#3
6 января 2025 г., 14:42
Примечания:
Совершенно случайно стащила длинную оранжевую куртку из другой работы!!
И вот тепеееерь, друзья, небольшое внимание на метки
ᕕ( ᐛ )ᕗ
В момент написания очередной по счёту страницы я удивлённо поняла: «Оно не заканчивается...» Но закончилось. Всех с новым годом!!
Буду благодарна пб;)
«Здравствуй.
Такая скорая встреча, не правда ли?
Но я — это тело подростка.
Мне семнадцать, всегда семнадцать, и я убиваю.
Прощай, жизнь.
Здравствуй, смерть».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«И ты пришёл...»
Нужен гроб. Хороший дубовый гроб. Улечься в него с помощью заботливых рук и не проснуться. Оставить за деревянными гранями тревогу, горе, разочарования. Остыть наконец. Отдохнуть. Врач не сможет сказать про волчанку и тиф, у температуры не будет сил подняться, а убийца не сумеет отыскать маленькое укрытие-тайник. Вокруг будут живые, внутри будет мёртвый. Всё наладится — всё подойдёт к концу. Папу закапывали в обычном гробу с простенькой обивкой. На большее не хватило денег. И, наверное, сил. Феликс знал весь процесс папиной смерти, ведь мама привела его, маленького, в похоронное бюро, чтобы брать за руку и сжимать её до посинения. Они сидели на странном, как будто вычесанном диване и слушали про широкий ассортимент пристанищ для усопших, параллельно листая каталог. Тогда-то Феликс и влюбился. Слепо, глупо — настолько один гроб был красивым. Ослепительно красное узорчатое дерево, покрытое лаком, манило к себе. Феликсу искренне казалось, что там уютно, тепло. Безопасно. Ритуальный агент заметил его взгляд и, нелепо улыбнувшись, перелистнул каталог к началу, к самым дешёвым коробкам. Мама оскорблённо взвизгнула. Феликс принялся успокаивать сотрудников, убеждая, что траур покачнул в голове мозг. Поблагодарил за бумажные стаканчики и отсутствие пепельниц, иначе бы мама грела в ладони осколки, а пепельницы летали от носа к носу. Хотелось в гроб. На день-другой. Но Феликс был раскрыт, распахнут, на виду. Он бежал по тёмным улицам, чувствуя неживое окружение. Вокруг все мертвы, а он отчего-то нет. — Хёнджин! — шипел в рацию Феликс. — Не вздумай заходить в комнату без меня! Гулко стучал пульс. Легко было не услышать ответ, потерять его, как иголку в сене. «А если он что-то сделал с твоей мамой?» Феликс сдержал истеричный хохот. Замедлился, вовсе остановился. Представил детальный труп — неестественная поза, спутанные волосы, вырванное сердце — и со всей силы ударил кулаком по щеке. Пошатнулся, устоял. Побежал дальше. Ладонь ослабла, щека нагрелась, но хотя бы голова прояснилась. — Она сама обидит кого хочет. «Не бей себя. Пожалуйста». Не режь себя. Не ешь себя. Не вини себя. Но Феликс не мог остановиться. Он не знал, почему так рвался в свою комнату. Может, хотел встретиться лицом к лицу с улыбающимся мужчиной. Показаться, вцепиться в горло, проклясть. Расспросить. Прирезать, в конце концов. Узнать, какую эмоцию это принесёт — облегчение, ужас или пустоту. Встать над куском мяса и заплакать. Превратиться в волка. А может, хотел просто увидеть его. Честно — завидовал. Феликс много думал о случившемся и дико завидовал, причём не душой и сердцем. Эгоизмом. Конечно, собственная важность давно была в кровоподтёках, она приближалась к никчёмности и могильному холоду, но тот Феликс — с кухни, в слезах, под куполом сырного света — таил обиду. Оставался костью в горле, постоянно страдал. Потому что врос в город. Не провалился под землю, не возвысился к облакам, а сломал шею где-то между мирами и не мог выбраться. Стал туманом. И завидовал тем, кто мог отсюда уйти. Мама не собиралась помогать. Когда Феликсу исполнялось четырнадцать, она задула вместо него одну свечу, взяла за плечи и сказала: «Можешь отсюда бежать. Разрешаю. Только без меня». Жалкое заявление, немного отчаянное, но Феликс всё равно не сдержал всхлипов. Он с трудом понимал мамину халатность и не хотел принимать её отстранённость, однако прекрасно видел — она даже если захочет, то не сумеет помочь. Нечем. Её заработком был перевод сказок и детских книг. Укрываясь звёздным пледом, которого не существовало, мама заливалась алкоголем, вытягивала из пачки двадцатую сигарету и работала. Её выдержке можно было позавидовать. Весь дом превращался в огромный клубок дыма и слов, отскакивающих от языка и падающих в тетрадь. Окна были распахнуты, отчим ходил с вентилятором. Так Феликс и взрослел, пока Хёнджин не принялся удерживать его в своей комнате, предлагая чай и игры или бросая на кровать. Сначала понарошку. Затем всерьёз. Дорога была пустой, по бокам мерцали фонарные столбы. Поднимался ветер, как волчий вой. Феликс поджал губы. С большим трудом удержал себя и не огляделся. Если ему суждено попасть в маньячные лапы, то поздно что-то менять. Он уже один, на улице, в полумраке. В первые секунды и впрямь будет забавно наткнуться на нечто страшное. «Странный ты», — впечатлённо мог отозваться мужчина в горчичной кофте. Глупый, жуткий голос. Феликс занёс кулак, чтобы ударить по виску. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Расслабился, утихомирил и придушил сердитость. Наконец добрался до своего сектора и торопливо зашагал к дому. Хёнджин сидел на перилах, разглядывая окна. На нём гнездилась длинная оранжевая куртка, стреляющая по зрению; всё остальное было тёмным, практически невидимым. В одной ладони грелся ключ от входной двери, в другой тускнела рация. — Спасибо, что подождал, — Феликс взлетел по ступеням и, кашляя, влез под руку. Хёнджин покачнулся, но удержался на перилах. — Никто не выходил? — Нет. — Никаких странных звуков? — Абсолютно. — Сколько теней заметил? — Одну. Феликс неуверенно выбрался из хватки и нахмурился. Хёнджин был до странного молчаливым. Он никогда не мог похвастаться быстрой многослойной речью, однако умудрялся находить подходящие слова. Точные, кинжальные. Любил напугать, если Феликс вдруг хотел пройтись по хрупкому льду на озере, или подогревал интерес, когда становилось скучно и муторно жить. А сейчас молчал. — Всё хорошо? — неловко уточнил Феликс. Хёнджин медленно скосил на него взгляд — будто окатил водой на морозе, но почему-то застыл сам. Он становился далёким, на время исчезнувшим. Бродил где-то в своих лабиринтах, выход из которых вёл к подвалу, в ящик с лезвиями и гвоздями. Если Хёнджин дойдёт, то не миновать ножевых и хладнокровных последствий. Феликс не позволил. Некрепко обнял, прижался, мысленно приказал: «Пусти меня в свою кровь». Хёнджин не двигался, словно ничего не чувствуя, а затем выдохнул. Оттаял. Прижался в ответ. — Я просто представил, — глухо признался он, — что могло случиться, будь ты в комнате. — Как замечательно, что в такое тёмное время суток меня не было дома. — Забавно, согласен. Феликс закатил глаза и нехотя разомкнул объятия. Поёжился от ветра, смиренно потянулся к двери. — Пойдём? — Если кто-то действительно забирался в дом, — Хёнджин оторвался от перил, — то уже давно сбежал. — Тем лучше — никто нас не убьёт. Был некий шарм в недовольстве Хёнджина — Феликс периодически злил его без конца и края, заговаривая о сахаре, ночи или смерти. Дверь болезненно скрипнула. За ней разлилась тишина. Феликс буквально видел этот кусочек моря, глотавший звуки. Дом казался чужим. Дом выглядел папиным гробом. Тесный, неуютный, зажатый со всех сторон — не грех и с ума сойти. Хёнджин без лишних слов отправился наверх. То ли маму с отчимом проверить, то ли белым мелом отметить положение трупов. — Окно открыто, — заметил по пути Хёнджин. — Мама работала. — Ясно. И не врал. Ему всё по-настоящему было ясно, потому как он успел узнать о жизни Феликса даже самую бытовую, никому не нужную мелочь. Он не спрашивал, почему в холода открыты окна, откуда на холодильнике столько сувенирных магнитов и что за мужчина с вентилятором спаивает беспризорных подростков, готовых стричь газон, красить лестницу и воровать рыбацкие журнальчики. Феликс проскользнул на кухню. Нашёл нож, совсем не рыская и не глядя, захватил его с собой, припрятал в рукав. Обнаружил около раковины кучу мокрых окурков. В который раз убедился, что ни за что не притронется к сигаретам. За холодильником притаилась бита. Металлическая, затёртая. Феликс достал её и уместил на плече, крепко сжав рукоять. Двинулся за Хёнджином, след в след. Сейчас очень хотелось забыть дорогу в комнату. Постесняться её найти и не добраться вовсе. Но там был Хёнджин. Там было хоть что-то хорошее. — Мам, — шёпотом позвал Феликс, открывая расцарапанную дверь. — Спишь? — Кран капает, — забормотала она — щепка в малиновой майке. Живая, несмотря на сухость. Всё ещё мама. — Я его закрываю, а он всё равно капает. — Понятно. — Запри мою дверь, иначе я пойду на кухню, вырву сифон и расколочу раковину. — Ладно, ладно. Звякнул хлипкий замок. Подумав, Феликс подставил стул под ручку. Подумал ещё, мотнул головой, ушёл. В идеале нужно придвинуть шкаф, чтобы перегородить путь, но сойдёт и такая шаткая преграда. Было боязно, что мама бросится в окно. Вернее — снова. Опять по пьяни перевалится, или решит, что с неё хватит и жизнь лучше прервать, или представит себя птицей. Чего она только не оставляла внизу: кровь, резцы, обломки ногтей. Как будто перебиралась к аду не самым пресловутым способом. Однако сейчас рядом спал отчим. Оттащит, если что. Бита неприятно грела плечо. Соскользнёт, и беды не миновать. Феликс поудобнее её перехватил, замахнулся, готовясь ударить, и направился в спальню. Что-то кололось в висках. Прокапывало ходы наружу, робко кусалось. Феликс мельком коснулся уха, но крови не было. Был голос. «Кого ты обвиняешь во всех смертных грехах?» Бита едва не выпала из пальцев. — Заткнись. Голос лишь посмеялся. Что-то кололось в висках, а что-то мелькало сбоку, как блестяшка на дне окровавленной ванны. Отблеск то показывался, то тонул. Феликс сбавил шаг, вовсе остановился. Наконец понял: среди теней находилась другая тень. Заметная, голодная, с человеческий рост. Она таилась за шторой и смотрела прямо, не моргая. Перед ней любой человек безоружен. Пила, топор, бита — игрушки, не более. — Кто ты? — тихо спросил Феликс. Голоса в голове подозрительно притихли. Тень не двигалась. В этом была гигантская проблема. То ли вор-убийца, то ли игра воображения. Запахло мясным парфюмом, и Феликс мгновенно ослаб, упёр биту в пол, со злостью рванул штору в сторону. Никого. Хотелось рассмеяться. Нужно было. Но становилось жутко, что голоса рано или поздно присоединятся к смеху. В комнате Феликса стало на несколько градусов холоднее. Оранжевая куртка уже висела на стуле. Призрак, не иначе. Компьютерный монитор горел, ведь кто-то клацал по мыши совсем недавно, старое одеяло было примято, а маленькая коробка с видеокамерой JVC, хламом и несколькими дневниками — подарок волка — оказалась прижата к ножке кровати. Не на месте. Её пытались достать, но она выскользнула, точно вымазанная детским маслом. Значит, вора спугнули. — На кровати пятна крови, — озвучил Хёнджин. Феликс шелохнулся, не сразу нашёл в темноте фигуру в чёрной водолазке. Опустил биту и сконфуженно отозвался: — Это моя. — Феликс. — Ну что? Хёнджин сверлил его взглядом, и сверлил успешно. Он стоял за монитором, оставаясь в полумраке, пока Феликса жарило электрическое пламя. Голубое, колкое. Такое испепеление ему было не по зубам, и он едва не закрыл лицо руками. — И не думай. — Прости, — выдавил Феликс. — Не думай извиняться, резаться, прятаться и бить себя. Звучало просто волшебно. Феликса подкосило, но он устоял. Всё-таки боль, которую причинял Хёнджин, была исчезающей химерой. Его просьбы ранили, душили, унижали, а затем заключали в объятия. Закутывали в кокон, баюкали. Показывали — я тебя люблю. Феликсу становилось стыдно, что он извинялся, резался, прятался и бил себя. — Что-нибудь пропало из комнаты? — вслух уточнил Хёнджин, хотя мог и не спрашивать. Сам тут жил. Сам всё знал. — Я проверю подоконник. Какой фильм смотрел? — Не помню. — Голова не болит? — Болит, — соврал Феликс, пытаясь казаться меньше и больнее, а не сумасшедшее. — Я в порядке. Что на подоконнике? — Грязь, — Хёнджин присел, разглядывая сыпучие комья. — Человек забрался через окно, но вышел уже не отсюда. Я бы его не пропустил. — А ты трогал вещи? — Да. Пока ты ходил за ножом. Феликса парализовало. Он нервно улыбнулся, поражённый подобной чуйке. Прошлым декабрём Хёнджин попросил убрать канцелярский нож, который Феликс сто лет как позабыл в зимней куртке, а в иной раз ругался и чесался, пока госпожа Хван шинковала ужин. Беспокоился. Бледнел. Феликсу приходилось выключать свет и прибивать Хёнджина к подушке, чтобы остановить убийство или самоубийство. Редко, но такая слабость действительно случалась. — Ещё есть вариант, — продолжил Феликс, — что он до сих пор в доме. — Маловероятно. — Проверим подвал? Хёнджин поморщился, но любовь — это диагноз, поэтому он кивнул. Не думая больше разделяться, они методично обошли все углы, обогнули питомца-пылесоса, зажгли и погасили круглые бумажные абажуры. На пол капали лунные просветы. Липкие. Дыхание было медленным, своим. Феликс боялся не столько обнаружить кого-нибудь в доме, сколько уловить что-нибудь в окне. Любой силуэт, любое мелькание. Его тошнило при мыслях о слежке. Насилию можно сопротивляться или поддаваться, пулю легко словить и сложно выплюнуть на пол больницы, кулак представлял собой сжатую руку и острые костяшки. А подглядывания были истинным, невидимым злом. Они вскрывали, выворачивали наизнанку, превращали в беззащитного ягнёнка. Забирались в сон, путали явь. Что же это — костлявая неподвижная женщина или деревце, которое пропадёт при свете солнца? Что же это — мираж убитой девочки или живой мальчик, умеющий не моргать двенадцать минут? Что же это — мужчина, волк или маньяк? Каждому своё. Подвал был последним местом для проверки. Действительно хорошее, славное убежище. Тихий хруст стиральной машины, готовый к пению кассетный магнитофон, по-своему уютный диван, пускай ткань вся в дырах и клейкой ленте. — Никого, — наконец выдохнул Хёнджин. — Говорил же, что человек, кем бы он ни был, давно сбежал. Не знаю, радоваться или нет. Давай свой нож. Феликс беспрекословно передал нож рукоятью вперёд, бросил биту. Нарочно споткнулся и рухнул на диван. Развалился на нём. Хёнджину придётся постараться, чтобы втиснуться. Справится, как обычно. Однако бороться он не спешил: прошёлся по матрасу, на котором периодически спал отчим, склонился над кучкой кассет, вытащил первую попавшуюся. «RADIOHEAD Ok Computer 1997». Удачная находка. Как обычно. Музыка полилась выверено, по списку. Хёнджин осторожно уложил нож на пол, а сам лёг на рёбра Феликса и почти перестал дышать. Стало его немного жаль. Чаще всего он сохранял пугающее самообладание, спускаясь под землю, но шрамы мерцали под кожей. Просили выпустить, просились распуститься. — Ты бы хотел умереть под любимую песню? — спросил Феликс. — У меня такой нет. — Но хотел бы? — Не очень. — Хёнджин вздохнул. Знал, что нужно задать тот же вопрос, но решил повременить. Уткнулся в шею, улыбнулся краем рта. Снова вздохнул. — А ты? — А я бы сейчас послушал мурчание Солнышка, — охотно поделился Феликс, уводя тему. — Мне всё казалось, что оно вот-вот прозвучит в темноте. Даже странно, что я ничего страшного не увидел и не услышал. Был уверен, что буквы на меня нападут. Как те... из телевизора и супа. Сказав последнюю фразу, почувствовал себя полным дураком, но Хёнджин не позволил развалиться на куски. Обнял. Крепко. Настолько, что Феликсу стало неловко. Сам сплёл ловушку, сам и попался. — У меня нет любимой песни, зато существует одна такая, которую я просто ненавижу, — Хёнджин нарочно вернулся к началу диалога — будто расслабил верёвку. — Она слишком пронзительная. До дрожи. Из-за неё в голове появляются всякие мысли. Дурацкие мысли. Небесные ангелы становятся гниющими выкидышами, а из носа течёт кровь. Вот, о чём я думаю, когда она где-то играет или упоминается. И ты знаешь эту песню. Любишь. Феликс понял, о чём он говорил. Попытался свернуться котёнком, но, безупречно придавленный, не сумел. Protège-moi. Этой песней он совсем недавно дразнил Хёнджина; в который раз, естественно. Как и упоминанием желейных медвежат и сладких черепов. Как и вынужденной ночёвкой в подвале. Как Хёнджин терпел — загадка. Он только положил ладонь на грудь Феликса, неторопливо расстёгивая рубашку, тихо произнёс: — Я чувствую твоё сердце. Оно так бьётся, что вот-вот выпрыгнет. И поцеловал в шею. Сильно и больно — неожиданно. Феликс едва не вскрикнул. Сдержался, принял правила, расслабил колени и локти. Если Хёнджину нужно, то пусть трогает... но нужно было Феликсу. Ощутить себя важным, нужным. Завоёванным кем-то красивым и алчущим. Оба это знали, поэтому Хёнджин поддавался, изображая победу над телом и душой. В нём проскальзывала нежность, которую он пытался давить. Или это была злость, умело покрытая глазурью. — А твоё сердце совсем тихое, — сглотнув, Феликс разглядел в полутьме дрожащий взгляд Хёнджина, потянулся, поцеловал в лоб. — Раньше я не понимал, почему именно так. Потом осознал. — Когда? — Ты ведь знаешь. В том доме, конечно, — Феликс взял контроль: поменялся с Хёнджином местами, оказавшись сверху, и упёрся ладонями в плечи. Теперь не пытался казаться меньше и больнее. Лишь сумасшедшее. В своей манере. — Тебя совсем не было видно. Не знаю, нарочно ли ты это делал. — Ни один человек на такое не способен. — Считаешь? Но ты можешь. Мне до сих пор кажется, что ты бы без проблем осилил побег. Хёнджин поудобнее устроился на подлокотнике, позволив оттянуть водолазку и открыть живот. С прохладной иронией спросил: — А разве я не сбежал? Феликс виновато закусил губу. Начертил на запястье кривоватый символ, исправился: — Ты мог сбежать с самого начала. — Повторюсь — ни один человек в тех условиях не мог этого сделать. Тем более ребёнок. — Мы ведь выбрались. На рассвете. Окутанные паутиной тумана. Они неслись, хватаясь за руки и отпуская, спотыкаясь, теряя вдохи и забывая о выдохах. Улицы были пусты. Все спали, не подозревая, что восьмерых детей ещё нет в своих кроватях. — Наш побег ничего не меняет. Мы не были на это способны. — Да, — уныло согласился Феликс, погладил живот, продолжив чертить дьявольские символы. — Ты прав. Жаль, что мы были слишком маленькими, когда всё случилось. Хотя, наверное, будь мы старше... нас бы всех убили. — Наверняка. — Но мы бы хотя бы дали отпор, — предположил Феликс. Потянулся выше. И укусил в шею. Слабо и игриво — ожидаемо. Без колебаний, без стеснений. Хёнджин даже не вздрогнул. Он разрешал себя касаться, позволял задирать одежду, не противился, когда Феликс гладил и мял его кожу, но навстречу не льнул. Ему было любопытно. Чувствовалось. Он многое взял в свои руки — взвалил на спину ответственность за первые попытки сближения, оттого сейчас с искренним интересом наблюдал за происходящим. Феликс старался подражать его уверенности, пытался пародировать сексуальность, но зеркало из него выходило мутное. Разбитое. — Будь собой. — Тогда ты убежишь с криками, — Феликс усмехнулся. — На такое я тоже не способен, — парировал Хёнджин и с особой, даже странноватой любовью попросил: — Ну же. Делай всё, что хочешь. Захотелось соврать: — Стесняюсь. — Твоя совесть давно отошла в мир иной. — Хёнджин засмеялся. Глухо, тихо. Кинжально. Феликс рвано выдохнул, не веря своим ушам. — Слишком уж давно. — Неправда, — получилось лукаво. — Я послушный, слабый человек. Просто завали меня на диван, и я всё приму. — Нет. Теперь ты делаешь выборы. — Значит, я на тебя упаду и усну. — Ничего не имею против, — Хёнджин оборвал смех и приглашающе развёл руки. — Укладывайся. Феликс засомневался, однако медленно уткнулся в его шею. Закрыл глаза. Не сразу выровнял дыхание. Почувствовал себя в безопасности. В гробу. В стенках ослепительно красного узорчатого дерева, покрытого лаком. «Хватит думать об этом», — приказал себе Феликс. Впрочем, Хёнджин явно ощущал такое же давление дубовых стен и наглухо забитой крышки. Он ненавидел подвалы. Его злость была объективной, прирученной, точно на поводке. Оставалась под контролем. Была укрощённой. Была живой — в этом вся проблема. Никуда от злости не деться, пока она не умрёт, а смерть ей грозила в одном-единственном случае. В похоронах самого Хёнджина. Вторых и окончательных. В тот раз, в том доме, когда он взобрался по лестнице рубиновым куском субличности, когда протянул за собой пунктир из капель и заляпал пол, то всем нутром почувствовал, каково это — оставить за деревянными гранями тревогу, горе, разочарования. Остыть наконец. Отдохнуть. Ему действительно почудилось, что он погиб и упал в гроб. Он долго не хотел подниматься. Прекрасно понимал, что дальше будет хуже, только хуже и страшнее... но всё равно выбрался из подвала. Физически. Однако осколком сознания Хёнджин всё ещё оставался тем мальчиком, что пару минут назад пробрался в дом маньяка и оказался сброшен с лестницы. — Переживаешь, что за нами следят? Кассета «RADIOHEAD Ok Computer 1997» тихонько напевала песни. Отвлекала. Баюкала. — Сейчас следишь только ты, — убеждённо отозвался Феликс. — Но я правда немного переживаю. Непонятно, кто следит. И существует ли вообще этот «кто-то» в любом месте, кроме моей головы. А землю на подоконник могли принести бродячие кошки — они любят моё окно. Бывает, дохлых мышей подбрасывают. Солнышко, может, выманивают так. Хотя он у тебя живёт. Ничего не понимаю. Хёнджин перебил лепет сдержанным: — Отдохни. «Спасибо». Всё, что хотелось сказать. За поглаживания и касания. За тихие напевы: no alarms and no surprises, no alarms and no surprises, no alarms and no surprises, silent, silent. За то, что крепко держал руку, помня о ночных похождениях до ножниц и растрёпанных венах, за первый поцелуй и сон в одежде. Сколько понимания. Столько принятия. Иногда казалось, что Хёнджин прислуживает, а не заботится. Он ненавидел подвалы. Искренне. И всё же оставался здесь, под землёй, вблизи стиральной машины и кассетного магнитофона. Ради Феликса. И ради психики Феликса, разумеется. Сжимал зубы, принимал отстранённый, практически мёртвый вид, но оставался. Зато в отместку подолгу держал в ванных комнатах. Знал, насколько Феликсу больно, знал, что это пытка, просто пытка, но ничего не мог с собой поделать. Стягивал одежду, прижимался, заключал в неподвижные объятия: даже сердце не билось. А Феликс поддавался. Падал коленями в пол, открывая рот, или царапал спиной белую плитку стен, или упирался локтями в раковину, робко подглядывая в зеркало. Иногда замечал в лице Хёнджина нечто изувеченное, треснувшее. Иногда — в своём собственном. Надеялся, что это мираж. Феликс нередко температурил и путался в реальности. Не всегда был способен отличить, что именно из увиденного было настоящим. А видел он многое. И многих. Разноцветных муравьёв, луну вместо солнца, фразы в супе, на экране или прямо в воздухе. Сам мираж становился миражом. Поэтому один ненавидел подвалы, а другой терпеть не мог ванные комнаты. Поэтому продолжали друг другу поддаваться. — Ладно, если без шуток, — решил поинтересоваться Феликс, — что делать-то будем? — Обратимся в полицию, — заявил Хёнджин. Кивнул для убедительности. Умудрился продержаться пару секунд и всё-таки насмешливо прыснул. Феликс вовсе засмеялся в голос. Удобнее приютился на груди, сам ответил: — Сходим к Джисону. Прямо сейчас. — Если так хочешь. — Может, каких-нибудь кассет или дисков для него захватим? С хорошей музыкой. Бодрящей, — рассуждал Феликс. — Ну... весёлой. Хёнджин справедливо усомнился: — И что же из твоей коллекции поборет депрессию? «Radiohead»? «Death Cab for Cutie»? «Placebo»? Или те загробные завывания, которые ты пытался записать с телевизора на диктофон? — Прекращай, — Феликс, улыбаясь, стукнул Хёнджина по солнечному сплетению. — Или будешь сам петь Джисону песни. — Он пойдёт в спешке вешаться. — Но ты хорошо поёшь. — Не настолько. — Тогда я присоединюсь. — Тогда он не повесится, — поддержал Хёнджин, мгновенно всё сбивая, — а застрелится. Так быстрее и надёжнее. Обычно целятся в челюсть, но Джисон демонстративно выстрелит в ухо. — Ты невыносим. Хёнджин согласно хмыкнул. Выражение его лица — это оккультное искусство. Непередаваемый спектр теней. Очень красивый и немного тревожный. Но первой любовью Феликса был гроб, поэтому он не испытывал перед оккультизмом страха — он любовался. Когда кассетный магнитофон затих, Хёнджин ни с того ни с сего сказал: — Я тебя люблю. Не позволил опомниться, плотнее сгрёб в охапку, помог подняться. Взял за рукав рубашки. Потянул по своему следу. — Пойдём. Ночь в самом разгаре. Их время. Удобное, но ни капли не комфортное. Обречённое. Ходить по тьме, есть тьму, быть тьмой. Феликс поёжился и выпалил: — Сейчас придёт мой папа. Хёнджин обернулся, вскидывая бровь. — Он... — Умер. Я помню, что папа умер, но он всегда возвращался в такое время. Кажется, что и сейчас придёт. — Не придёт. Мираж оставался миражом. Куртки, два диска наугад, бутылка лимонада. И по ножику в ботинках, чтобы чувствовать себя полностью одетыми. Как талисманы на удачу или молитвы за здоровье. Вряд ли помогут, но пригладят нервы. Луна, не моргая, смотрела вниз. На две точки, что шли по тёмным лоскутам земли. На мотель, дома-квадраты и дома-прямоугольники. На тихие детские площадки. На будки, миски и бельевые верёвки, на сетчатые заборы, в которых тлели окурки, но в основном, естественно, на две точки. Точки держались за руки, неторопливо преодолевая улицу за улицей, и болтали. Феликс сам удивлялся тому, насколько был спокоен. Его слегка трясло, когда лаяли собаки и шипели коты, однако желания вернуться под свет лампочки не возникало. Это — последствия. Ничто не остановит кровь, фонтаном хлестающую из артерии. Ничто не остановит Феликса. Слежка, маньяки и галлюцинации всего лишь нервировали. Однако будь он тем, кем должен был вырасти, его бы хватило на сутки, а дальше: полиция, затворничество, разумная паранойя, ступор, дезориентация и постоянные опасения: «Кто-то стоит вдалеке. Сердце начинает биться всё быстрее, верёвка на шее становится туже...» — Порядок? — уточнил Хёнджин. — Бардак, — признался Феликс. Но — с улыбкой. Значит, всё не так уж и плохо. Он уже не вспомнит, насколько часто оставался в темноте и как много раз делил её с Хёнджином. Чего только не было: побеги, погони, прятки. Крики, смех и слёзы. Дождливый городок на окраине земли не дарил умиротворения, но мило прогибался под ногами, подкидывал кучу дров для воображения, игрался. Глупо было обвинять в кровавом навете его одного. Пускай по улицам всё ещё бродила тень той самой ночи, город не был в этом виноват. И не волк был грешен. Как бы детская память ни пыталась пририсовать клыки, отрастить шерсть, вылить кипяток, чтобы в ошпаренных глазах зажёгся жёлтый огонь, забыть людское людоедское лицо, всё было тщетно. Волк брыкался и убегал. А от осознания хотелось вздёрнуться — виноватым был и оставался человек. — Слушай, — начал Феликс. Хёнджин, шедший впереди, чуть повернул голову на голос. — Ты веришь в свою исключительность? — Да. А ты в свою? — Не знаю. Мелькала между ними такая игра: заданный вопрос-оборотень обязательно нужно было обратить вспять и вернуть говорившему, ведь он изначально предназначался тому, кто спрашивал. Глупо, конечно. Но лучше, чем бесконечные монологи наедине с собой. Феликс был искренне благодарен, что рядом находился живой, понимающий Хёнджин, который после недолгого молчания произнёс: — Предположим, ты мне вдруг откажешь. Попросишь не приближаться, оборвёшь все связи. Как думаешь, я найду кого-нибудь другого или умру? Феликс ответил без колебаний: — Умрёшь. — Вот и твоя исключительность, — пожурил Хёнджин. — Раз считаешь, что без тебя не прожить. — Это работает только с тобой, — перебил Феликс. — Или не согласен, что умрёшь? — Я в это верю. Ты это знаешь. Разные вещи. Приятно было слышать. Погрузившись в мысли — в черепе плескалась чернота, заставлявшая тонуть, — Феликс не заметил, как Хёнджин довёл его до порога. Дом-треугольник. Острый, чахлый. Где-то заштопанный, а где-то раненый напоказ. Воистину душа Хан Джисона. От этого дома хотелось поскорее скрыться. У Феликса были характеристики для каждого пристанища города. Дом Бан Чана, к примеру, походил на открытый блокнот: весь исписан и истрёпан. У Сынмина был никому не подвластный вигвам, у Чанбина — секретная база. Дом, когда-то купленный мужчиной в горчичной кофте, — волчье логово, до краёв заполненное костями. Собственное жилище было гипнотизирующим, шипящим. Всегда казалось, что откуда-то подкрадывается змея, готовая заманить в лес и убить. — Феликс, — позвал Хёнджин и, вздохнув, щёлкнул перед глазами. — Ты опять глубоко в мыслях. — Извини. — Сколько искренности в голосе. — И за это извини, — уже серьёзнее отозвался Феликс. — Я немного волнуюсь. Мало ли, как Джисон на нас среагирует. — Главное, не заставь его наложить на себя руки раньше времени. Говорить будешь сам. Резануло. Точь-в-точь лезвие. Феликс поморщился, толкнув Хёнджина в бок, и юркнул за дом, к окошку, ведущему в подвал. Оно не закрывалось даже зимой. Туман стелился по земле, затекая в щели. Из глубин подвала доносился шелест одежды, колотившейся в замыленной стиральной машине. Феликс присел напротив окошка, что плаксиво ходило ходуном и было покрыто трещинами. Стянул куртку, бросил её вниз. Не сдержался и оглянулся на Хёнджина. Тот стоял поодаль с непроницаемым выражением. Заметив взгляд, невесело дёрнул углом губ: — Снова подвал. Феликс не стал комментировать. Когда-то он хотел сделать дубликаты ключей всех домов детей, побывавших у маньяка, но Хёнджин остановил. Сказал, что это уже слишком. Мол, бой нужно держать на равных, а тайный дубликат ключа — это то же самое, что и пистолет против кулаков. Одна из сторон всегда будет более жертвенной. Впрочем, потом он вручил копию ключей не только от своего дома, но и от своей комнаты. Кем себя окрестил — непонятно. Жертвенностью от него и не пахло. — Поможешь? — невинно спросил Феликс, соскользнув одной ногой внутрь. Хёнджин приблизился, ухватил за кисть руки. Крепко. Сиреневых пятен не избежать. Феликс повис в воздухе, пытаясь нащупать привычную поверхность. Обнаружил, мягко ступил. Солгал: — Комод переставили. Не чувствую опору. Хёнджин ослабил хватку. Учуял ведь обман. Феликс удержал равновесие, размял руки, спрыгнул на пол. Чудом не приземлился на жёлтого резинового утёнка, обогнул игрушки для котов. Вздохнул. Коты здесь не приживались. Но когда-то Джисон старался улыбаться, ходить в гости с подарками, навещать могилы. Держался из последних сил. Затем устал притворяться. Феликсу стабильно мерещились его суицидальные попытки, однако страшнее всего была картина, приснившаяся однажды после бутылки разведённого спирта: неподвижный, но живой Хан Джисон тлел на крутящемся стуле и был целиком и полностью укутан паутиной. Жуткое видение. Наглядная стагнация. Феликс потом проснулся с химическим ожогом гортани, утёр разбитый нос, размазав кровь, и разрыдался. — Жду у входа, — бросил Хёнджин. Исчез. Феликс не сдержал вздоха, буквально чувствуя, как Хёнджин отходит всё дальше и дальше. Это было ненормально, больно. Страшно. Стряхнув панику, будто снег с макушки, Феликс крепко сжал зубы и двинулся вперёд. «Таким, как мы, не место на земле. Предлагаю в утробе убивать тебе и мне подобных». Вздрогнул от неожиданности, схватился за голову. «Но мы-то оба родились». Чуть не свалился, вписался плечом в стену, согнулся пополам. «Зачем? Чтобы творить насилие. Искать детей-доноров и ими питаться». Под глаза вбили раскалённые спицы, не иначе. «Однако я ушёл. А ты? Почему ещё здесь?» В висках барахтался, копошился, бормотал маньяк. Феликс сощурился, выпрямился. Сказал: — Умолкни наконец. Сработало. Легче не стало, но в подвале вновь никто не разговаривал. Вдруг захотелось что-нибудь разбить. Что-нибудь большое и стеклянное. Схватить, вскинуть и швырнуть. Добавить диковинку — кровь. Вырезать вены? Вырезать. Вытащить хребет, обезволить тело. Удар по щеке потянул рассудок на место. Феликс сжал и разжал пальцы, скривился, выловил отблеск стиральной машины. Добрался до неё и крепко приложился лицом к углу — так, что зубы едва не посыпались из дёсен. Наконец рвано выдохнул. Пригладил волосы, невесело усмехнулся. Хёнджину он не скажет. В гостиной, мимо которой крался Феликс, был беспорядок. Стакан с молоком и тарелка засохшего печенья ютились на краю столика. Диван был продавлен, с подлокотника свисал заляпанный больничный халат, телевизор робко тявкал рекламами. В спешке его забыли выключить — госпожа Хан опаздывала на ночную смену. Феликс ускорил шаг, скрывая экран ладонью, но всё равно услышал обрывки: — Волонтёрство и донорство... Сбор средств... Фонд проводит дни открытых дверей... Ничего страшного — обычная помощь нуждающимся. Однако Феликс терпеть не мог благотворительные рекламы. До скрежета и удушения: в горле зажёгся огонь. Чаще всего оттуда дети, эти заражённые дети долго, томительно, с надеждой смотрели прямо в душу. Феликс боялся. Боялся увидеть друга, знакомого, папу. Своё собственное лицо. Помимо воображения, что уродовало восприятие и рисовало кляксы, существовала настоящая боль — родители в рекламах искренне плакали. Держали сыновей в объятиях, плели дочерям косички, не сдерживая всхлипов. Мама Феликса не проронила ни слезинки. Ни от счастья, ни от горя. Даже когда её ребёнок вернулся домой живым. Даже когда начались издевательства, насмешки и травля. Даже когда ей сказали, что психика сына, увы, не станет прежней. Феликс ненавидел этих детей. Он выключил телевизор и аккуратно убрал пульт на столик. Подумав, вытащил батарейки, бросил их в полупустой стакан молока. Довольно отряхнулся и скользнул к входной двери, отпирая её. Хёнджин молча прошёл внутрь. Феликс перехватил его руку и прижался к ней щекой, монотонно, цепляя слово к слову говоря: — Как странно. Раньше мы заслушивались историями Джисона, который вдоль и поперёк изучил десятки палисадников и дворов, а теперь сами стали теми существами, что без проблем проникают в чужие дома. Хёнджин напомнил: — Мы люди. Неосторожно отстранился, расстроив Феликса, тут же произнёс: — Здесь я чувствую себя некомфортно. Ни к чему не хочу прикасаться. — Понимаю, — грустно согласился Феликс и поплёлся на второй этаж. — Нам нужно попробовать духовные практики. Вдруг поможет, и я смогу целовать тебя в любой момент, а ты не будешь вырываться. — Я забываю, что тебе тоже сложно, — признал Хёнджин. — Ничего. «Ничего. Никогда». До спальни Джисона добирались в открытую, не таясь, но получалось всё равно бесшумно. Легче было слиться с тенями, чем устроить грохот. Феликс невольно замечал особенности этого угрюмого, стёртого до лохматой стружки дома. Мелочи, а ёмкие. Баночки снотворного притаились на верхушке холодильника. Ножей было не видать. Отбеливатель оказался защищён неровным строем упаковок из-под самых отвратительных на свете хлопьев — не обратишь внимания, если не будешь знать, куда смотреть. Или если ты не Ли Феликс, волшебным образом реагирующий на домашние хитрости. Игольчатый набор для шитья тоже был где-то спрятан. Поделом. Госпожа Хан лучше знала, что делать. Джисон однажды пытался выколоть своё сердце серебряной вилкой. Всё же прежняя дикая виртуозность временами в нём просачивалась, оттого приходилось выдумывать уловки и перемещать акценты, к примеру, с острого на перчёное. — Довольно тихо, — отметил Хёнджин. — Я могу катастрофически ошибаться, — не удержался Феликс, — но, возможно, в такое время люди спят. — Мы тоже люди. — Прости, забыл уточнить: нормальные люди. — Уточни своё уточнение — кого ты относишь к нормальным людям? Нас или других? Негромко переговариваясь, они дошли до нужной комнаты. Дверь, целиком потрескавшаяся и полностью разбитая, была прикрыта. Из-под неё вяло растекалось свечение. Красноватое, размытое. Наверное, Джисон смотрел унылый кровавый фильм, наливая веки свинцом. Хотел поскорее заснуть. Пытался. Его мозг уже давно был в ржавчине, оттого прежняя дикая виртуозность всё чаще давала слабину. Едва двигалась по телу и забывала о десятках интригующих способов того, как навредить. Джисон мог покусать, мог двинуть чайником по скуле... Скучно. Пресно. Раньше так не было. Раньше — это постоянная мысль, что Джисон вот-вот достанет осколочную гранату или соорудит миномёт из папье-маше. — Дрожишь, — вскользь пожурил Хёнджин. — Волнуюсь, — отозвался Феликс. И провернул ручку. На щеке — лейкопластырь с собачками. Смешной, дурацкий. Это первое, что бросилось в глаза. Таким лейкопластырем Феликс однажды бездумно склеивал перерезанную вену Джисона. Благо, сам Джисон этого не помнил. Отключился. И благо, что Хёнджин подоспел вовремя. — Хан, — позвал Феликс. Тот не шелохнулся. Он действительно смотрел унылый кровавый фильм. Наверняка с оценкой «4» из «10», если не меньше. Непослушные волосы торчали на север и на юг, шея поблёскивала от жара барахлящего электрического обогревателя, а рука, когда-то пробитая большим кухонным ножом, заметно дёргалась. Мерещилось, что её опоясывают бинты. Джисон долго их не снимал. Стеснялся. И ненавидел. Феликс сверлил взглядом спину, ощущая себя убийцей. Понимал: Джисон не чувствует. Не замечает, не обороняется. Значит, был сломан уже достаточно. — Хан, — вновь позвал Феликс, сделав шаг вперёд. Наконец Джисон уловил постороннее присутствие. Повернулся так, как поворачивается юла — быстро, безвольно, по чужой команде. Феликс попытался улыбнуться. Джисон, напротив, застыл, побледнел. Чуть не свалил чайник, облепленный наклейками. Ужаснулся. Искренне. Феликс опешил, неровно шагнул назад. Посмотрел на Хёнджина, но тот лишь пожал плечами, ступил в темноту стен и затаился в углу. Покрылся шерстью немого наблюдателя. Исчез. Каждый раз — как в первый. Феликс перестал очерчивать контур его тела, обернулся к Джисону, который успел прийти в себя, и плутовато спросил: — Привидение увидел? — Ты худой и белый, — выпалил Джисон, сорвав наушники. — Сложно не испугаться. — Приму за комплимент. — Не надо. Сдержав нервную усмешку, Феликс вытащил стул и сел напротив Джисона. Напомнил себе: это человек в депрессии. Ни жить, ни умирать он не стремился так, как раньше. Ему нужно было исполнить одно-единственное, уже недоступное желание — побежать. Набрать скорость, перепрыгнуть лестницу и нырнуть в чердачное окно. Но волочить ноги он не мог. Разучился. Расхотел. Однако пусть перед Феликсом на стуле покачивалась тень Хан Джисона с проржавевшим мозгом и раненым здоровьем, она всё ещё была способна на непредсказуемость. Разговор предстоит не из лёгких. Лейкопластырь с собачками. Он раздражал, напоминал о фонтане из вены. И будто лаял в ухо. Феликс с трудом от него оторвался, вспоминая, зачем вообще пришёл. — Я почти заснул, — пожаловался Джисон. — В моём кармане как раз лежат диски с громкой музыкой, — поделился Феликс, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки. Перед глазами мелькали кадры однообразного фильма, под который Джисон стремился потерять сознание. Вся спальня была залита красным. — Мы лишь немного поговорим. Джисон нахмурился, ожидая вежливого продолжения. Не получил его, разумеется. Добавил сам: — ...если я не против? Феликсу было непросто улыбнуться: — Выбора у тебя не будет. «Ты делаешь ему больно». Мысль укололась в висок, зависла шприцем, ввела инъекцию — стыд. Феликс не шелохнулся. Перед ним человек в депрессии. Собачка на лейкопластыре. Сжав зубы, Феликс насильно вернул взгляд к встревоженному лицу Джисона. Поглубже вдохнул и незаметно выдохнул. Начал: — Если тебе одиноко... Сбился, робко поинтересовался: — ...за что ты так с Минхо? Джисон огорчённо усмехнулся, принялся царапать впавшие щёки. Ответил: — Поцеловать пытался. — Он — тебя? — Да. Преступление. Самое настоящее. Феликсу стало очень жаль. — Причём он явно этого не хотел. Как будто не знал, что ещё можно сделать. А мне словно руки связали. И на колени усадили. Всё сводилось к страху за жизнь. Феликс почесал шею и начал неторопливый допрос: — Ты выходил из дома? — Нет. Правда. Это и слышалось, и чувствовалось. Ладонь, которую когда-то насквозь пробило, дрожала. Удивительно, что Джисон всё ещё её не отсёк. Для ампутации ему бы хватило перочинного ножа, ничего более. Феликс отбивал ботинком неторопливый ритм, размышляя, пугать или нет. Потёр щёки, размял шею. Решился: — Кто-то пробрался в мою комнату. Джисон вмиг позеленел. Вцепился в подлокотники стула, будто проверяя, на месте ли реальность. Слова обрушились на него лавиной, тайфуном. Туманом. Феликс хотел было потянуться и приобнять, но Джисон отпрянул. Мир тут же раскололся. Подобие жизни накренилось, съезжая по китам и черепахе. Ничего не будет нормально. — Феликс. — Рот искривился. Застыл скобкой, выдавливающей клыки наружу. Джисон пережевал имя, чтобы тяжёлым комом выплюнуть ответ: — Я буквально не хочу жить. Ты издеваешься? В чём твоя проблема? — В паранойе, — радушно отозвался Феликс. — Это ты хотел услышать? Да, мне всегда мерещится слежка. Да, иногда я путаюсь в выживших, а иногда забываю, кто вообще выбрался. Верно, я зациклен. Слышу и вижу то, чего нет, во снах возвращаюсь в тот дом. День за днём выдумываю, каким образом мы могли бы сбежать. — Он набрался сил, прежде чем сумел выдавить скорбное: — Заигрался? Пожалуй. Но кто-то действительно пробрался в мою комнату. Вот в чём проблема. Фильм, стекающий с экрана кровью, застыл. Ветер на улице перестал выть, и все коты тоже притихли. Джисон продолжал смотреть с недоверием и раздражением — однако ладонь перестала дрожать. — Что-нибудь пропало? — Не знаю, — признался Феликс. — Мне, если честно, трудно вспомнить, что есть в моей комнате. Но одна коробка была не на месте. — Из тех самых? — оторопел Джисон. — Из тех самых. — Кошмар. И ветер закричал, и коты завыли. Собачки с лейкопластыря продолжали глазеть. — Ты замечаешь... — начал Феликс, больно сглотнул. — Замечаешь, что за тобой наблюдают издалека? — Я разучился. — Джисон ответил резко, сразу же отвернулся. Горько вздохнул. — Пропущу, даже если кто-то нависнет надо мной. Феликс не смог поверить в услышанное. — Настолько плохо? И верно разгадал: прозвучала полуправда. Джисон запустил ладонь в волосы, выпотрошил непослушные пряди, стал похож на ребёнка, всю жизнь прожившего под мостом. Чуть наклонился. Предупредил: — Только не смейся. Феликс демонстративно зашил рот иглой. — Есть один наблюдатель. Тень. — Зубы Джисона стучали, точно мышеловка. — Представь себя в спальне поздно ночью. Ты лежишь битый час, смотришь куда-то в угол и боковым зрением замечаешь, как от стены отходит тень. Просто отходит. Как ни в чём не бывало. Сколько она там стояла? На что смотрела? Ты медленно переводишь взгляд, надеясь, что уставший мозг обманывает, но тень оказывается возле кровати. Стоит. И смотрит. Действительно стоит рядом и действительно на тебя смотрит. Иногда садится. Самое страшное — то, как тень сидит. Если повернуть стул, на котором ты качаешься, к кровати и со всего размаха ударить тебя молотком в грудь, получится один в один. Феликса словно пытали. Он осторожно взял Джисона за запястья и прошептал с ужасом, с неведомым осознанием: — Ты сам знаешь, кто это может быть. Страх накрыл обоих. Живо представлялось, что могло затаиться в углу. Рост, взгляд, запах. Что угодно. Кто угодно. Феликс отгонял мысли о тёплом кулаке, в который будто вросло лезвие, о скучающем выражении лица-невидимки, о религии, проповедующей жестокое избавление от хлопот. Феликс едва слышно произнёс: — Восемь королей. Позади закрылась дверь. Тихо-тихо. Но так, что сердце оборвалось. Хёнджин ушёл. Феликс тысячу раз перед ним извинился, сморгнул стеклянные слёзы, выпрямился на стуле. Отпустил неподвижного Джисона. Тот окончательно позеленел, увязнув в головных топях. Из его макушки выбирались кошмарные мысли, принимавшие человекоподобный вид. Они прятались под ковром, врастали в обои, забегали в ванную комнатушку и падали, чтобы злобно наблюдать из-под дверной щели. «Не оглянуться. Он уже за спиной. Не сбежать. Его руки — это ножницы, что через секунду сомкнутся на шее и отщёлкнут голову от плеч». Наедине с Феликсом люди порой стремились вскрыться. Или покаяться. — Я ведь хотел убежать. — Ты просто перепугался, — мирно произнёс Феликс, подсказывая верный путь. — Это нормально. — Правда верил, что могу убежать. Даже если придётся вас бросить. — Все совершают ошибки. — Думаешь? — Я однажды сказал маме, что люблю её. По гортани молниеносно покатился ком. Щекотливый, льняной. Феликс удержался от смеха и сказал весьма серьёзно: — Не совершай ничего непоправимого. Захочешь порезаться — делай это аккуратно. Решишь ещё раз зайти в воду по колено — даже не думай об утоплении. А если... — Ещё раз? — прервал Джисон. Феликс осёкся, закусил губу. Будто бы пришёл в сознание и внезапно ощутил себя полным дураком. Почему-то сейчас всё казалось по-настоящему параноидальным, ненормальным и неправдоподобным. Искусственным. Как под помутневшей линзой. Дух охоты оседал на лёгких тонким слоем пыли — только и всего. Прошлое стало мушкой в янтаре, а дети его рассматривали, рассматривали и рассматривали, прекрасно понимая, что ничего не сдвинется, не изменится. Феликс сцепил пальцы, уложив подбородок на образовавшийся замóк. Спросил, уже зная ответ: — Ты не пытался топиться? — Никогда. Действительно, руки-ножницы отщёлкнули голову Феликса: она покатилась по ковру, стукнулась в компьютерный блок, перекрыла кислород. Так падают на плахе. Феликс издалека видел тело, застывшее на стуле, и голову с закушённой губой. — Вот как. — Хватит, — кашлянул Джисон. — Хватит с таким отрешённым видом говорить о моей смерти. Феликс принял к сведению, стал расширять воображение, барахтаясь в слизи, и уточнил размеренным, неторопливым предположением: — Что, если вы все умерли. Джисон нахмурился. Вопросительно уставился на замóк. Он начинал нервничать: ладонь дрожала. — Что, если в жизни вы все умерли, но в моём разуме продолжаете жить? Жить по образу и подобию того Феликса, который душой остался на кухне рядом с мужчиной. Откатившаяся голова продолжала вещать, тело — сидеть, Феликс — лицезреть. Внимать зловещему: — По образу и подобию маленького бога. — Замолчи. — Бан Чан редко показывается, потому что я его променял, Чанбин выглядит вполне здоровым и ни черта не понимает — я не придумал ему болезнь, у Чонина развилась мания из-за того, что он застрял в прошлом. — Может, это ты остался в том доме? — Нет. Невозможно. — Феликс! — А ты — мой эксперимент. Мы похожи, но тебе хуже. Тут и думать нечего, всё-таки первый удар пришёлся на тебя. И твой побег... ты должен жалеть о нём. Именно из-за него нашему монстру снесло крышу. На мгновение всё погасло. Настолько неожиданно и быстро, что можно было сетовать на старенький щиток. Затем комната окрасилась в алый, но не из-за красного свечения от компьютера. Фильм-то закончился. Феликс неторопливо коснулся липкой брови. Вздохнул, растёр на пальцах кровь. Очередной шрам в копилку. К ногам упал чайник и уместился около компьютерного блока вместо головы. Пресно. Скучно. Будь Джисон прежним, в лицо прилетел бы дикобраз. Феликс расплёл улыбку. Тонкая, ювелирная работа, лишь бы прикрыть раздражение. — Похоже, я и впрямь верю в свою исключительность, — пробормотал он. — Спасибо, что хотя бы не по носу. — Я не целился, — Джисон превратился в глыбу льда, орошённую кровью. — А нужно было. Зачем ты пришёл? Заставить меня ещё больше страдать? — Я не хотел говорить этого. — «Вслух». Феликс больше не плакал и не улыбался. Он залез в карман, вынул диск, бросил на стол. — Включай. Послушаем и разойдёмся, а завтра я вернусь. Ты предупреждён. Готовь оружие. Джисон без лишних слов поставил диск и уставился на дверь в ванную комнатушку. Стал совсем не живым. Может, молил одну из кошмарных мыслей принести на блюдце бритвенное лезвие. Да, он страдал. Он совершил ошибку, в которой его сложно было обвинить. Так — легче. Чтобы не винить всех и каждого. Феликса, которому стало скучно, Бан Чана, предложившего поохотиться, Сынмина, что быстрее других разгадывал загадки. Но Джисон попытался сбежать. Когда он рванул из кухни, то, сам того не ведая, выкрал из маньячного сердца отшлифованную, выученную осторожность. Сорвал с лица маску. Уличил. Ударил по зубам, из осколков которых выросли клыки. Не оставил шанса на побег. Страшно хотелось винить ребёнка, так опрометчиво бросившегося на волю. Страшно хотелось обернуть время вспять и вместо Джисона пойти играть в ножики. Девушки с фотографий знали, кого отправлять, чтобы не превратить фарс в казнь. Просто — страшно. Музыка играла до рассвета. Феликс вызубрил весь альбом неизвестного исполнителя и постоянно подпевал, украдкой поглядывая на Джисона. Пытался определить, настоящий он или выдуманный. В нём проскальзывало нечто сверхъестественное. Злое. Если верить сплетням и газетным статьям, Хан Джисон, одна из жертв жуткого нераскрытого дела, периодически засыпал в лесу. Там его душу давным-давно могли вытолкнуть из тела, а в оболочку способны были насилу влезть. Оттого Хан Джисон хотел выйти из игры — и оттого смотрел на дверь. Наконец он разлепил губы и выронил круглое, маленькое, мгновенно закатившееся под ковёр: — ...домой. Феликс сделал вид, что не услышал, и продолжил беззаботно покачиваться на стуле. — ...уходи домой. — Справишься с тенями? — ...справлюсь. Кивнув, Феликс спрыгнул на пол, размялся — и рывком влетел в ванную комнатушку. Белым-бело даже без света. Конец туннеля, что ли. Феликс нащупал выключатель и принялся рыскать, как собака, в поисках бутылки с белизной, упаковки бритв, одинокого лезвия, спрятанного под салфеткой. Ничего. Только пачка пластырей. С собачками. И ванна, наполненная остывшей водой. Феликс вернулся в спальню и, не обращая внимания на помрачневшего Джисона, прошёлся по ящикам, залез под покрывало, распахнул шкаф. Он потянулся к рюкзаку, чтобы вытряхнуть его внутренности на кровать, но остановил себя. Зажмурился. Выдавил: — Я тебе верю. Слышишь? Я в тебя верю. И, не оборачиваясь, вышел вон. Когда ему исполнилось четырнадцать, телевизионщики решили, что он достаточно взрослый и подходящий по всем параметрам, и загорелись идеей документального фильма. Тщательно заправленная постель, куча игрушек, печально сидевших на подушке, и растерянный мальчик в синяках, белой майке и выцветших шортах. Кадры его коленок, воспалённых глаз, поджатого рта. Двоякие заголовки, странные намёки. Жалость, а не сочувствие. Зверство, а не идея. Телевизионщики платили. Маме, разумеется. Для Феликса они подготовили нечто более грандиозное — оценки экспертов. Психиатры, психологи, неравнодушные зрители, даже экстрасенсы. Начались съёмки, как вдруг обнаружилась находка: на одном кадре виднелось лезвие. Этой мелочи было достаточно, чтобы Феликса завалили всевозможными проверками и анализами. Снова — платили! А дети устроили травлю. Завидев его на улице, они насмехались в спину. Встретив в магазине, бросались пачками презервативов и бритвенных станков, а потом с хохотом убегали. Обстреливали из водного пистолета, обливали кетчупом, имитируя кровь. Оценки экспертов становились всё тревожнее. Маму с трудом успевали выловить трезвой. Снимали, как она роется в вещах сына, как находит алкоголь, как темнеет, опускается на кровать и закуривает среди игрушек сломанную сигарету. В какой-то момент Феликс подошёл к человеку с камерой — его он боялся больше всего — и ровно, едва ли не по слогам произнёс: «Оставьте меня в покое». Покой. Вот, что необходимо Джисону. Ступив на порог, Феликс посмотрел на небо. Оно становилось лиловым, и звёзды всё ещё были видны. Прохлада кусала нос. Феликс запустил руку в карман и вдруг наткнулся на второй диск громкой музыки. Посмотрел на дом, поискал нужное окно. «Я сделал ему больно». Но, наверное, очередной небольшой подарок загладит вину. Потоптавшись, Феликс вернулся в дом-треугольник. Прислушался к тишине. Напрягся. Рванул по лестнице. Казалось, что по ступеням его гонят призраки. Толкают, вопят вслед. На спине загорались детские ладони — давили они некрепко, но ощутимо. Вбежав в спальню, Феликс ринулся к ванной комнатушке. Заперто. Заперто кое-кем жалким и очень слабым. Не беда. Разогнавшись, Феликс врезался плечом в дверь. Он бился снова и снова, ещё и ещё, раз за разом, пока сбоку не показался надлом. Щепки скалились, превращая дверь в широко разинутую пасть. Несколько отчаянных пинков, и Феликс ввалился внутрь. Тут же припал к ванне. В любой другой момент он бы вообразил себя африканским животным, пришедшим к пруду, если бы не тело в ледяной воде. Сначала Феликс решил, что Джисон утопился. Вода лилась через край. Капала, как капает дождь, но потихоньку краснела. В неё толчками выходила кровь. Как тогда, когда из руки Джисона вытащили нож, руку подставили под кран, а засоренная раковина заполнилась алой лужей. Вены — расплетённые ленточки. — Хёнджин! Хёнджин! — голосил Феликс, не понимая, почему выкрикивает это имя. Понял с досадой, что звал на помощь. Но Хёнджин не придёт. — Очнись! Очнись, кому говорю! Он держал Джисона за плечи, сотрясая, и бездумно тараторил: — Прости, прости, что наговорил плохого, я не в своём уме, очнись же... Джисон не отзывался. В этот самый момент он был тем счастливым мальчиком-победителем, что наконец вырвался из лап чудовищного дома, однако Феликс не хотел его отпускать. Дотянувшись до запястья, он зажал длинный глубокий порез. В панике огляделся. Сдавленно замычал, видя исключительно пластыри с собачками. Перед глазами бегали муравьи, в висках пульсировало. Хотелось прореветь: «Это не победа!» — Зачем ты прятал нож?! — слова сыпались таблетками. Феликс ронял их на язык, перемешивая со слюной, давился, травился, стонал. — Зачем?! Снизу донеслось шёлковое: — Милый? Почему входная дверь открыта? Госпожа Хан. Господи, госпожа Хан. Она вернулась с ночной подработки, звякнула ключами. Поставила на стол пакет, полный йогуртов и полуфабрикатов. Феликс слышал каждое её движение. Мягкие тапочки шуршали на ступенях. Пальцы крутили обручальное кольцо и разглаживали непослушные волосы. Бряцали серёжки. Сейчас зайдёт. Три, два, один... Феликс повернулся и увидел, как побледневшая госпожа Хан замерла в дверном проёме. Будто фотография. Даже зрачки не реагировали на свет. Один, два, три... — Уходи прочь! — взревела она. Точно вопила на морок, на пса. На убийцу. Феликс, ошпаренный, отшатнулся от ванны, отпустил длинный глубокий порез. Госпожа Хан упала на колени. Оттолкнула нож, отпихнула Феликса, прильнула к Джисону. Заплакала. Закричала. Потёкшая тушь заструилась по щекам, потянулась к подбородку, собираясь в густой чёрной точке, полилась на плитку. Такого плача Феликс ещё не слышал. Обречённого, напуганного. Любящего. Он растерялся настолько, что не смог пошевелиться. — Что ты с ним сделал? — госпожа Хан шептала сквозь боль, не находя себе места. Металась к полотенцам, поскальзывалась на мокрой плитке. — Что ты наделал?! Феликс попятился. Почувствовал себя липким и мерзким. Почувствовал себя вскрытым и покаявшимся. Почувствовал себя Джисоном. И сбежал. Душа отставала от тела. Трусливо озиралась, по кусочкам собирая мозаику: заляпанные тапочки, сброшенные впопыхах, шнур стационарного телефона, натянутый до предела, алые ногти, для которых кровь стала лаком. Истинный ужас. Материнское горе. Феликсу не находилось места среди такой любви. Он отвлекал, пачкал семейные узы и ничем не мог помочь. Наверное, прежний Джисон думал так же. Чем-то внутренним, бесформенным. В ту самую ночь, страшную ночь, он был ненужной ношей. Скрылся бы — и детям стало бы легче спастись, не думая о тех, кто слабее. Ведь они не были способны на вызволение заведомо проигравшего. Без жертв, по крайней мере. Феликс пробирался по туману, не запоминая дорогу. Мокрый, продрогший, бесполезный. В костях он нёс ненависть к себе, оттого идти было до слёз больно. Галлюцинации не смели встать на пути. Все они поджидали дома, в комнате, готовые запутывать и рвать на части. В кухонном окне горел свет. Феликс на слабых ногах вошёл в дом. Уловил ругань, не удивился, молча сел за стол. Отрешённое выражение лица, стеклянный взгляд, одежда в кровавых разводах. Мама не обратила внимания. Отчим вскинул бровь. — Почему ты не закрываешь шкаф с посудой? — допытывалась мама. Отчим отложил газету, попытался отшутиться: — Думаешь, тарелки разбегутся? Такой крик Феликс слышал постоянно: мама была раздражена до предела и брюзжала, словно кто-то сжёг её деньги. Она умела расставлять приоритеты. Даже когда хоронили её ненаглядного мужа, устроила нелепый скандал — Феликс уже не вспомнит, какой — и унеслась, оставив сына один на один с могилой и воронами и неизвестными людьми. Одни отворачивались, другие сочувствовали. До дома никто не проводил. Феликсу и не нужно было. Он выбросил пиджак, порвал рубашку, зажмурился, не позволив слезам скатиться. Отыскал маму на мосту, зарёванную и пьяную. Проводил до дома. Ей-то было нужно. Ей-богу. Всё — разбитое. — Как мне надоело. — Мама закурила. — Просто. Закрывай. Шкаф. — Ладно, ладно, — успокаивал отчим. — В этом чёртовом доме всего несколько правил, но ты, собака, нарушаешь их все. Сколько можно? Феликс подошёл к шкафу. Скрипнул дверцами, распахивая, неторопливо ухватился за подставку для посуды. Резко её вытащил. Старые тарелки посыпались бисером. Песня. Громкая музыка. Пока одна-единственная уцелевшая чашка крутилась на полу, Феликс отряхнул руки и направился в комнату. Там он лёг на кровать и накрыл лицо ладонями. Эмоций не было. Была мысль. Нужен гроб. Хороший дубовый гроб.***
