Скрой мои раны, пока я не распался.

Проснулся Авантюрин спокойно, ощущая себя выспавшимся и даже в хорошем настроении. Вот она — сила нормального сна и снотворного. Его не тревожил ни каждый скрип кровати, ни птицы за окном, ни солнце. Ни—че—го. Как же хороша бывает жизнь, и как же мало некоторым бывает нужно для счастья. Правда, недолго музыка играла, потому что он вспомнил, что сегодня его планировали повезти закупаться одеждой. А что это значит? А то, что на него потратят много денег, к нему снова проявят доброту, на которую он не понимает, как реагировать. Он чувствует себя должным за то, что он просто есть. К телефону со вчерашнего дня он так и не прикоснулся, слишком дорого, боязно и хорошо для такого, как он. Даже если он должен быть "Авантюрином" он не может перестать быть "Какавачей", не может все это забыть, отпустить, не может так просто измениться. Хотя иллюзию "нового" себя он может сыграть превосходно, в этом ему равных нет, вот только какой в этом смысл, если его публика это один человек, который и без того хорошо, вроде бы, к нему относится, да и все поймет, тут уже не в актерских навыках дело. Хотя он прекрасно понимает, что на улице ему нужно будет вести себя непосредственно, но и естественно, ведь если он так и будет шугаться от каждого шороха и ходить с низко опущенной головой, то это повлияет в первую очередь на репутацию Рацио, чего Авантюрин никак допустить не мог. Он обязан был стараться хотя бы ради единственного человека, которому на него не все равно. Этот "единственный человек" сейчас, кстати, готовил внизу, попутно возмущаясь, что Авантюрин вчера устроил внеплановую голодовку. Ну значит Веритас проведет ему профилактическую беседу, все же читать лекции — это его конек. Он предполагал, что раб, переживший подобное, просто не может блистать психическим здоровьем и стабильностью, но это было тяжеловато даже для Рацио, потому что психолог на практике из него не лучший. И это не тот случай, когда он может найти книгу, прочитать ее и разобраться в ситуации, нет, ему нужно самому узнать другого человека, постепенно привести их отношения к доверительным, самому заботиться, самому копаться в чужих проблемах и.. это сложно, он к такому не привык. Возможно, именно поэтому он так и любит точные науки, потому что в них все ясно и понятно, ответ может быть только один, нет никакой вариации или иных событий, ты либо прав, либо нет, никакой неопределенности. Да, он безусловно любил и философию, но это была другая любовь, тем более, что цель самой философии это поиск ответов на вечные вопросы, что тоже можно отнести к его принципам. Рацио не нравится неопределенность, расшатаность и вечно меняющаяся ситуация, а Авантюрин был именно таким. Нестабильный, переменчивый, биполярный и абсолютно спонтанный, полностью непредсказуемый. Как ещё можно описать того, кто одновременно мог убивать одними только кандалами, будучи связанным, но при этом плакать тебе в грудь при покупке новой вещи. Поразительный юноша, но как с ним справиться Веритас понимал с трудом, скорее даже не понимал. Значит ли это, что он отступит от своей изначальной цели? Ни за что. Рацио всегда был любителем сложных задач, но кажется именно сейчас обладатель восьми докторских и одной высшей ученической степеней нашел самую сложную, но с тем и интересную задачу в своей жизни и имя ей — Авантюрин. Было более, чем любопытно узнать, чем закончится это столкновение двух противоположных характеров, принципов, судеб и миров. Они казались несовместимыми в любой адекватной ситуации, но судьба свела их вместе, остальное зависело от них самих. Забавно, что они примерно в одно время думали об одних и тех же вещах: как же им подстроиться друг под друга, хоть они и были знакомы пару дней и их связывали довольно сложные и противоречивые отношения. Только вот Рацио в жизни ни под кого не подстраивался. Ему было проще идти против системы или подстроить ее под себя, чем меняться самому, и это не могла изменить ни Гильдия, ни студенты, ни одна из корпораций с которой он сотрудничал. Авантюрин же привык подстраиваться под всех и каждого, таким образом находя ко всем подход и выбираясь из опасных и сложных ситуаций. Пожалуй, Рацио был единственным, кто пошатнул его идеальную маску за последние несколько лет. Интересно, кто же из них первый разгадает другого? Звучит забавно и маняще, если не думать о последствиях и о том, что это игра с человеческими судьбами, а не персонажами книги. Все это реально, а последствия некоторых действий могут быть, без преувеличения, необратимы. Если ты уже что—то сделал, сказал, решил, то нельзя будет стереть строчку и написать ее заново, придётся выкрутиться из сложившейся ситуации, но, как говорится, хочешь жить — умей вертеться. В этом они оба были мастерами, пусть и в разных смыслах. Авантюрин заметил довольно забавную вещь, ну как забавную, такую, что хотелось лишь истерически засмеяться, а может в процессе и заплакать. За свою жизнь он множество раз придумывал "хорошие" сценарии развития событий, и безусловно там имел место быть такой исход, как то, что сейчас происходит в реальности, если бы его купили и искренне заботились. Но дело заключается в том, что он не учел того, что его жизнь не наладится с той же секунды, когда он попадает в "добрые руки". Он зажимается, не знает, как себя вести, или ведёт себя неконтролируемо глупо, у него все те же кошмары, те же мысли, он не может довериться, он ищет подвох, он просто не верит в происходящее. А казалось, что он может забыть обо всем этом, как только его жизнь хоть немного наладится... Также его волновал ещё один вопрос, ну тут скорее исключительно на уровне размышлений. Был ли он свободен? В полной мере — нет, у него все же был хозяин и хочет он этого или нет, даже сам факт давит на шею ошейником, заставляя усомниться в том, достоин ли он абсолютно базовых человеческих вещей. Поразительно, как быстро можно было сломать и разрушить человека, и как тяжело его по осколкам собирать, как разбитый самоцвет, вот только у Авантюрина в жизни пока не находилось ни одного ювелира, который не то что пытался, в хотя бы задумывался о "починке" сломанного человека. Хотя, возможно уже и нашелся, но все же не стоит просить и ждать от Рацио слишком многого, он и так даёт больше, чем все вместе взятые за его жизнь, и не должно вешать на него ещё и свою вдребезги разбитую психику, хоть периодически и хотелось... Когда появляется проблема надежды, человеку просто свойственно верить и надеяться на это, даже если это противоречит логике и здравому смыслу, а в случае Авантюрина ничто ничему не противоречило, помимо его собственных чувств, которые одновременно кричали о нужде зацепиться за этого человека, как утопающему за соломинку, но и остерегаться, бояться, искать подвох, потому что веры в людей у него не осталось. Ещё он думал о том, что было бы, если бы Яшма все же забрала его в КММ. Зная род деятельности организации, то физически Авантюрин должен был бы со всем справиться, и не важно, что для миссии требовалось бы убивать, врать или воровать. Он мог и убить, и в чем угодно убедить, взглянуть в лицо смерти и вернуться после этого живым, но... был бы он счастлив? Даже если бы ему дали имя, деньги, власть... Ему дали минимум сейчас, а он уже не мог с этим справиться, как бы он справился с еще большим? И... Нашелся бы в огромной организации человек, которому было бы не все равно на Авантюрина? Который мог бы выслушать, обнять, когда тот плачет, с таким неподдельным интересом слушать про веру, считай, истребленного народа? А Веритас мог, и не просто мог, а делал, поэтому не смотря ни на что, Авантюрин все же был рад этому, даже если его реакции с непривычки были иными. Возможно, они с Рацио сегодня смогут посильнее привыкнуть друг к другу, поскольку будут вынуждены провести большую часть дня вместе, что, в целом, было очень даже неплохо. Единственное, ему все ещё было стыдно за свое вчерашнее поведение, он искренне надеялся, что Веритас не упомянет об этом, а сам решил вести себя, будто ничего не произошло, так будет лучше для всех. — Авантюрин, — вышеназванный резко вздрогнул, оборачиваясь и наблюдая доктора в дверях комнаты, — было бы славно, если бы ты откликался на свое имя с первого раза, в этом, знаешь ли, один из его смыслов. — Я слишком задумался... Что такое? — Какавача неловко улыбается, он действительно слишком сильно погрузился в свои мысли, даже не заметил, как Рацио подошёл, какой ужас... — Идём есть, — это была не просьба, и даже не призыв, а констатация факта, авгин почти успел ощутить себя ребенком, чья мама битый час звала к столу, но тот был занят и слова игнорировал, а по итогу родительница пришла в немилость. — Иду... Он слез с кровати, послушно следуя за Рацио, почти ощущая то, что сейчас начнется лекция, но ему было сложно понять по какому поводу. Он где—то провинился? Он что—то сделал не так? Когда они оба сели за стол, Веритас заговорил первым, но все это вогнало Авантюрина только в большее замешательство: — Почему ты вчера не ел? Ой. — С чего ты это взял? — С того, что количество продуктов в доме не уменьшилось и все стояло на изначальных местах. — Ты запоминаешь такие мелочи? — Не меняй тему. — Я не был голоден... — Весь день? И не ври мне, я не приемлю ложь. — Я просто... Он просто что? Он просто постеснялся брать чужое, чтобы не чувствовать себя должным, но интуиция подсказывала, что реальная причина все же довольно проблематична и сказать это вслух он не мог. Тем более, шанс, что Рацио обрадуется подобному заявлению, примерно отрицательный. — Просто так вышло, я не очень хорошо себя чувствовал, не стоит так на этом циклиться... Веритас тяжело выдыхает, раздражённо закатывая глаза. Люди такие сложные, особенно этот. И что с ним делать прикажете? — Я считаю необходимым, как ты говоришь, "циклиться" на твоём состоянии, потому что это важно для меня. И я злюсь на то, что ты о себе не заботишься, даже если такая возможность есть. Откуда у тебя такая тяга к саморазрушению? Ты здесь явно не для того, чтобы продолжать голодать. В чем твоя проблема? — Я... не могу сказать, — наверное, это действительно был максимум откровенности, который Авантюрин мог выдать по этой теме. — ...А если я буду тебе готовить и оставлять еду, то будешь нормально питаться? — Нет, не надо, я умею готовить... Там дело не в этом. — Не потрудишься ли тогда объяснить? — Не могу, сказал же... Рацио более, чем недоволен подобным раскладом, но что ему, пытать теперь Авантюрина? С другой стороны может и хорошо, что он отстоял свои личные границы, это тоже важное качество, которым он временами явно обделён. — Ладно, и питайся нормально впредь, иначе... — иначе что? Веритас сказал это, не совсем успев придумать какую—то "угрозу", поэтому на мгновенье замолчал, — ...иначе я действительно буду специально для тебя готовить, прежде, чем уйти куда—либо. Ну, в качестве угрозы это было сомнительно, но учитывая, как Авантюрина перекосило, когда Рацио просто упомянул подобную возможность впервые, могло и прокатить. — Не надо, я буду есть нормально... — с побежденным видом Какавача опускает голову, он умрет от неловкости, если Веритас будет тратить на него ещё больше времени и ресурсов, тем более придумать какие—то крайне тупые оправдания для подобных разговоров особого желания не было... Это даже смешно, что он мог выкрутиться из любой опасной для жизни ситуации, но сейчас не смог сказать ничего путного, как провинившийся ребенок смотря в пол и сжимая губы. Смотрелось одновременно абсурдно, комично и слегка печально, но... он все же начал есть, точнее, они оба, на время любые разговоры были исчерпаны. — Кстати... спасибо за снотворное, я впервые за долгое время смог нормально поспать, — спустя некоторое время говорит Какавача, приподнимая взгляд на Веритаса. Нужно становиться смелее по отношению к доктору, все же пока он действительно вызывал только доверие и относился к такому, как авгин, хорошо, поэтому.. ему следовало отплатить хоть чем—то. — Не стоит благодарности, это моя работа. — Работа? Но разве работа не предполагает вознаграждение за свои старания? А что тебе даёт это? — Твой нормальный сон. — Но это же мне как плюс идёт, а не тебе. — Разве я не говорил, что твое состояние входит в состав моих приоритетов? — Ну да, но... — Без "но", Авантюрин. Мне начинает казаться, что первым человеком, с которым ты поговоришь помимо меня, будет психотерапевт. — Что?! — Что? Если у тебя проблемы с головой, то нужно искать специалиста, это так удивительно? — Я не хочу. — Почему? Нравится страдать? — Не хочу с кем—либо говорить о своей жизни... Не хочу с этим разбираться, в этом копаться... — То есть, по твоему мнению, лучше оставить все, как есть, и ничего не делать с этим? Просто закрыть глаза на очевидные проблемы и сделать вид, будто их не существует? — Да, именно так. — Что ж, выбор твой. Полагаю, остаётся только надеяться, что ты однажды передумаешь или хотя бы... откроешься хоть кому—то. — Сам—то... — почти до абсурдного по—детски, едва слышно шепчет Авантюрин. — Прости? — Ничего, тебе послышалось. — Нет, повтори, — у Рацио абсолютно серьезное лицо, Авантюрин не совсем понимает, что ему скажут, если парень действительно повторит то, что он прошептал, но... В этот раз, по неведомой причине, в борьбе здравого смысла, норм приличия и всего подобного с отсутствием инстинкта самосохранения и адреналиновой зависимостью побеждает последний вариант, поэтому Авантюрин, на этот этот раз, четко и прямо повторяет. — Я сказал: "сам—то". — М—м... — у Веритаса было такое выражение лица, что авгин успел пожалеть, что открывает рот, когда не надо, а когда надо, не открывает, но доктор продолжает, — что ж, если тебе что—то интересно обо мне, то ты можешь спросить, я не вижу в этом проблемы. Так что? Честно, Авантюрину показалось, что у него мир сейчас схлопнулся. Даже сформулировать было сложно, какими качествами нужно было обладать, чтобы на детскую предъяву ответить подобным образом, но дело было не в этом, хотя и возможность выпала неплохая. Просто Какаваче, очевидно, не слишком понравилось прямо слышать, что у него "проблемы с головой". То есть, да, это очевидно, он сам все знает и понимает, но слышать это неприятно, да и тема в принципе ему была крайне противна, в этом плане он был серьёзен. В какой—то момент сигониец подумал, что, возможно, Рацио не распознал насколько саркастично—ядовито были процежены эти слова, вот и подумал, что дело в другом. — Дело же в том, что ты слишком мало обо мне знаешь, поэтому и сам не можешь открыться, да? О, Треокая Гаятра, у Веритаса было настолько невинно—серьезное выражение лица, что Авантюрин был почти полностью уверен, что доктор говорит искренне, а не пытается сменить тему или делает вид, что ничего не понял. Это было даже мило.  В паре слов, продолжать злиться было сложно, проще было подстроиться под новый виток диалога, почему бы и нет, собственно говоря, все же это могло быть довольно интересно. — Ну... типа. Так, например, а где ты преподаешь? — В Высшей академии истины. — А Гильдия эрудитов? — Разве мое преподавание и нахождение в организации взаимоисключающее? — Честно, я без понятия, не знаю, как устроен ваш кружок по интересам. — ..."Кружок по интересам"? Кажется, даже Общество гениев относится к нам с большим уважением... Хотя, возможно, ты и прав, — тон Рацио стал каким—то совсем меланхоличным, было в этих словах что—то уничижительное... Авантюрину даже стало его жаль, хоть и причины этого он не знал, а если бы спросил, то ему бы, очевидно, не ответили. Возможно, за его мотивами, сложным характером, гипсовой головой, в конце концов, скрывается действительно что—то гораздо более глубокое, чем он мог изначально предположить. Бесчувственным парня назвать было сложно, поэтому он меняет тему, да и не знал он, что ответить на это. Он находится вне эрудических тёрок, да и его представление обо всем этом крайне ограничено по очевидным причинам. — А что ты преподаешь? — Философию, математику, физику, биологию, технику, медицину, да довольно много всего, не вижу смысла четко ограничивать себя в рамках собственного курса. Тем более, по моему мнению, быть осведомлённым лишь в одной теме просто недопустимо, поэтому я комбинирую дисциплины, углубляясь в каждую из них. — Мне стоит пособолезновать твоим студентам? — Во—первых, они знали куда и на что шли, во—вторых, все равно курс завершают не более трёх процентов из группы, а они точно знают чего хотят и зачем усердно трудиться, а остальные... некоторым бы следовало быть терпеливей и старательней, а некоторым я бы посоветовал сменить род деятельности, потому что обучаемость слишком прискорбна, чтобы продолжать оскорблять стены академии этим. — Как категорично... Не ты ли говорил, что хочешь распространить знания и что незнание в целом грех? — Я и от своих слов не отказываюсь, но я и не говорил, что абсолютно каждый способен на это. Безусловно, интеллект и определенные способности — это не удел лишь гениев, но и дураков гораздо больше, чем тех, кто способен меня хотя бы понять, не говоря уж про освоение материала. — А я, по твоему мнению, дурак? — ...Нет, я такого никогда не говорил. — И почему же нет, если я так глуп, даже в общих знаниях среднестатистической школы? — Ты наделён способностями, но был обделён возможностями, как я и говорил, я хочу помочь тебе исправить это. — То есть, ты будешь учить меня? — Безусловно, но позже. Сначала освойся, а там и до занятий дойдем. — Знаешь, мне хотелось спросить, как "преподаватель" имеет столько денег, чтобы позволить себе... все это, считая меня, но, думаю, мой вопрос отпал. Несколько докторских степеней, преподавательская деятельность, поручения лично от КММ, а сколько всего я ещё не знаю... Полагаю, тебе готовы платить сколько угодно, просто чтобы удержать в организациях. — Не вижу смысла скрывать — это так, для развития необходимы и финансовые ресурсы, состояние должно помогать установлению истины, а не мешать и отвлекать, этим принципом я и руководствуюсь, — Рацио переводит взгляд на часы, тихо выдыхая, — с тобой бывает приятно поговорить, но нам пора собираться, не хотелось бы, чтобы мы попали на самые загруженные часы, там и так всегда многолюдно. — А, хорошо, я сам забыл про время... Убрав посуду, Авантюрин собирался пойти к себе, но его остановили не терпящим неповиновения: — Стой. — А?.. — Б, а идти ты в чем собирался? Не так же, я надеюсь? Сначала найдем тебе хотя бы относительно терпимую одежду. Авантюрин забыл об этом моменте. Точнее, правильнее было бы сказать, что с его жизнью его мало волновал подобный аспект, хотя для людей он, вроде как, должен быть важен... Ну, тут уж он пошел за Веритасом, чтобы его нормально одели, хотя он и так не жаловался. Найти подходящую одежду оказалось вновь невозможно, поэтому шли методом от противного, стремясь найти вещи, в которых, почти что миниатюрный Авантюрин не "утонул" бы. Что ж, у них вышло найти что—то относительно приемлемое. Не считая того, что это должно было быть в облипку, а вышло оверсайз, выглядело терпимо, хотя внутренний эстет Рацио определенно страдал от данного вида, поэтому сам начал торопиться, чтобы исправить эту ужасную ситуацию. По дороге они, насколько возможно в их ситуации, ненавязчиво разговаривали, обсуждая многое, но в основном говоря о чем—то довольно поверхностном и не слишком важном. Можно сказать, говорили, просто чтобы говорить, что было свойственно для Авантюрина, который, если не считать то, как его заставляла вести себя жизнь, был довольно общительным, даже в некоторой степени болтливым, но Рацио, хоть молчуном и не был, но все эти бессмысленные разговоры... не совсем для него. Он считал ненужным подобные разговоры, ведь они и были нужны исключительно для того, чтобы заполнить тишину, ну и сблизиться с человеком, в некоторой степени, а ничего из этого Веритаса не интересовало от слова совсем. У него не было близких людей, но он не считал это проблемой. Все же, это участь гения — быть одиноким и многими непонятым, возраст, когда Рацио страдал от этого, был давно пройден, а сейчас это было его обыденностью, хотя временами было тяжело избавиться от лёгкого шлейфа меланхолии и тоски, разгуливая в одиночестве по собственному большому дому. Участь гения — быть одиноким, а участь философа — не быть счастливым, все же тяжело быть позитивным и непосредственным, когда тебя тревожат и волнуют множество нерешённых вопросов вселенского масштаба, да и не нужно это, невозможно совместить "счастье" и "философию", это фактически антонимы. Но... все же теперь его жизнь изменилась. Всего три дня прошло, но даже за этот промежуток времени он успел заметить разительные отличия в том, как изменилась его жизнь с появлением в ней Авантюрина, а точнее сказать, были эти изменения положительными или отрицательными, было тяжело, скорее и так, и так, просто в различных смыслах. Во—первых, в некоторой степени тяжело было перестроиться под то, что он не один, а то есть действия разряда "поговорить самому с собой вслух" не слишком этичны, да и смутить и напугать Авантюрина не хотелось, также ему нужно было больше готовить, в плане порции, что тоже было непривычно. Ещё с новым соседом нужно было общаться, заботиться о нем, налаживать отношения... Это было одновременно тяжело, но с тем и интересно. Собственно, все это можно было описать "тяжело, но интересно", остальное может показать только время. — Приехали. Авгин оглядывается, что ж, они остановились рядом с огромным торговым центром. Почему—то, даже смотря на подобное, Авантюрин ощущал некоторую нервозность и дискомфорт, ему чуть ли не впервые приходилось бывать в такого рода местах, а закупаться определенно в первый раз. Пока он вполне себе успешно накручивал себя, Рацио вылез из машины, выжидающе смотря на парня, который просто пялил вникуда. С раздраженным вздохом, Веритас открывает дверь, произнося: — Тебе нужно особое приглашение? — Нет, просто задумался, уже выхожу... Он быстро вылезает из машины, позволяя доктору нормально закрыть ее, а после просто встал рядом с ним, чувствуя растерянность. Теоретически Рацио знал психологию прекрасно, хотя тут и не нужно было быть специалистом, чтобы понять, что парню некомфортно, но обычно Веритас абсолютно игнорировал состояние других, даже если понимал его, ему попросту не было до них дела. Вот только есть "остальные", а есть Авантюрин, поэтому он старался хотя бы не злиться сильно, для большего он был слишком неэмпатичен. — Мне кажется, что все на меня смотрят, — тихо говорит Авантюрин, когда они заходят в торговый центр. Рацио оглядывается, прежде чем сказать дежурное "тебе просто кажется", а то и что—то погрубее, но... люди действительно откровенно пялились на них. Действительно, не каждый день увидишь, во—первых, просто чисто Веритаса, причем без гипсовой головы, во—вторых, его с кем—то, а в—третьих этот "кто—то" ещё и разгуливает с клеймом на шее и трехцветными глазами. — Так и есть, — не видел смысла отрицать очевидного доктор, — но не волнуйся, они ничего не сделают. — А если?... — Без "если". Я здесь с тобой не просто так, знаешь? Я защищу тебя. Авгин что—то бессвязно промямлил в ответ, а Рацио отметил, что дома тот ещё, оказывается, довольно раскованный, а тут ему действительно страшно, поэтому учёный изобразил словесный максимум поддержки, на которую только был способен. Но в один момент, когда они углубились в здание, он ощутил, что его тянут за край хитона. Первым, фактически рефлекторным, было желание ударить наглеца, но после он встретился взглядом с крайне нервным Авантюрином, который неловко держался за элемент одежды доктора. Скрепя сердце, он позволил этому продолжаться. Возможно, более дружелюбный человек взял бы того за руку, но Рацио от этой мысли перевернуло. Нет, пусть он, если так хочется, за хитон держится, но явно не больше. — Так... тебе нужно выбрать себе одежду. Причем несколько комплектов для дома и улицы, — спокойно говорит Веритас, когда они доходят до нужного магазина. — Что, прям самому? — А ты хочешь, чтобы я за тебя выбрал, или что? Нет, не то, чтобы Какавача сомневался во вкусах Рацио и оскорблял его предпочтения, но вся эта тематика античности была не слишком близка такому, как авгин... Тем более, по собственному мнению он смотрелся бы в подобном крайне нелепо. Гуляя меж рядов, в один момент Авантюрин остановился на стойке с солнечными очками, а если быть точнее, то его очень привлекли одни конкретные, розовые, как и частично его глаза. Веритас тоже притормозил, переводя взгляд на то же, что и парень. — Нравятся? — Ну... — Примерь. Ладно, тут отказывать не мог, поэтому просто померил очки, переведя в них взгляд на Рацио, которого в миг, казалось, осенило. — Мы это однозначно берём. — Что?—... — У тебя в них глаза не так выделяются, как я сам не додумался, что так можно скрыть их цвет... Ох. Логично, розовые линзы могут скрыть такого же цвета глаза, что было одной из основных черт, которые раскрывали его происхождение. Кажется, подобная вещь была просто необходима в их случае, поэтому тот просто кивнул, не возражая против покупки очков. Правда с одеждой уже было сложнее. Да, ему определенно что—то нравилось, но сказать об этом было неловко, а Рацио не мог просто взять что—то и сам купить, потому что так смысл нахождения Авантюрина здесь терялся, поэтому они оба продолжали не слишком удачные попытки наладить друг с другом контакт. Авантюрин пытался найти что—то попроще и подешевле, хотя ему нравилось другое, а Веритас с недовольным "Ты достоин большего, и вообще довольно меня позорить" вел его к тому, что изначально авгину и нравилось, но он не мог сказать. Казалось, этот цирк мог продолжаться целую вечность. Возможно, так оно и было, но они оба начинали уставать от этого, а поскольку более уступчивым был Авантюрин, то он и постепенно перестал так зажиматься. Как бывает, от усталости и страх, и стыд притупляется, а хоть какое—то чувство собственного достоинства просыпается, поэтому он стал более откровенным, наконец—то хотя бы частично высказывая свое мнение и мысли, что не могло не радовать Рацио и в контексте того, что дело наконец—то сдвинулось с места, и в том плане, что тот, хотя бы иногда, может честно высказаться. Набрав необходимое количество вещей, они пошли к примерочным, где Веритас с интересом обнаружил, что... Какаваче идёт все. Нет, нареканий к его внешности изначально не было, хоть Рацио и был готов к худшему, но казалось, что если бы судьба авгина была более светлой, то он с лёгкостью мог бы стать известной моделью, потому что что лицом, что телом он определенно вышел. Сам Авантюрин, пока крутился перед зеркалом, в основном обращал внимание на удобство, материал, и в меньшей степени на то, как это выглядит, хоть и выглядело все неплохо. Веритас смотрел на все это с довольно сложным лицом, которое тот не совсем мог правильно распознать, не знал же парень, что доктор у себя в голове его внешность нахваливает. — Ты выглядишь, как павлин, — комментирует Рацио вещи, которые больше всего понравились Авантюрину. — Павлины красивые, это комплимент? — Не сказал бы, у павлинов аттини самый противный голос во вселенной, а этот наряд как раз напоминает его оперение. — ...Я просто сделаю вид, что ты назвал меня красивым, ладно? — Я не отрицал этого факта. — Что?.. Рацио? Стой!—... — Зачем? Мы закончили, нам уже пора. Ну, с этим спорить было сложно, но не обязательно было уходить так внезапно, наконец сказав что—то искренне хорошее без сарказма. Плавно сегодняшний день подходил к концу. Они спокойно вернулись домой, благополучно, хоть и не без некоторых препирательств, поели, а после разошлись отдыхать. Это был.. довольно насыщенный день, они много времени провели вместе и постепенно начали узнавать друг друга получше, находя компромиссы в некоторых вопросах. Такими темпами вероятность того, что рано или поздно они смогут назвать свои отношения близкими и доверительными, значительно росла, что было хорошей новостью для них обоих. Оставшись один, Авантюрин все же нашел в себе смелость взяться за телефон, сам разбираясь и все настраивая, ведь он хочет меняться, поэтому где—то приходится переступать через себя, но не бывает прогресса с пустого места, поэтому он будет искренне стараться, чтобы воспользоваться этим шансом на новую, счастливую жизнь.