Бес

Я вижу его сквозь закрытые веки,

Я лист на снегу, сорванный с ветки -

Красный на белом.

Ждет меня мой сумрачный рай.

Cheshires - Морфей

      Я бывала в таких местах и раньше, но впервые оказалась по ту сторону. Задымлённые, всегда в полутьме, с запахом дыма, пота, травы. Заполненные вздохами, стонами, тусклым смехом и невнятным бормотанием. И телами, безвольно покоящимися на кроватях, а иногда даже на полу. Похоже ли это место на ад? Если это и есть ад – значит ли, что я совершила смертный грех?..

***

Гляжу в полутьму под завесой дыма. Легко отодвигая рукой этот занавес, снова приходит она. Та девушка, которую я видела во снах. Та, кого я видела в лицах умерших… Длинные волосы - рыжие с золотыми искрами - завораживают, укрывают её тело. И ярко-алые маки на голове сплетены в венок – и это всё, что есть на ней. Бледная кожа будто бы в саже. Яркие алые губы изгибаются в полуулыбке, а чёрные, без проблесков глаза смотрят на меня. Она изящно, невесомо подходит ближе и садится на край кровати. Тянет ко мне тонкую руку с чёрными ногтями, заострёнными, будто когти хищной птицы. Нежно гладит волосы, проводит по лицу. И боль уходит. Я прижимаюсь щекой крепче, ближе. Не уходи только. Язык не слушается, снова, как всегда. Мгновение мне кажется, что я вижу зарево заката и слышу шум листьев на ветру. Становится радостно и спокойно, как в детстве. А она всё смотрит. Смотрит и улыбается. Тяну к ней руки. Те дрожат так сильно, что мне тяжело смотреть на них. С мольбой гляжу в чёрные угли глаз. Она понимает, она знает эту просьбу – и никогда не соглашается, но сегодня, в эту ночь почему-то медленно кивает. Цепкие руки обхватывают, мнится мне, крепкие стальные прутья ловушки смыкаются, когда она помогает мне перелечь, головой укладывая на обнажённые, горячие колени.

***

Я увидела её впервые очень давно, будучи ещё девицей. Тусклые рыжие волосы, не соответствующее ни моде, ни приличиям платье, и тёмная кровь, расползающаяся странным — жутким и завораживающим одновременно — узором среди камней мостовой. Стоят полицейские, зеваки смотрят. И я, мимолётно увидев её из окна кареты, кажется, уже никогда не смогу забыть. С тех пор я видела её часто. Во снах. Но страх сковал меня, когда сны обратились явью. Я лишилась рассудка – это я поняла необычайно ясно, когда, проснувшись среди ночи, увидела рядом с собой на постели эти мёртвые чёрные глаза, кровь, всё ещё стекающую почему-то из рассечённого лба, и улыбку, неестественную, мёрзлую, в которой застыли слишком алые губы. Застыла и я. Морозом будто бы сковало лёгкие – никак не выходило закричать. И глаза закрыть не выходило тоже. С ужасом меня затопила и необъяснимая, глубокая словно омут, скорбь. Будто умер человек, которого я всю жизнь любила безмерно, будто солнце погасло - но эту девушку я не знала никогда. Оттого становилось только страшнее и горше. И чувства, в конце концов, покинули меня. Открыв глаза поутру, я обнаружила себя в одиночестве. В постели ни следа страшного видения. Решила, что это всё было сном… Пока, ложась вечером, не обнаружила алый, свежий, будто только оторвался, лепесток среди белых подушек.

***

Чужая боль всегда мучила меня. Я старалась, правда старалась, помогать – стоны больных или раненых, сейчас больше вторых в госпитале. Каждый божий день, лишь бы заглушить необъяснимое чувство вины, лишь бы не находить времени на беспокойство об отце и брате, сражающихся где-то далеко. Засучив рукава, бинтовать, переворачивать, мыть и так до бесконечности. Закусив губу, не смотреть в глаза, не вздрагивать от крика или стона. И я бы сделала, что угодно, лишь бы не видеть во снах незнакомые искорёженные лица или лежащую на мостовой девушку. Иногда я видела её живой, она кричала мне что-то неразборчиво злое, нападала, а, порой, я видела, как она горит. И каждый раз, просыпаясь в слезах, вставала, подавляя боль, умывалась, и снова пыталась забыться в работе. Пыталась забыться до тех пор, пока война не кончилась. Отрадное известие, но не для тех, чьи родные не вернулись домой. Я смутно помню, как разорвала письмо дрожащими руками, как боль стала невыносимой, и я впервые захотела помочь себе. Спасти себя от боли, как спасала от боли раненых. Точно так же. В комнатах застыла тишина, шторы были мною задёрнуты плотно-плотно. Моя помощь больше, быть может, не требовалась, и я осталась одна, наедине с пустыми комнатами и нарастающим сумасшествием. Я выла, будто зверь, когда ты вошла, притворив неплотно за собой дверь, и полоса тусклого света больно ударила по глазам. Я всё ещё не решалась применить это проверенное средство избавления от боли. Я смолкла. Быть может, уснула случайно, и снова вижу тебя в царстве Морфея? Ты обошла меня по кругу, неслышно, по-звериному ступая, приближаясь медленно. С любопытством заглянула мне в глаза и рассмеялась. «Хочешь избавиться от боли?» – спросила ты меня едва слышно, голос твой хрипел. «Не медли, убегать от боли не стыдно», почти шептала. «В чём смысл выть здесь и пытаться побороть себя?», ты впервые говорила со мной так, не крича и не обвиняя. «Ну, же. Ты ведь всегда помогала людям, верно?», приблизилась невыносимо, нарушая все возможные границы, но я кивнула в ответ. «Так позволь мне помочь тебе», прошептала без тени сочувствия. Ты протягивала мне флакон с хорошо знакомым мне названием. «Лауданум» Я могла прочесть, хоть буквы и были полустёрты.

***

Я нашла себя после, в снегу на улице. Я не чувствовала холода, острая боль в груди утихла. Крупные хлопья снега укрывали меня медленно, но неотвратимо, белым саваном. Я чувствовала себя его частью, такой же холодной. Ты сидела рядом, обняв колени руками и смеясь, захлёбываясь смехом, будто слезами. Теперь я знаю, кто ты. Ты — бес, а бесы не плачут. Ветер швырнул снегом в твоё лицо, разметал волосы. А я заворожённо смотрела, как истаивают сугробы, как потемневший снег пробивают ростки цветов. О, это были совсем не подснежники - нежные и невинные, самые первые дети весны. Это был алый цвет крови, обещающий покой и избавление от страданий – мак. Закрывая глаза, я едва чувствовала, как кто-то затаскивает меня в дом.

***

И теперь лишь ты рядом со мной, когда все прочие отвернулись. Лишь ты неотступно следуешь за моим падением. Гладишь нежно волосы, но выражение твоих глаз далеко от нежности. «С п о й м н е?» - прошу тебя еле слышно, голос скрипит и рассыпается поломанными звуками. Но ты молчишь. Закрывая глаза, всё ещё вижу твою улыбку. И страх душит меня, пока тени всё сгущаются, до тех пор, пока мир не исчезает совсем. И далее…