Бес

Я не видела - плыло перед глазами. Это соль блестела на щеках. А она хохотала. Была совсем близко, и огонь был вместе с ней. Душа моя горела, но тело - нет. Щадила ли она меня? Или не хотела отпускать быстро? Я плакала, но не боялась. Словно осколок стекла попал в сердце - глубоко. Эта скорбь, как старая рана. Но страха больше не было. Я вспоминала. Она смеялась. И смех этот был полон тоски. Она вспоминала тоже. Все эти века...тосковала ли она, когда я умирала? Тосковала ли я, оставляя её одну раз за разом?

Я смеялась.

Она плакала.

Свет восходящего солнца режет глаза. Теперь я понимаю, сколько бы я не возвращалась к жизни, ты всегда будешь рядом – и эта мысль рождает теперь лишь холод в груди. Я смотрю на тебя, ты больше не улыбаешься, тоже вспоминаешь. Возможно, каждый день своей очень долгой жизни ты помнила эту обиду, если до сих пор не хочешь отпустить меня, огонь каждый день пожирал твою душу. Осталось ли от неё хоть что-то сейчас? И я чувствую, что должна разорвать круг, должна выбраться из цепей – ради себя и ради тебя тоже. И, кажется, я знаю, что нужно для этого сделать.

***

Я хорошо помню те места, я чувствую, где должна замкнуть круг. Собираюсь хладнокровно, спокойно – беру только деньги на дорогу, в рюкзак кладу верёвку. Ты маячишь где-то на границе зрения, но ничего не делаешь, молчишь, наблюдаешь, кажется, с любопытством. Я наливаю в бутылку воды из-под крана, кладу в рюкзак тоже, беру паспорт. Я выключаю все электроприборы, перекрываю газ. Кладу ключ от квартиры на стол, пишу хозяйке. В сердце лишь холодная решимость - так просто, когда знаешь, куда идти. Притворяю дверь, не заперев на ключ, и ухожу, не оглядываясь. Во дворе задерживаю взгляд на цветущих деревьях, суетящихся в ветвях растрёпанных воробьях. Солнце светит ярко, прогревая замёрзший мир, и я наслаждаюсь ощущением тепла на коже, получается даже улыбнуться. Страха больше не будет.

***

Позади долгий путь, двое суток прошло, впереди – поле, за ним темнеет лес. Любители всякой чертовщины прозвали его проклятым. Говорят, войдёшь в него – и больше никогда не найдёшь обратной дороги. Болото в чащобе и вовсе называют чёртовым местом. Какая банальщина. Это ведь и есть твоя колыбель? Смотрю на тебя, ты бледнее обычного, при свете солнца почти прозрачная, нервничаешь, но молча следуешь за мной. И я продолжаю свой путь. Солнце расстаралось на славу – травы глубокой зеленью укрывают землю и уже пестреют цветами. Так и не скажешь, что это место проклято. Прохожу легко сквозь море травы, тело будто стремится почувствовать этот мир напоследок, надышаться. Первые бабочки парят, никогда их не любила, но даже им позволено больше, чем мне. Лес вырастает передо мной словно стена. Ветер не тревожит кроны вековых деревьев, солнце почти не пробивается сквозь переплетение ветвей, корни сетями своими мешают мне идти. Среди чахлой поросли не вижу ни одной тропы. Ни птицы, ни зверя не слышно, лес – будто немая картина. Ты всё ещё следуешь за мной – я видела, пару раз ты порывалась схватить меня, но силы совсем покинули тебя при свете дня. Замираю, передо мной неожиданная для такого места прогалина. Здесь солнце может дотянуться до земли, и взгляд останавливается на россыпи белых цветов – скромные шарики клевера укрывают поляну. Набираю немного, срываю аккуратно, сажусь на холодную ещё землю. - Помнишь, когда-то я учила тебя плести венки? – подаю голос впервые за сутки. Ты подходишь, вижу, руки твои подрагивают, смотришь пристально. - Я пришла на могилу, — продолжаю я, а руки ловко сплетают траву, — а на могилы положено приносить цветы, так ведь? — замолкаю на минуту и всё же проговариваю: — Если тебя всё ещё это волнует — мне жаль. Больше я не говорю ничего. Не уточняю. Не считаю, сколько времени проходит, пока последний цветок не вплетается. Не смотрю на тебя. Поднимаюсь тихо и продолжаю путь, углубляясь в чащу. Так тихо, и даже шорох шагов будто заглушен. Когда-то, тысячу лет назад, я видела здесь, в этом лесу чудо, в этом лесу ты подарила мне свою клятву верности, и здесь же мы предали друг друга. Именно здесь наши души переплелись. У края болот, ещё на твердой земле, растёт чахлый куст бузины. И несмотря ни на что он всё же даёт несколько соцветий – белизна их в тени скрыта, лепестки кажутся серыми. А за десять шагов дальше – трясина. И будто мрак навсегда поселился здесь – хоть кроны деревьев не ограждают от света, лучам солнца всё равно не пробиться. В застывшем сердце пробуждается боль. Срываю белое соцветие, надеюсь, лес простит мне эту бессмысленную жестокость. Я подхожу совсем близко к краю. Отрываю цветки от соцветия, будто во сне, и они падают на землю. Вслед за последним на колени падаю и я. Складываю руки в молитве, и, почему-то, прошу для тебя покоя. Прошу покоя и для себя. Прошу разорвать круг и кидаю венок прямо в трясину – не потонет. - Упокойся с миром, - прошу, даже если это невозможно, - и прощай. Оборачиваюсь – ты рядом, лицо твоё растеряло все колкие ухмылки, огонь злости в глазах сменился ужасом. Ты открываешь рот, но я слышу лишь хрип. Что ж, видимо, твой благодетель оставил тебя, как только маска злобы покрылась трещинами. Я отхожу подальше, подыскиваю дерево покрепче. Господь не простит меня, но, я надеюсь, окажет последнюю милость, если, конечно, он на это способен. Верёвка с первого раза перебрасывается через сук. Сердце замирает на мгновение и пускается вскачь. Тело боится смерти, но оно не в силах ничего изменить. Как и ты. Последнее, что я вижу – соцветие бузины в сгущающейся тьме.