Скрой мои раны, пока я не распался.

С тех пор, как Рацио купил Авантюрина, прошло порядка месяца, и за это время их отношения успели кардинально измениться. Точнее, менялся Какавача, доктор—то оставался прежним, но авгин... стал полноценным благословением и проклятием Веритаса. Как учёный и хотел, Авантюрин, за исключением редких моментов, перестал зажиматься, стал гораздо более раскованным, открытым, правда с этим открылись и черты, от которых Рацио, мягко говоря, был не в восторге. Какавача был ужасно болтливым, он бессовестно доставал преподавателя даже на работе, "спасибо" тому телефону, который он же ему и купил... Ещё казалось, что в определенный момент он потерял всякий стыд и страх, зато приобрел безграничную наглость, но за свои выходки, вполне справедливо, получал книжкой по голове. То абсолютно спонтанное сравнение с павлином оказалось фактически пророческим. За все это время они, очевидно, ещё несколько раз ездили что—то докупать и в результате, по ощущениям, у Веритаса появился домашний павлин, поскольку Авантюрин даже домашнюю одежду предпочитал вычурную и ярких цветов. Изначально в своей голове Рацио мог сравнить Какавачу разве что с побитой и сильно травмированной собакой, но кто же знал, что всего за месяц окажется, что сам доктор переквалифицируется в орнитолога... Хотя, несмотря на такие серьезные изменения, которые в большей степени все же имели положительный характер, с этим пришло и то, что лгать, недоговаривать и скрывать он научился мастерки даже от самого Рацио, что делало их отношения заметно труднее. Однако они все равно довольно сильно сблизились за это время, все же сложно игнорировать того, кто маячит перед глазами большую часть дня. Они оба постепенно открывали друг другу некоторые части себя, что было тяжело, к слову, в обоих случаях. И если с Авантюрином все было ясно, то в чем была проблема Веритаса? Ведь он буквально говорил, что может ответить на все интересующие вопросы. А вот есть есть одно "но": он часто не видит смысла в этом, да и не особо умеет говорить о своих чувствах. Безусловно, "в моменте" он может и высказаться, и пошутить, и вставить едкую колкость, вот только о своих переживаниях и тревогах молчит, как партизан. Вот и получается, что они поверхностно знали друг о друге почти все, но тот самый внутренний мир оставался абсолютно неизведанным, а тут сделать шаги им обоим было трудно, хотя тут имел место и страх разрушить их хрупкий мир, сломать идиллию, которую они построили совместным трудом. Некоторое время Авантюрин исключительно сидел дома. Просто старался привыкнуть к нормальной, хотя скорее даже роскошной жизни, с чем впоследствии успешно справился, но спустя какое—то время ему стало чисто по—человечески скучно. Действительно, куда неугомонному Какаваче сидеть дома, чем бы это отличалось от тюрьмы? Снаружи столько всего нового и неизведанного, а он сидит, как птица в клетке, пускай и золотой. Поэтому вскоре они стали выходить гулять, причем обязательно вместе. Авантюрин не совсем понимал, почему он не мог выйти куда—то один, а Рацио при обсуждении подобных вопросов становился не только грубее, но даже агрессивнее, тут уж Какавача естественно тему менял, не желая злить его. — Знаешь.. а ведь нас часто видят вместе, когда мы вот так гуляем, как ты объясняешь это остальным? — начал разговор сигониец в одну из подобных вылазок. — А я обязан перед кем—то отчитываться? — Нет, но я видел, что про это даже статьи писали, просто не верю, что тебя самого никто не спросил. — Я говорю, что ты мой ассистент. — Ассистент? Типа научный? — парень заходится смехом, казалось, едва держась на ногах, — ты говоришь, что тот, кто даже в телефоне, где есть автоисправление, может в слове из трёх букв сделать четыре ошибки, помогает тебе в науке? — Это.. не смешно. Это действительно единственная причина, по которой я активно контактировал с кем—то в последние годы. Я сам не впечатлён, но правды знать никто не должен. Для общественности ты мертв, и мы не можем рисковать. — Ты так за меня переживаешь... Приятно, что ли... — Называй это как хочешь, сути это не изменит, — Веритас отводит взгляд, закатывая глаза. Почему-то ему несказанно по гордости било, когда Авантюрин говорил, что он проявляет к парню какую-то привязанность и сопутствующие чувства. Причем, если бы Рацио сам сказал подобное, в любой из возможных формулировок, то его бы ничего не смутило, но слышать это от других было как минимум странно... По собственному мнению, доктор не для того столько к одиночеству привыкал и возносил рационализм, почти лишенный эмоций, чтобы ему говорили, что он проявляет по отношению к другим какие-то чувства. Но он проявлял, даже если отрицал. Самым ярким примером был момент, который никак не мог выйти из его головы, как бы он не старался это забыть или хотя бы перестать циклиться на этом. Веритасу не так часто было стыдно за свои действия, но это был один из таких случаев, как бы он не старался защитить свою гордость и эго. Это произошло в один из моментов, когда Авантюрин вновь спросил, почему же он не может гулять один, ведь Рацио проводил в академии полдня, а Какаваче было очень скучно. Парень шутил, говорил даже про отслеживающие устройства и приложения, но Веритаса это только больше вывело, поэтому в какой—то момент авгин спросил: — Ты что, боишься, что я сбегу? Вот тут доктор и взорвался окончательно. — Что за неслыханный вздор! Что ты вообще о себе возомнил! Нет, дело не в этом, как будто такого, как я, могут волновать подобные глупости! А дело было именно в этом. Он боялся, очень сильно боялся. Ему было все равно на общественность, иначе бы он не вел себя так, как ведёт, но.. он впервые за много времени кому-то хотя бы немного доверился, начал открываться, переживать, они действительно много времени проводили вместе, и Рацио по крайней мере привык к Авантюрину. Без него было бы одиноко. Но Веритас просто не мог позволить себе сказать такое, да и не особо хотел, поэтому защитная реакция сработала быстрее, чем он успел подумать и в итоге доктор смотрел на лицо Какавачи, полное непонимания, где-то на дне глаз виднелись даже проблески страха. Действительно, Веритас впервые абсолютно серьезно поднял на него голос, авгин не знал, как себя вести, а чувствовал себя довольно паршиво. В этот же момент, когда до Рацио дошло, что он сделал, доктор ни слова не говоря, ушел к себе в комнату, кажется, даже закрывшись. Ситуация была неприятной. У них такого рода недопонимание произошло впервые. Оба разошлись по своим комнатам, оставив ситуацию напряжённо висеть в воздухе, не позволяя никому жить спокойно. Что ж, Рацио прекрасно понимал, что неправ, он убивался даже больше, чем сам Какавача, который успел только испугаться и растеряться прежде, чем все закончилось. Искренне извиняться Веритас не умел, естественно он мог бросить абсолютно безэмоционально "прошу прощения", но это не тот случай, поэтому тот решил действовать, а не говорить. Не имея четкого плана, что уже было довольно непривычно, он пошел на кухню, чтобы приготовить своеобразное извинение. Итак, он делает глубокий вдох, а после стучится к Авантюрину, после разрешения заходя. В действиях доктора читалась явная неловкость и скованность, кажется, он действительно по пальцам одной руки мог пересчитать случаи, которые вызывали у него подобные чувства. Он ставит тарелку на стол, а сам садится на край кровати, упрямо смотря в пол, даже не поднимая глаз на Какавачу. — Вот... я приготовил, можешь поесть, если захочешь. Честно говоря, Авантюрин еле подавил смех, смотря на эту картину. Сам он действительно не то чтобы обижался, относительно его жизни это была мелочь, не заслуживающая особого внимания, хотя вопросы к тому, почему именно эта тема выводила Рацио, действительно присутствовали. В общем, из многих вариантов того, что он хотел сказать, Какавача все же решил, что чувством такта хоть он в этом доме обладает, поэтому начал относительно мягко: — Это попытка извиниться? — Это... — доктор замолчал, стараясь не растерять остатка гордости. У него за всю жизнь было не так много людей, срыв на которых мог бы на него хоть как-то повлиять, а тут... — Да. — Извинения приняты, можешь перестать так убиваться. — ...Так просто? Опять же, у них недопонимание друг друга из-за совсем разных жизней. Для одного трагедия и ситуация из ряда вон выходящая, а для другого мелочь, которая не стоит такого сильного внимания. — Ты сидишь с таким лицом, что мне самому плохо становится, — Какавача пожимает плечами, — Но я не вижу смысла обижаться, хотя мне действительно интересно почему ты... — Нет. — Хорошо, значит мне совершенно не интересно, почему именно этот вопрос вызывает у тебя столь бурную реакцию, а... — Авантюрин. — Понятно, значит вопрос действительно закрыт. Ну... ладно. — ...А ты правда не держишь на меня зла? — Кто я по твоему, чтобы из всего хорошего, что ты мне сделал, зациклиться именно на этом? Ну что за лицо, док? Лучше бы ты снова возмущался, чем сидел так, ну... По итогу это Какавача успокаивал Рацио, хоть и планировалось наоборот, но сам Авантюрин на это не жаловался, хоть это и было довольно непривычно. Все же, заботу было приятно не только получать, но и давать. В настоящий же момент все это стало обыденностью, но такой же обыденностью Веритас планировал сделать кое—что ещё, о чем он говорил изначально, но думал повременить. Обучение. По его собственному мнению Авантюрин уже достаточно привык и освоился, чтобы начать чем—то заниматься, да и самому ему было скучно, а тут хоть какое—то развлечение будет. На самом деле, частично они уже начинали подобную практику, потому что Рацио просто не мог переписываться с Какавачей, который писал, как.. Какавача, других слов не было, потому что даже с автокоррекцией слов доктор искренне не всегда его понимал, что уж там про ошибки говорить, если даже суть, казалось, зашифрована. Поэтому они вместе сидели и пытались довести это хотя бы до уровня читабельности, тут даже такой прогресс был за великую радость. В такие моменты Рацио вспоминал, что хочет убить своих студентов за то, что они ошибаются в том, что является узким специализированным знанием, а сейчас сидит и взрослого парня чуть ли не алфавиту учит... Случается же в жизни такое. Забавно было то, что в устной речи Авантюрину было тяжело найти хотя бы равных, а людей, которые его в этом более искусны, Веритас не знал. Это если говорить про искусство владения словами, конечно же, сам словарный запас был довольно мал, но даже простые разговоры с доктором способствовали его пополнению, поэтому это не было сильной проблемой. Но когда речь заходила про письмо... Как—то Рацио настоял на том, чтобы Какавача написал на листке от руки хоть что—то, и... Веритасу казалось, что в тот момент, когда он увидел это, в нем что-то умерло... Эстет, вера в человечество, надежда переманить Авантюрина в науку.. вариантов было много, но доктор попросил больше так не делать, в очередной раз обрадовавшись, что в мире существуют телефоны, потому что сообщения с ошибками однозначно более приемлемые, чем рукопись, которая по ощущениям была написана слепой, больной, отсталой в развитии курицей, у которой к тому же дрожали лапы, возможно, ей угрожали... Хотя даже так картина в голове Рацио была лучше почерка Какавачи. Вот вроде человек красивый, элегантный, яркий и видный, а пишет... Больше не пишет и спасибо. Если конкретизировать то, чему Веритас хотел научить Какавачу, то это: чтение, более грамотное письмо и математика. Без остального, во-первых, жить можно, а во-вторых, если он освоит все это на приемлемом уровне, то и самостоятельно сможет получать знания, да и в принципе любую интересующую информацию, поэтому и решено было начать с этого. Если говорить про нынешние знания Авантюрина в этих сферах, то.. читал он плохо даже для школьника, а его математические знания были чуть выше уровня начальных классов. В общем, ситуация печальная. Вообще, когда про это зашёл разговор, они плавно перешли к обсуждению жизней друг друга и по итогу узнали довольно много нового, особенно Рацио, которого в принципе интересовала жизнь ныне фактически истребленной нации. Так вот, он узнал, что из обучения у них были только родители, а родители Какавачи ещё и погибли, когда он был совсем ребенком, поэтому его растила, воспитывала, учила и защищала старшая сестра. Она дала ему все, что только могла, включая свою жизнь, когда она заставила его сбежать с поля боя, переводя все вражеское внимание на себя, а после... умерла буквально на его глазах, когда он в слезах со всех ног бежал подальше, стараясь не оглядываться и прикрыть рот, чтобы подавить рыдания. У Авантюрина выходило так, что не этап жизни, то что-то невероятное, ужасное и из ряда вон выходящее. У Рацио все было по-другому. Да, он был гением, вундеркиндом, абсолютно исключительным даже в детском возрасте, но все же у него все было, как у людей. Его жизнь развивалась абсолютно нормально, да, он закончил многие учебные заведения раньше, чем было положено, но тот факт, что его карьерная лестница была "нормальной" и вполне обычной, относительно Какавачи, было неоспоримым. Тем более, сам Веритас не считал себя выдающимся, наоборот, вполне заурядным. Относительно его признания себя заурядным, на самом деле, ходило множество слухов. Возможно, это было жестом смирения и проигрыша Нус, которая не хотела его замечать и признавать, а может и факт того, что он входил в Совет заурядностей Гильдии, который включал в себя лучшие умы организации. А может верны были и оба варианта. Сам Рацио комментариев не давал, хотя не то чтобы он часто комментировал высказывания и теории о себе. Но если бы Авантюрин спросил, он ответил бы. Увидев кипу книг и различных учебных методичек, Какавача удивлено приподнял бровь, одним лишь взглядом давая понять, что мысли у него не самые цензурные. — Зачем столько бумажных книг, если бы их мог заменить не то что компьютер, а даже телефон? — Электронный носитель никогда не заменит ощущений, которые дарит книга. Не знаю, как тебе, но мне часто не хватает шороха страниц и ощущения шероховатости бумаги, когда я вынужден читать с компьютера. — Дай угадаю, твой курс тоже включает в себя тонну макулатуры? — Не "макулатуры", а мной написанных методичек, но в основном ты прав. — Не удивлюсь, если ты единственная причина по которой студенты в наше время таскают на себе эту тяжесть. — Вероятно, но ничего неподъёмного там нет, да и сильнее будут, — после этих слов Какавача обводит взглядом мощную фигуру Веритаса. — Ну, своим принципам ты определенно соответствуешь... — Что? — Забудь. — Ладно... В любом случае, с сегодняшнего дня мы будем заниматься. Пока я дома, буду объяснять лично, а когда буду уходить, оставлю задания, которые потом проверю. Вопросы? — Не настолько я глуп, чтобы уже в объяснении самой системы не разобраться. — Ну а вдруг. — Эй! — Как я и говорил ранее, обучать буду чтению, письму и математике. К всеобщему сожалению, изучение грамотности включает в себя письмо от руки... — Оу... Но ты говорил, чтобы я больше даже не пытался—... — Это ужасно, но мне совесть не позволяет проигнорировать твое неумение писать. — У тебя есть совесть? — Временами, поэтому замолчи, пока она не пропала. Авантюрин только усмехнулся, действительно замолчав. — Подожди, ты действительно не можешь это сделать или просто издеваешься надо мной? — абсолютно серьезно спрашивает Веритас, когда Какавача с таким же серьезным лицом не может сделать простейший математический расчет. — Когда я над тобой издевался? — Весь последний месяц? — Как грубо, вообще-то — это мой язык любви. — ...Так ты можешь просто посчитать в столбик? — Тебе обязательно менять тему всегда, когда ты не знаешь, что сказать? — Ты отвлекаешься от учебы. — Уж прости, ничего не могу с собой поделать, когда мой учитель такой... — Какой "такой"? — приподняв бровь спрашивает Рацио, почти боясь ответа. — Невыносимый. Это был довольно невинный вариант, доктор выдохнул с облегчением, хоть и виду не дал. — Сказал Авантюрин. — Напоминаю, что я здесь только потому, что ты захотел, чтобы я стал твоим. — Какая.. отвратительная формулировка. Хватит этих глупостей, мы почти ничего не сделали, а времени прошло немало, просто раздели в столбик этот несчастный пример. — ...Я не умею. Ответом был тяжёлый, очень усталый, но искренний вздох Веритаса. — Сейчас научу. — Ты все ещё не жалеешь, что взял меня? — почти смеясь спрашивает Какавача, смотря на усталого и не слишком довольного Рацио, который со сложным лицом сидел над страницей со самостоятельно решенными примерами авгина. — Вот сейчас и пытаюсь понять... — учёному было уже почти все равно на не лучшую формулировку, он прекрасно понимал суть, на которую и отвечал. — Мы ещё за грамматику не принимались, а ты уже сомневаешься. Неужели это такой тяжёлый случай? У тебя никогда не было студентов хуже? Вообще-то, говоря откровенно, случай более чем тяжёлый, но говорить об этом вслух самому Авантюрину почему-то не хотелось. Он же, вроде, правда старается там... И нет, в плане знаний у него не было учеников хуже этого уровня, для него в принципе взрослый человек, который не умеет таких простых вещей, звучит, как сюрреализм. Но тут были причины и контекст, поэтому он и не осуждал. В любом случае, по итогу сказал он следующее: — У нас другие отношения, я не могу относится к тебе, так же, как и к ним. — Так какие у нас отношения? — ...Другие. — Поня-я-ятно... Хотя бы в лучшую или худшую сторону? — Бесполезный и глупый вопрос, включи голову и подумай сам. — Полагаю, если со мной ты столько возишься, даже не прибегая к рукоприкладству, не смотря на то, что я ничего не понимаю, то в лучшую. — Отлично, в следующий раз не обязательно озвучивать свой мыслительный процесс, да и задавать бесполезные вопросы. — Тебе так сложно сказать, что я тебе дороже и ближе их? — ...Это очевидно, зачем мне повторяться? — Мне нравится, когда ты говоришь мне приятные вещи. — А мне нравится, когда ты молчишь. — Отлично, давай я замолчу, а ты будешь говорить мне что-то приятное. — Математика. — ...Это не приятно. — Но это то, чем мы сейчас должны заниматься, тем более, не так уж она и плоха. — Да она же просто!—... — Прежде, чем ты скажешь все, что хотел сказать, вспомни, что она - это одно из моих основных направлений, и передумай это говорить. — Понял, принял, обработал... Это просто утомляет. — Ты выглядишь и ведёшь себя однозначно бодрее, чем я, но заявляешь, что устал ты? — Мы занимались этим несколько часов без перерыва! — Всего три часа. —Я хочу есть. — ...Пойдем. Эта фраза из уст Авантюрина, который пару недель назад себя голодом был готов морить, лишь бы не брать "чужое", работала как спусковой крючок в половине, а то и больше, ситуаций, потому что Рацио просто шел его кормить, так и решались конфликты. Честно говоря, Какавача определенно злоупотреблял своим положением, но стыдно ему не было. Ему нравилось возиться с Веритасом, тут даже неуверенность вставала на задний план, когда у него появлялась очередная возможность как-то привлечь внимание ученого и посидеть с ним побольше. Сигониец понятия не имел, осознает ли Рацио, что периодически им крутят, как хотят, но человеком он был крайне прямолинейным и конкретным, поэтому если бы его что-то не устраивало — сказал бы. Вот Авантюрин и воспринимал это отсутствие возражений, как согласие, поэтому и продолжал. Какаваче в некотором плане нравилось смущать Рацио. Правда был в этом один нюанс... Веритаса далеко не всегда пробивала шутливо-кокетливая форма общения Авантюрина, зато сам доктор мог сказать что-то крайне смущающее, по крайней мере для авгина, с абсолютно серьезным и ровным лицом, вот с этого выносило уже самого сигонийца. Самым ярким из подобных случаев был своеобразный медосмотр, который Рацио ему устроил около недели назад. Собственно, узнать об общем состоянии здоровья Авантюрина было весьма похвальной затеей, да и они были уже не так отчуждены друг от друга, поэтому никто никаких проблем не видел. И нет, для Какавачи не было чем-то из ряда вон выходящим разгуливать перед кем-то в белье, так сказать, уже не голый и спасибо, поэтому Веритас просто добил его другим действием. После некоторых анализов и проверок, Рацио, грубо говоря, убедился, что здоровье авгина не лучшее, что было вполне себе понятно. Он с детства недоедал, недосыпал, рос в ужасных условиях в принципе, часто подвергался насилию и различным унижениям. В паре слов, что физическое, что психическое здоровье было ни к черту, что абсолютно не сочеталось с характером Авантюрина, по крайней мере тем, что он пытался всем показывать. Та же нервологическая проверка рефлексов вообще едва не обернулась трагедией, потому что Какавача рефлекторно ударил в ответ, а тут уж Веритас успел избежать удара исключительно из-за хорошей реакции... На резкие звуки авгин ужасно реагировал: дёргался, съеживался, жмурился, закрывал уши или же наоборот переходил в агрессивно-оборонительное поведение. Рацио даже жалко его стало, когда он в очередной раз увидел страх в розово-голубых глазах, просто проведя исследования. Но та ситуация была повеселее. В определенный момент Веритас заметил, что у Какавачи очень тонкая кожа, к тому же крайне бледная. Даже лёгкое нажатие оставляло след, а немного давления и на коже уже можно было наблюдать очертания синяка. Да и судя по реакциям, его чувствительность примерно соответствовала этой тонкости, уж слишком сильно тот хмурился и жмурился даже при измерение давления. В таком случае тяжело представить, как же он страдал от всего, что перенес, физически. Но сейчас это было в прошлом. — Поразительно, как у такого бесстыдного человека, как ты, может быть такая тонкая кожа. — Я не... Стой, что ты—... Авантюрин был прерван Рацио, который внезапный движением притянул к себе чужую руку, аккуратно обводя и касаясь ладони. Итак, что мы имеем: Какавача неловко стоит, Веритас сидит перед ним на стуле и гладит его ладонь, причем настолько нежно, что авгин бы даже не подумал, что доктор так может. — Что ты делаешь, док?.. — Мне просто интересно насколько у тебя чувствительная кожа, если коснуться самому, убирая различные приборы. Ну да, слова человека, который пару недель назад позволял держаться максимум за хитон. — Это неловко, — Авантюрин отводит взгляд, ощущая, что жар приливает к лицу, а губы он кусает уже неосознанно. В один момент он попытался отдернуть руку, но ее перехватили, теперь удерживая сильнее. — Подожди. — А можно мне другого доктора?.. — Нет, потому что меня полностью устраивает пациент. Вот будто до этого Какавача был мало смущён, теперь он хотел простого человеческого покричать в подушку, потому что на данный момент самый бесстыдный человек в комнате явно не авгин. После этого случая подобных ситуаций более не происходило, что радовало, а они это в разговорах не упомянули, но тогда Авантюрин убедился, что, во-первых, в тихом омуте черти водятся, а во-вторых, Рацио все же постепенно подпускает его ближе к себе, раз сам говорит такое, ещё и сам трогает по собственному желанию, но подтекст всего этого... Какавача даже знать не хотел. Но с его руки ещё долго не сходили ощущением чужих теплых пальцев и мягких движений. Это было приятно, пусть и в сомнительном плане, но.. что в его жизни вообще было не сомнительно? Учеба Авантюрина шла постепенно. В математике от деления и умножения он перешёл к степеням, в письме были положительные сдвиги за счёт прописей и различных заданий, а читать он уже мог вполне уверенно, хоть пока не слишком бегло. Собой он гордился, ещё больше напоминая павлина, который важно вышагивает, распушив хвост. На самом деле Рацио был не против, все же Какавача действительно делал успехи и старался, но доктор просто не мог не ворчать временами, хотя сейчас это всё чаще встречалось смехом и шутками, что в свою очередь могло поспособствовать встрече чьей-то светлой макушки с книгой. Но обычно это вызывало ещё больший смех, а то и желание поиграть в догонялки по дому, которое Веритас уже успешно игнорировал, недовольно цыкая и закатывая глаза. Но Авантюрин знал, что он просто такой человек, в этом не было злого умысла, теперь он точно был в этом глубоко убежден. За последний месяц жизнь Какавачи перевернулась с ног на голову, став абсолютно противоположной, но... на самом деле он чувствует себя счастливым. В кои-то веки в его жизни наступила стабильность, которая дарит ему счастье, а не вечная гонка и игра с судьбой, которая вынуждает оставаться гонимым и несчастным. Но сейчас у него есть Рацио, его эксцентричный и раздражительный доктор, который делает абсолютно сломанного человека целостным, вновь даря смысл жить.