это ж сколько свободного времени на работу освободится! Минами молчала. Смотрела на него, как на умалишённого, потом покачала головой, осторожно подошла и села рядом. — Мне очень жаль, что всё так вышло, милый… Ген только снова отмахнулся. — Ничего страшного не случилось. Наоборот. Это было классное приключение. Спасибо тебе, что отправила меня туда… — он сморгнул подступившую вдруг тоску и резко встал, отряхиваясь от своих чувств, будто от пыли. — Так, ладненько, где там мои рабочие проекты, что нового, куда бежать, что делать? — Ген, уже вечер. Тебе бы отдохнуть после перелёта, прийти в себя- — Да что ты, милая, я месяц отдыхал! Минами не отступала. — Ты сейчас буквально в истерике. У Гена дёрнулся правый глаз. — Не правда, я в порядке и в отличном настроении! — он нервно повёл плечом, сделал шаг к рабочему столу и уже почти схватил ближайшую толстую папку, но цепкая ладошка крепко поймала его за руку. — Ты не в порядке. Я же вижу… — Ген обернулся. Ассистентка смотрела на него большими взволнованными глазами, в которых плескалось такое невыразимое беспокойство, что ему даже стало немного стыдно за свою неспециальную клоунаду. Милая, милая Минами-чан, не повезло тебе с таким бедовым начальником… Она вздохнула, осторожно присела на край стола и мягким, заботливым жестом поправила Гену чёлку с таким видом, будто пыталась подобрать слова, но пока не понимала, что сказать. Её взгляд скользнул к двери, потом обратно к Гену. — Так, подожди… А где Рюсуй? — спросила она, внезапно осознав отсутствие его сопровождающего, которого сама же с Геном в отпуск и отправила. — Почему ты вернулся один? Ген застыл на мгновение, его пальцы непроизвольно сжали ладонь Минами, так, что та зашипела, и он испуганно заморгал, убирая руку. — Прости, дорогая! А Рюсуй, он… Ну, я сказал ему оставаться. Незачем было бежать вслед за мной. Ему, как всегда, повезло чуть больше, он у нас парень удачливый, умеет побеждать и в спорах, и в курортных романах… Во всём, пожалуй, — Ген задумчиво хмыкнул, кусая потрескавшуюся кожу на губах. — Знаешь, я только сейчас понял, что Рю заполучил свою Кохаку, в общем-то, тоже на спор, но почему тогда кажется, что у них там всё честно? Возможно, потому что все участники пари знали, что участвуют в пари? Слушай, а может, и я знал, но просто чего-то не понял? Блядь, ощущаю себя в каком-то ситкоме, честное слово, когда там уже закончится драматичная арка и начнется пляжный эпизод, сценарист уже явно перебрал с трагедией. Минами нахмурилась. — Рюсуй нашёл там бабу, что ли? — А? — Ген моргнул. — А, да. Погоди, ты что, ревнуешь? Ты ж говорила, что не свяжешься с ним ни за какие деньги? — Ну… — она замялась, и это сказало Гену явно куда больше, чем Минами хотела. — Я не то чтобы ревную, просто… Порой с ним было забавно? Не смотри на меня так, он всё равно меня бесит! Ген рассмеялся, впервые за сутки ощущая искреннее веселье. — Ах, что имеем, не храним!.. — Ой, да пошёл ты! — фыркнула его драгоценная деловая фея, сердито сложив руки на груди. — Желательно, спать! Сил нет на тебя смотреть, ты похож на разложившегося зомби. Он прошёлся по комнате, нервно проводя рукой по волосам. — Дорогая, я не просто так приехал с самолёта сразу в офис. Пожалуйста, не гони меня. Давай просто… Давай просто работать. Мне сейчас отчаянно нужно снимать. Редактировать. Делать что угодно, только не… — Ген не смог закончить свою мысль. Не сумел. Потому что если бы сумел, то пришлось бы признать, что там, под рёбрами, очень больно, и что эта боль осела у него в груди солёным песком, острая и живая, и каждый вдох казался напоминанием о собственной глупости, а он так устал от напоминаний. Минами снова вздохнула, молча кивнула и протянула ему толстую папку с новыми проектами. Их пальцы ненадолго встретились, и она сжала его руку чуть сильнее и чуть теплее, чем было строго необходимо. Ген позволил себе эту маленькую слабость — улыбнулся ей со всей любовью, что в нём была, погладил её маленькую ладошку, и взял, наконец, эту чёртову папку. Он глубоко вдохнул и почувствовал себя на своём месте. Наконец-то. — Отлично. Теперь покажи мне, над чем тут нужно работать, — его голос звучал почти нормально. Умница, Асагири. Продолжай в том же духе. ••• Сэнку машинально потянулся к телефону — проверить время, будто это что-то изменит, — но экран лишь тускло отразил его собственное измождённое лицо. Что-то он не поспевал за потоком свалившихся данных. «Надо просто пойти на работу, как ты, собственно, и хотел» — мелькнула хоть сколько-то здравая мысль. Точно. Сэнку хотел пойти в книжный. Книжный его всегда успокаивал. Там было тихо, пахло пылью и бумагой, там можно было затеряться среди полок и не думать ни о чём, кроме захватывающих Вселенных, но… Но едва он представил узкий проход между стеллажами, тот самый, где Ген без капли смущения вторгался в его личное пространство, взрывая у Сэнку пугающе-сладкие фейерверки внизу живота, тот самый угол у окна, где они спорили об «Уиллисе», а потом внезапно замолчали, потому что их пальцы случайно соприкоснулись на обложке, свою подсобку, которая за последние пару недель увидела столько смущающе-эротичных сцен, что было даже немного неловко перед её старыми потёртыми стенами… в общем, Сэнку резко передумал. Нет, увы, в книжный пока никак. Сэнку там просто ёбнется окончательно. Вместо этого он вышел на улицу и просто пошёл — без направления, без цели, без смысла. Леричи встретил его привычным шумом: крики рыбаков у пристани, наглое карканье чаек, звон колоколов на церкви Сан-Мартино… Но сегодня всё звучало как-то приглушённо, будто сквозь толстое стекло, и не перебивало гул из мыслей в голове. Сэнку пытался злиться. На Гена — за ложь, за молчание, за то, что не объяснил ничего, за то, что не доверил Сэнку правду, он что, не заслужил узнать о нём хотя бы что-то? На себя — за то, что не разобрался во всём сразу, что, как всегда, начал рубить с плеча, что обидел и ранил того, кто, в общем-то, не заслужил ничего плохого… На Кохаку — за её дебильные упрёки, за пари это ебучее, за то, что подначивала и следила, сливала Хьюстону чувства Сэнку, будто он тут клоун, блядь, какой-то… А сам Хьюстон?! Блядь, да на него даже злиться мало, там надо сразу яростно ненавидеть, но… Но злость не разгоралась — лишь тлела где-то глубоко, придавленная усталостью и тем странным ощущением, будто он упустил что-то очень важное, и как это вернуть — совершенно не ясно. Он прошёл мимо пристани, где они с Геном полночи пили вино прямиком из бутылки и ржали, как потерпевшие. Мимо магазина с рубашками, где Сэнку зачем-то ляпнул, что Ген ему не нравится, хотя буквально умирал внутри от того, каким невыразимо прекрасным ему казался этот человек. Мимо площади, где- Блядь, всё. Хватит. Прогулка тоже нихрена не помогала. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в пыльное золото, и Сэнку, наконец, повернул к дому. Шаги стали тяжелее, медленнее, всё тело будто налилось свинцом. Он больше не убегал — просто сдавался. Дверь в квартиру скрипнула слишком громко, нарушая звенящую тишину. Сэнку замер на пороге, всё ещё сжимая в пальцах ключ, так крепко, будто металл мог стать якорем в этом внезапно отчаянно-зыбком мире. Воздух в доме пахнул пылью, Геном и чем-то чужим — пока Сэнку не уловил знакомый аромат жасминового чая. Сердце сжалось. Он ненавидел этот чай. Слишком цветочный, слишком сладкий, слишком наивный — Сэнку предпочитал что-нибудь посущественнее. Кохаку точно пошутила бы сейчас про его якобы алкоголизм. В общем, чай с жасмином он не пил, но покупал его годами — исключительно по привычке, потому что именно такой всегда с блаженной улыбкой заваривал Бьякуя. И именно такой выбрал Ген — в тот самый день в той самой подсобке, когда между ними, наконец, забрезжило… что-то. Ген так и не допил тогда свою чашку — сбежал раньше, оставив после себя лишь щемящее сердце и этот проклятый запах, который отныне зачем-то врезался Сэнку в память наравне с его звонким колокольчатым смехом. Стоп, Ген бы выбрал жасминовый чай?.. На мгновение сердце дико рванулось вперёд в бессмысленной, предательской надежде: а вдруг он не уехал, вдруг- Но нет. Конечно, нет. Что за бред, Ишигами. Всё гораздо, гораздо прозаичнее. — Ты что здесь до сих пор делаешь? — голос прозвучал резко, почти враждебно, и Сэнку тут же пожалел о своём тоне, но видимо, сегодня просто день такой — сначала делать, потом думать. (Ага, блядь, если бы только день, у тебя вся жизнь — один сплошной тупорылый период, когда ты сначала делаешь, а потом думаешь…) — И тебе добрый вечер, — хмыкнул отец. Он сжимал в руках небольшую старенькую чашку с синими драконами — помнится, у них дома в детстве были точно такие же. Когда Сэнку сюда переехал, дядя Кокуё ему отдал пару таких же чашек — как оказалось, те были какой-то семейной реликвией, доставшейся от японских предков, а Сэнку об этом даже не догадывался. Понятия не имел, что эти чашки значат для отца, и злился, что тот расстроился, когда Сэнку случайно разбил целых две из сервиза… Сэнку медленно поднял взгляд от чашки вверх. Бьякуя почему-то казался старше, чем было в памяти: морщины будто стали чуть глубже, седина — заметнее… Но глаза оставались всё теми же: тёплыми и тревожными. Сердце в грудине сжалось так сильно, что даже вдохнуть было тяжело. Как там Рури сегодня сказала, родители не молодеют?.. С каким-то неясным смущением Сэнку неловко почесал ухо. — Я просто думал, ты уже ушёл. — Ну, я не был уверен, что оставлять твою квартиру открытой и без присмотра — это лучшее решение, так что… — отец поставил чашку на стол, избегая прямого взгляда, так, будто волновался куда сильнее, чем хотел показывать. Его пальцы, всегда такие уверенные, теперь дрожали. — Сынок. Пожалуйста, давай поговорим. Сэнку ощутил, как под рёбрами зашевелилось что-то колючее, сердитое, желающее агрессивно защищаться, — и медленно выдохнул. Это уродливое существо внутри него начинало его утомлять: кажется, из-за него в жизни Сэнку происходило слишком уж много хуйни, из-за него он вечно был как оголённый провод — вспыхивал, искрился ядом так, что любое касание било током, любое слово оставляло ожог. Сэнку, в общем-то, всегда был таким: раздражительным, тяжело сходившимся с людьми, даже психованным, если верить Хьюстону, но рядом с Геном… Рядом с Геном всё было иначе. Блядь, это ведь на самом деле было так: стоило тому появиться, стоило Сэнку к нему прикоснуться, как шторм в груди превращался в штиль. Ген словно играючи умудрялся оборачивать острые края мира в мягкую вату, и Сэнку впервые за долгие годы чувствовал, как внутри затихает война. А сегодня утром он Гена прогнал, и эта война вернулась, яростнее прежнего. — Хочешь поговорить? — вздохнул Сэнку, ощущая себя не просто уставшим — измученным. — Ну, давай поговорим. Скажи мне, папа, почему ты не сказал мне, что я приёмный? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, будто сжиженный радон, растекаясь по полу квартиры клубами яда. Бьякуя вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. — Что?.. Я не понимаю, как… — Ну, как говорится, всё тайное однажды становится явным, — язык во рту ощущался каким-то неповоротливым и прогорклым, хотелось опять сбежать, но Сэнку заставил себя не отводить от отца взгляда. Если уж сегодня какой-то день срыва покровов, то пусть срываются все сразу. Хватит страдать хуйнёй. — И ты явно врал мне всю жизнь. — Я не врал! — возмущённо воскликнул Бьякуя и резко встал, оперевшись руками о стол. — Я просто- — Да, ты просто не говорил, — Сэнку не сдержался и закатил глаза. Где-то он это уже, блядь, слышал. Причём неоднократно. — Не говорил мне, кто я такой, откуда я, блядь, взялся, но зато говорил, что я твой якобы сын, что мы с тобой родные люди… Бьякуя застыл, будто пойманный с поличным карманный воришка, и удивлённо вскинул брови. — Ну… — он растерянно пожал плечами. — Да? Потому что всё так и есть? Ты мой сын. Я считаю тебя своим. Родным, — его глаза потеплели. — Самым близким… — отец тихонько усмехнулся и покачал головой. — Сэнку, ты появился в моей жизни, когда тебе был всего год. Ты был таким крошечным, таким беззащитным, и так быстро поселился в моём сердце, что я очень быстро забыл, каково было до тебя. Я не сказал тебе про усыновление, потому что для меня это совершенно не важно, ты мой ребёнок, я люблю тебя всем своим сердцем. — Неважно? — Сэнку фыркнул, но смешок вышел горьким, словно горная полынь. — Допустим. Но Лилиан ты это рассказал. — Что?.. Говорить о Вайнберг был физически неприятно, и Сэнку поморщился. — А ты думал, откуда я это знаю? Твоя ненаглядная Лил мне об этом сказала. И очень удивилась, что я почему-то об этом не знаю. Так почему сказать ей тебе было важно, а мне, вдруг, неважно? Я что, хуже неё? Бьякуя закрыл глаза и глубоко вдохнул, будто пытался собраться с силами. — Не знаю, что сказала тебе Лил, но я раскрыл ей эту тайну не просто так. Видишь ли… она не может иметь детей, — он медленно выдохнул и снова посмотрел на Сэнку. — И для неё эта новость стала трагедией. Она долго плакала, говорила, что, мол, зачем она мне такая. И я просто хотел её утешить, — Бьякуя осторожно шагнул вперёд, медленно, словно по тонкому льду, словно Сэнку был каким-то маленьким диким зверьком, которого отец боялся спугнуть. — Я хотел сказать ей, что родство — оно не в крови, что вот это пресловутое биологическое «продолжение рода» — полная ерунда, но… Наверное, ты прав, сынок. Сказать об этом ей, но не говорить тебе было ошибкой. Зачем она вообще тебе сказала? — он всплеснул руками в лёгком отчаянии и горько рассмеялся, потирая переносицу. — Я и подумать не мог, что… эта деталь станет нашей с тобой точкой раздора. Мне жаль, Сэнку. Прости меня, я даже не представлял, что ты знаешь, и что это тебя так ранило… Но будь уверен, ты для меня всегда был сыном. Единственным и самым лучшим, самым талантливым моим мальчиком. Клянусь тебе. Сэнку отвернулся. В горле стоял комок из обиды вперемешку со стыдом. Он ненавидел это: то, как отец умел заглядывать в самую сердцевину его боли. Нет, правда, какого чёрта всё до этого дошло? Сэнку ведь, в целом, глубоко плевать на это пресловутое «кровное родство», он просто хотел бы знать, но… Чёрт. — Почему ты не искал меня? Бьякуя мягко улыбнулся — с таким видом, будто Сэнку спросил сущую глупость. — Кокуё сообщил мне, что ты у него в Леричи, в ту же секунду, как ты явился. Я знал, что ты тут, что ты жив, что всё хорошо… Этого было достаточно, чтобы я был спокоен. Но я не стал бы тебя возвращать, если ты об этом. Ты взрослый мальчик… и волен принимать решения самостоятельно. Какая-то детская часть сердито обиделась на дядю Кокуё, ну, потому что, какого хрена, он же просил не говорить папе, но подобные реакции были слишком уж драматичными даже для Сэнку. Это было логично, что тот расскажет. Наивно было рассчитывать на обратное. — Но если ты знал… то почему не пытался со мной связаться? — прошептал Сэнку. — Потому что я точно так же знал, что ты упрёшься, — Бьякуя улыбнулся, но в уголках его глаз блестела странная и тихая печаль. — Я ведь знаком с тобой, сынок. Ты всегда бежал, когда тебя прижимали к стенке. Как в детстве, помнишь? Спрячешься в шкафу и молчишь там часами… Сэнку сглотнул. Да, он, ну… помнил. Помнил, как после ссор забивался в тесную темноту, пока отец не находил его и не вытаскивал на свет, обнимая так крепко, что казалось — треснут рёбра. — Я не хотел, чтобы ты бежал от меня ещё дальше, — тихо добавил Бьякуя. Они стояли в метре друг от друга, разделённые годами дурацкого молчания. Да, последние полгода они несколько раз созванивались, но разве это считается, разве пять неловких минут на проводе компенсируют эту боль, разве-… — Прости меня, пап, — выдохнул Сэнку, ломая повисшую тишину, ощущая себя невозможно хрупким. — Когда я узнал, я… Мне было так страшно говорить с тобой об этом, что я решил просто игнорировать новые факты. Но игнорировать не получалось, мне казалось, что ты просто издеваешься надо мной, каждый раз, когда… В общем, я не нашёл ничего лучше, чем просто сбежать. Глупо, да? Отец усмехнулся — так тепло и с таким принятием, как умел только он. Как же, блядь, Сэнку этого не хватало, он даже не понимал, насколько… — Ну… Это не глупо, это очень в твоём духе, знаешь? — Сэнку фыркнул, качая головой, и Бьякуя улыбнулся. — Ты… может, ты хочешь знать подробности? О твоих настоящих родителях, я имею в виду, — осторожно уточнил он, снова делая маленький шаг вперёд. Сэнку задумался. Хотел ли он знать? Возможно, но было ли это принципиально важно? Он растерянно пожал плечами. — Не уверен. Ты знал их? — Знал, — в глазах отца плескалась горечь. — Твой настоящий отец был моим лучшим другом, а мама- — Ты — мой настоящий отец, пап, — почему-то это маленькое уточнение возмутило в груди что-то праведное, и Сэнку ещё сильнее рассердился сам на себя. Ну, правда, что он тут развёл? Что, блядь, устроил? Ему двадцать восемь лет, а он обиделся на батю, что за ебучий детский сад? Ну, ладно, пусть три года назад было двадцать пять, но всё равно ведь он был взрослым лбом, который устроил пустую драму на пустом месте, блядство, стыдно-то как… Психанув окончательно, Сэнку рванул вперёд и обнял его — крепко, отчаянно, жадно, совсем как в детстве, так, будто мог впитать в себя это спокойствие, принятие, терпение, эту старую, проверенную любовь. — Прости меня. Мне так стыдно. Бьякуя прижал его к груди, пряча лицо в его волосах. — Я так по тебе скучал, малыш, — прошептал он. — Три года… это слишком долго. Сэнку кивнул, не отпуская. Впервые за этот ебучий день внутри стало тихо. Не идеально, не исцелённо… но уже не так, будто кто-то остервенело разрывает его на части. — Я тоже скучал. Честно-честно. — Ты выглядишь очень несчастным, Сэнку, — мягко заметил Бьякуя. — Но ещё вчера ты казался мне очень счастливым… И я так и не понял, что случилось с твоим Геном… — Я… прогнал его, — выдохнул Сэнку, зажмурившись, будто собирался прыгнуть с обрыва в море. — Сегодня утром, как раз перед тем, как ты пришёл. — Прогнал?.. Но… извини, конечно, но… Он страдальчески застонал. — Я знаю, пап! Всё так сложно… я думал, что я прав, но оказалось, что я дурак, и мне всё ещё обидно, что Ген не рассказал мне про себя, но я сам, блин, виноват, и всё бы ничего, он… он такой добрый, он простил бы меня, я знаю, он всегда прощал, но потом Ген узнал, что Кохаку устроила мне пари с Хьюстоном, ну, на бабки для лаборатории, и теперь он, наверное, думает, что я был с ним только ради денег, и это кажется ужасно неправильным, и я не могу никак это исправить, потому что он улетел, и я… — голос предательски дрогнул. Сэнку замолчал, стиснув зубы и тяжело дыша. Бьякуя осторожно прикоснулся к его плечу. — Я не уверен, что много понял, но… Если ты хочешь что-то исправить, то тебе, наверное, нужно его найти…? — Наверное, но… — Сэнку немного отстранился. — Мы с ним совсем из разных миров. Я… Я не умею это исправить. Не уверен, что не сделаю хуже. Я и так причинил ему много боли. Не знаю… возможно, нужно просто оставить всё так, как есть. Отец вздохнул, погладив его по спине, как в детстве. — Мне кажется, что если ты чувствуешь вину, то- — Нет, всё, — он устало потёр лицо руками. — Уехал, значит, уехал. Мы знакомы-то с ним всего месяц, это была всего лишь небольшая случайная интрижка. Я просто чрезмерно остро реагирую, как всегда. Вот и всё. — Ну… если ты так думаешь… Слушай, может, поужинаем все вместе? Знаю, тебе не очень-то нравится Лил, но… — Нет, всё нормально, давай, — вздохнул Сэнку. — Думаю, так будет честно. Уж лучше поужинать с Лил, чем весь вечер с тоской вспоминать об океаново-синих глазах. ••• Собственная на месяц заброшенная квартира встретила Гена ледяным молчанием. Панорамные окна, которые, по задумке дизайнера, должны были давать ощущение свободы, теперь лишь подчёркивали его крошечное одиночество в безумной огромности Нью-Йорка. Пожелтевший фикус в углу — единственное живое существо, что ждало тут его возвращения — печально склонил листья. Пу-пу-пу. Дом, милый дом. Ген полил фикус. Потом себя — долгим, почти обжигающим душем, смывая с кожи остатки перелёта, стресса и воспоминаний о Сэнку. Не помогло. Тогда он засыпал в себя щедрую горсть снотворных и рухнул в постель, надеясь, что хотя бы во сне тоскливые мысли оставят его в покое… но вселенная, похоже, решила, что Ген ещё недостаточно настрадался. Терпи, Асагири, господь с тобой ещё не закончил. Ну, потому что в кромешной темноте ночи и любимых блэкаут-штор его внезапно разбудил блядски-пугающий звук — тихий, но отчётливый металлический скрежет в замке. Ген проснулся мгновенно. Через сотую, блядь, долю секунды. Какого хрена происходит? Он быстро уселся в постели, весь целиком превратившись в слух. Скрежет повторился. Следом за ним — приглушённый скрип, возня, звук шагов… Что за пиздец? Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из хрупкой грудной клетки. Память затопило жуткими воспоминаниями многолетней давности, и пусть Ген очень любил похвалиться, что сумел пережить тот свой личный маленький ад, но кошмары порой снились ему до сих пор. И вот опять. Пальцы автоматически нащупали холодный металл пистолета в ближайшей тумбочке. «Спасибо, мама Америка, спасибо, Вторая поправка, за неуклюжую стабильность моей психики», — отстранённо подумал он, быстро вставая с постели. Какая-то крошечная часть его воспалённого мозга, воспитанная сказками, сотнями ромкомов и всё ещё наивно верящая в чудеса, на мгновение радостно пискнула: вдруг это Сэнку? Вдруг он, как Росс в той серии «Друзей», всё осознал, всё понял, побежал за ним в аэропорт, и, вот- Ген яростно тряхнул головой. Отставить, Асагири. Не будь ещё большим дебилом, чем ты и так уже уродился, пожалуйста. Во-первых, Сэнку живёт на другом континенте. Во-вторых, он тебя ненавидит. А, в-третьих, даже если это он — что за херня? С каких это пор ты у нас романтизируешь незаконное проникновение на частную территорию?! Он медленно открыл дверь спальни, и в голове заиграла тема из «Миссия невыполнима». Пожалуйста, пусть Ген сейчас со стороны не кажется каким-то конченым параноиком, и даже если кажется, то пусть он будет хотя бы на 5% таким же секси, как Том Круз, он ведь не так уж много просит, правда? Осторожно выглянув из-за угла, он замер. Просторный холл его квартиры был полностью затоплен красным. Красным морем роз. Алых, пафосных, покрытым дурацкими блёстками… Пошлость, звенящая пошлость! Ген что, умер, и это — его персональный ад? А можно не надо, пожалуйста? Он отупело оглядывал розовые завалы, не особо понимая, то ли плакать, то ли смеяться, то ли он ещё просто не до конца проснулся после горсти таблеток, и эта картина — плод его воспалённого эстетского воображения, но спустя секунду снова что-то хрустнуло, Ген вздрогнул, поднял глаза… И увидел его. Хьёга Акацуки, его менеджер, бывший парень и ещё более бывший возлюбленный, замер посреди этого цветочного апокалипсиса и ошалело пялился на Гена с глупейшим выражением лица. — Какого хрена ты здесь делаешь?! — шикнул Ген, опуская ствол. Хьёга дёрнулся, подпрыгнул, как испуганный котёнок, роняя очередной букет и дрыгнул ногой, случайно раздавив целую кучу несчастных цветов. — А ты что здесь делаешь?! — парировал он. — Это мой, блядь, дом! — Я думал, ты только завтра возвращаешься… — Хьёга нервно поправил воротник водолазки. — Хотел сделать сюрприз… Ген ошарашенно оглядел розы, потом Хьёгу, потом снова розы. — Давай уточним. Ты вломился ко мне в квартиру посреди ночи с целым вагоном ебучих цветов… чтобы устроить сюрприз? — он медленно поднял руку ко лбу, убирая сбившуюся чёлку. — Ты что, типа, серьёзно болен? Умираешь? Решил завещать мне всё своё состояние, как единственному человеку, который так долго тебя терпел… — нет, это точно какая-то галлюцинация, Ген просто спит, это сон во сне! — Ну, потому что я просто не верю, что ты способен на романтические жесты, или, что это, нелепая попытка возобновить отношения? Хьёга едва заметно покраснел. Охренеть. Ген даже не думал, что такое вообще возможно, но, вот, полюбуйтесь. Тот нервно дёрнул плечом. — Слушай, Ген, я знаю, что выгляжу сейчас нелепо, но… я многое понял за этот месяц. Я понял, что люблю тебя. Когда увидел твои фото с этим… ну, с тем типом… — он махнул рукой, — но ты ведь не мог принять предложение от какого-то там ноунейма, верно? Даже если ты принял, то откажись! Ты лучшее, что со мной было, Ген, и я чувствовал себя разбитым всё это время… — Погоди, погоди, жеребец, придержи-ка коней, — заморгал Ген, тряся головой. — Что происходит? — Выходи за меня! Ген замер. Он что, серьёзно? О, божечки, он, кажется, серьёзно. Рука непроизвольно потянулась набрать Минами, но новый телефон Ген разбил, старый вчера забыл у неё забрать, а ладонь сжимала не мобильник, а пистолет. Ну, ладно, расскажет утром. — Погоди, — Ген неверяще усмехнулся. Он всё ещё отказывался верить в реальность происходящего, но стоило убедиться. — Ты серьёзно вломился ко мне в квартиру, как какой-то грёбаный маньяк, и завалил дом цветами, которые я терпеть не могу, чтобы… я не верю, что говорю это вслух, но, блядь, чтобы вернуть меня? Это какой-то новый уровень абьюза или ты просто окончательно ёбнулся? — Я же говорю: я осознал свои ошибки! — Хьёга выпрямился во весь рост, расправляя широкие плечи, но Ген поднял бровь — и пистолет, — и тот снова немного съёжился. — Так что, ну… Выходи за меня! — Чего, блядь? Тот медленно встал на одно колено, протягивая Гену помятый цветок. — Ген Асагири, прошу тебя, стань моим мужем. — Да никогда в жизни! — блядь, да что за хуйня происходит, пожалуйста, скажите, что Ген таки перебрал со снотворными, и это всё это — просто шальной бэд-трип, потому что иначе Ген отказывался существовать! — Пошёл ты на хер! Акацуки уставился на Гена так, будто тот говорил на другом языке. — Но почему?! — искренне удивился он. — Мы же с тобой были счастливы, целых пять лет! Ген закатил глаза. — Ой, ну, максимум год. Год мы были счастливы. Остальные четыре ты меня терпел, а я боялся, что больше никому не буду нужен. Вряд ли это можно назвать счастьем, Хьёга. — Это неправда! Я любил тебя! — Любил? — Ген нервно рассмеялся. — Это ты называешь любовью? — его голос задрожал, но не от страха, а от давно копившейся ярости. — Когда ты запирал меня в ванной, чтобы я «остыл», после того как сам доводил меня до истерики? Или когда выкидывал мои любимые рубашки, потому что они «делают меня похожим на шлюху»? — он сделал шаг вперёд, и странно — несмотря на то, что Хьёга был на голову выше и на два плеча шире, в этот момент именно Ген казался больше. Сильнее. Мощнее. Это чувство невероятно воодушевляло. — Это, по-твоему, любовь — проверять мой телефон, потому что «в моей профессии нельзя доверять никому», а потом орать, что я параноик, если я спрашивал, кто звонит тебе?.. Ген замолчал на секунду, и в этой паузе внезапно всплыли воспоминания. Как громко и искренне Сэнку смеялся, когда Ген пересказывал свой топ анекдотов категории «Б». Его руки, осторожные и твёрдые, каждый раз, когда он поправлял ему волосы. Его взгляд — всегда прямой, всегда честный, даже когда он злился. Да, он оказался мудаком, но… Но он никогда не заставлял Гена чувствовать себя несуществующим. Как бы он ни вёл себя, что бы ни говорил, он ни разу не попытался изменить его, перекроить под себя. Даже если это было только грёбаное пари… нельзя было отрицать, что там, между ними, всё-таки было что-то действительно настоящее. По крайней мере, он очень хотел в это верить. — Пять лет ты внушал мне, что я без тебя никто, — продолжил Ген, и голос его стал тише, но от этого только острее, — а теперь решил, что я передумаю из-за твоих дурацких пошлятских роз? Да ты хотя бы знаешь, какие цветы я люблю? Хьёга нахмурился, его лицо исказилось в знакомой гримасе злости. — Блядь, опять ты всё переворачиваешь! Ты ведь сам говорил, что тебя всё устраивает! Ген прикрыл глаза, пожимая плечами с театральной безнадёжностью. — Ну, а что я ещё мог сказать, когда ты год за годом методично размазывал мою самооценку по стенке? Когда я… чёрт, когда я сам начал верить в эту херню? — он внезапно осознал, что говорит вслух то, что годами прятал даже от себя. Внезапно понял, каким маленьким он себя чувствовал всё это время. Как ему было страшно. — А знаешь, что самое ироничное? — он усмехнулся, качая головой. — Да, Сэнку тоже оказался мудаком, но рядом с ним… — блядь, тот вечер на пристани, когда Сэнку, не сказав ни слова, накинул на него свой пиджак, потому что Ген задрожал от холода. Тот заплыв в ночном море, когда Сэнку контролировал каждый вдох и каждый миллиметр расстояния, просто чтобы, если нужно, непременно Гена спасти. Этот чёртов книжный магазин, где они спорили до хрипоты, но где Ген впервые за долгие годы чувствовал, что его слушают. По-настоящему слушают. Чёрт, как бы ему ни было больно, он не мог отрицать, что всё это было, и всё это было по-настоящему. И это потрясающе. — Рядом с ним я хотя бы чувствовал, что существую. Что кому-то важно, что я есть. Что я рядом… — Ген рассмеялся, и в этом смехе было что-то горькое и светлое одновременно. Что-то освобождающее. — Он заставлял меня чувствовать себя в безопасности. С ума сойти, я ведь действительно рядом с ним не боялся. Вообще. Ни минуты. И знаешь что? — он наклонился вперёд. — Даже если всё это было ложью — оно того стоило. — И кто, блядь, такой этот Сэнку?! — Хьёга буквально побагровел. — О, — Ген сладко прищурился, — ты же видел наше фото. Тот самый «итальянский ноунейм», из-за которого ты сегодня здесь устроил этот цирк с цветами и незаконным проникновением. Неужели ты так испугался, что твоя рыбка сорвалась с крючка? Боже, как же это по-твоему, кака умора- Он рассмеялся, но в глубине души осознавал: ничего смешного здесь не было. Он, наверное, просто окончательно сошёл с ума. Потому что даже сейчас он думал совсем не о вломившемся в его дом Хьёге, он думал о Сэнку, даже зная правду о его отношении к Гену, зная про то пари, зная, что всё это вполне могло быть ложью… Ген всё равно был ему благодарен. И в этом была самая большая ирония. — Я, блядь, убью тебя! — Хьёга бросился вперёд, но Ген просто поднял пистолет. — Ой, милый, не надо истерик. Ты же всегда говорил, что это я слишком эмоциональный — так посмотри на себя! — Заткнись! — Ах ты жалкий, ревнивый ублюдок, — фыркнул он. — Тебе ведь плевать на меня. Тебе важно лишь то, что кто-то другой посмел тронуть твою вещицу, верно? Какая прелесть. Ну, что ж, мне жаль тебя расстраивать, но у меня всё-таки есть самосознание. Хьёга побледнел. Кажется, от ярости, если Ген не разучился идентифицировать эмоции на его вечно-холодном и невпечатлённом лице. — Ты мой, Асагири. Да и кому ты вообще нужен, кроме меня? Какому-то нищему бомжу в итальянкой глуши? Да я- Ген глубоко вдохнул. — Знаешь, что? Иди-ка ты на хуй. — Что, блядь? — И работать вместе мы тоже больше не будем. Я разрываю наш контракт, ухожу из твоего агентства, всё, конец, ариведерчи, финита ля комедия. — Ты сдохнешь без меня! — зашипел Хьёга. — О, дорогой, — Ген сладко улыбнулся, ощущая странную бурлящую радость, природу которой он пока не понимал, но не собирался отказываться от бесплатного дофамина, — мне жаль, но в масштабе Вселенной ты, в общем-то, никто. Твоё имя даже не упоминается, когда говорят обо мне. И, знаешь, что я осознал за эти недели? Что я скорее соглашусь раздавать листовки у метро, чем ещё раз соглашусь работать под твоим контролем. А ещё моя Минами-чан давно заслуживает повышения. Сдаётся мне, из неё выйдет отличный менеджер! Так что, милый, пошёл вон. — Ты пожалеешь об этом, Асагири! — Возможно. Но не так сильно, как ты о том, что вообще посмел сюда явиться. Хьёга разразился трёхэтажным матом, дверь за ним с грохотом захлопнулась, и Ген медленно опустился на пол, покрытый ебучими сотнями дебильных алых роз. — Ну, если так подумать… — вздохнул он, срывая лепесток, — то Сэнку хотя бы не дарил мне ненужных цветов…