Ей-богу, зеркало

«Мама послушно Погладит ушко, Мама подарит Много всего. Ничего мне надо, Лишь бы мама Всегда Была рядом! люблю тебя, твой—»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

«...молю, молись»

Жизнь Феликса была вычерчена на обложке старой кассеты. Задолго до того, как он оказался в том доме. Задолго до того, как сошёл с ума. Название кассеты было лаконичное и жестокое. Царапали его швейной иглой. Ковыряли, уродуя урода и насилуя насильника. Обложку трепали, закрашивали, обламывали ей углы, надрывали её бока. Всё с ней было не так, и содержимое наносило травмы: белый шум, шорохи, кровавые выпирающие буквы, дети, бегающие по неожиданно выпавшему снегу. Такие кассеты не на шутку пугают. Они играют с воображением, как с собакой — не с кошкой. Опрокидывают на лезвие ножа, подталкивают к краю. И именуются отвратительно, под стать человеческому сердцу. «Жертва заждалась маньяка». «Не думай об этом». Жизнь Феликса была вычерчена на обложке этой старой кассеты. Забавно получилось. «Жертву» скребли аккуратно, с удовольствием, «маньяка» уже злее. Как будто не хотели раскрывать карты и хотели этого больше всего на свете. Всё — пустое. Зато ванна была полна красной воды. Феликс лежал на поверхности и дышал часто, урывками. Мучился, видя белый свет. В жилах стыла кровь, кожа блестела от жара. Вена, по которой минуту назад проехались ножницы, будто бы онемела и сгнила. Поделом. Плечо опухло и посинело. Им Феликс выбивал дверь. Возможно, треснула кость. Со всяким случается. Кровь на кафельной плитке складывалась в крошечное: «Сегодня в 4:44 утра я снова себя убил». Болезнь туго закручивала сознание в серпантин. Температура, давление, лёгкая потеря слуха, параноидальные мысли, назойливые идеи. Сокровища, можно сказать. Интересная цепочка сочетаний, не так уж легко её вырыть из земли. У неё были ржавые звенья, а лежала она за необитаемой будкой. Кому может понадобиться? Только человеку, что отжил своё. А всему виной неумолимое время. Оно воспитывало мазохистов и велело умирать. Феликс, по ощущениям, был очень стар. Ему будто стукнуло далеко за восемьдесят. Так, как стучит кровоизлияние в мозг. Не хватало тапочек, коляски, слюны на подбородке, викторин и игр в лото. Действительно не хватало. Феликса бы навещали птицы. И, наверное, неизвестные дети, а лицо, морщинистое и лишённое ясности, никогда бы не показывали в благотворительной рекламе. Кому нужно такое чучело? Нужно... ...Нужно вылезти из ванны, перевязаться, насухо вытереться, подставить шею под лезвие, найти рацию, выплакаться в неё, навестить всех матерей города, попросить прощения, попросить никогда его не прощать, сходить на кладбище и избавиться от лукавого. «Брось. Сумасшедшим чужды подобные мысли. Ты врёшь. И, к слову, боишься не только моего дома, к каким матерям тогда собрался?» Феликс медленно открыл глаза и покосился на заляпанный бортик ванны. Вновь удивился, насколько реалистичным был голос. Но бортик оказался пуст. Жаль. Хотелось увидеть здесь мужчину в очках и горчичной кофте. По-настоящему хотелось: с приветствием, хлопушками и поножовщиной. Феликс страдал от мыслей о насилии, но ничего с этим не делал. Иногда смерти неизбежны. Иногда попросту необходимы. — Не мог меня воспитать маньяк, — пробормотал Феликс, морщась, — не мог. Голова гудела. С запястья капало. Вода шелестела, когда неисправная лейка начинала протекать. — Где ты? — вслух пробормотал Феликс, снова опуская веки. Думал он о Хёнджине. Чёрная кофта, чёрные подвязанные волосы, чёрные от долгих укусов губы. Тень. Прекрасная тень. — Почему не трогаешь лоб?.. Только кровь щекотала руки. Отношения с ванными комнатами у Феликса были неоднозначные. Кое-где надломленные, кое-где вывихнутые, а кое-где твёрдые и зудящие, как самостоятельно вправленная челюсть. Однако всё сводилось к зеркалу. К одному-единственному, блестящему и круглому. Феликс давно его не видел, но встречал зеркальные контуры в кошмарах и отблеске дрожащих от нистагма глаз. Может, поэтому Хёнджин отворачивался. Не хотел постоянно пытать. Мучить он старался по-другому, со знанием и контролем, а взгляд не был ему подвластен. Или Феликс всё выдумал. Он вздрогнул, помрачнел. Попытался вылезти из ванны, вновь очутился на самом дне, а Хёнджина рядом не оказалось. Вокруг была только вода. Мыльная и тёплая. Красная. Густая молчаливая русалочья доминирующая обесточенная задыхающаяся алчущая, а Хёнджина... Нет. Нет, нет. Он точно существовал. Подслушивал, подглядывал. Как, например, сейчас. Как, например, маньяк. Дёрнулась дверная ручка. Феликс подскочил, хватая ртом воздух. Бешено огляделся, закашлялся, помассировал виски. Услышал тяжёлое бычье дыхание. Перепуганный, он перевесился через край и уставился на резиновый коврик. Тот был весь в каплях — из вены моросил алый дождь. — Я просто болею, — пробормотал он. — И чайник прилетел по голове. Сотни. Сотни раз он обдумывал существование Хёнджина. Рвал мысли и обгладывал их кости, убеждаясь: такую личность под силу выдумать разве что кому-то всевышнему и чему-то нечеловеческому. О̷н̷ тоже жил на свете. Всё-таки жил. Даже спустя годы пробирался в желудок и толкался. Одно время Феликс боролся, напрягаясь так, что пугал всех вокруг. Хотел удержать. Рассмотреть оборотня подольше. Он̷. Ещё чуть-чуть. Лицо, зубы, кадык. О̷н. Ещё маленько. Движения, касания, запах. О̷н̷... Всегда о̷н̷. В дверь постучали. Рядом раздался щелчок, и Феликс на миг понадеялся, что это Хёнджин возвращает его на землю. Обманулся. Просто в мозгу что-то треснуло. — Сынок? — повторный стук. — Ты там? Говорил отчим. У него было феноменальное восприятие мира, и Феликса он то считал незнакомцем, что отрешённо жевал хлопья на ужин, то называл сыном. Было искренне непонятно, какие жуки в нём роились. Не бил, и ладно. — Тут? — Тут, — глухо отозвался Феликс, хватая цепочку и вынимая пробку-заглушку. В ванне начала образовываться воронка. Было приятно наблюдать, как вода закручивается в спираль. Нужно ждать. Послушно, не моргая. Повторный стук отвлёк и вызвал раздражение. — Чего тебе? — Ты бы поел, а. Феликс услышал, как на подносе бряцнула супница. Белая, в розовую клетку. Единственная, что сохранилась в складках дома, и звук у неё был особенный. В детстве она знаменовала заботу, ведь мама наливала в неё бульон и кормила болеющих домочадцев с ложки. Однако супница пропала со смертью папы. Просто испарилась. Как отчим на неё наткнулся — уму непостижимо. Удивлённый Феликс сошёл на пол. Мокрая одежда прилипла к телу. Будто панцирь. — Не кажется странным, — задумался он, роясь в шкафчике: бинты, ножницы, рваный пластырь с долбаной собачкой, — приносить еду в ванную комнату? — Ты долго не выходишь. Феликс не ответил. Отчим замялся. Вновь бряцнул супницей. Своеобразная приманка — заместо конфет или коробки щенят, которыми уводят детей, — но отвращения она не вызвала. Однако такому равнодушию долго пришлось учиться. Феликс готов был честно признаться: первое впечатление о рыбаке-сантехнике было отвратительным. Прямо-таки мерзким. Мужчина, однажды появившийся на пороге с тремя ломтиками пирога, показался очередным растлителем. И чай он пил не так, как положено, и улыбка сочилась чем-то липким, и взгляд слишком часто застревал на коленях и бёдрах ёрзающего Феликса. Полный набор. До абсурдного преступный, плохо спрятанный. Естественно, Феликс был сначала в замешательстве, а затем в бешенстве. Чуть ли не дрался с мамой. Сбегал и возвращался, понимая, что его не ищут. Да и воевать легче, когда враг в поле зрения. Кнопки в ботинках, покусанные удочки, провокации. Всё было. По ночам Феликс вооружался пилой из подвала и ждал нападения, боясь заснуть и не проснуться. Иногда совершал обход, однако быстро возвращался в комнату — не хватало ещё наткнуться на маму, одетую в прозрачную ночнушку. Утром расправлялся с завтраком и шёл к Хёнджину. Делился. Всем. Говорил, как вытерпит домогательства, снимет их на хищницу-видеокамеру JVC. Будет шантажировать. Сожжёт рыбацкие вещи. Отрежет отчиму пальцы. Хёнджин, хмурясь, аккуратно убавлял его пыл, но готов был прийти на помощь. Отчим так ни разу и не тронул. Явно приглядывался, явно приглядывал. Но — иначе. С трудом верилось, что он... добрый. — Вдоль? Вопрос вывел из равновесия. Прямо в лоб. Не постеснялся же. Как учуял? Феликс прислонился к влажной плиточной стене, принялся туго перематывать запястье. Отчим ждал. Отчего-то не хотелось сравнивать его с собакой, скулящей под дверью. — Поперёк, — заверил Феликс. — Надо было немного успокоиться. Ну, знаешь, что-то вроде лечебного кровопускания. — Что случилось? — Друг свёл счёты с жизнью. — Шутишь, — обомлел отчим. — А что, смешно звучит? Пожалуй, не стоило зубоскалить и лаять. В этом не было никакого смысла. Феликсу частенько становилось от себя противно. На месте отчима он бы выбил дверь, швырнул поднос и плеснул бульон в лицо, чтобы ошпарить кожу и вскипятить горло. «Ты су-ма-сше-дший». — Откроешь? Стынет. Первым порывом было броситься в окно. Вторым — умолкнуть, пока чума не уйдёт. Феликс вздохнул. Ему не тринадцать, чтобы прятать вены. Да и в тринадцать родная мама не слишком беспокоилась. Может, нужно было резать основательно, а не колоть ножницами. Чего уже переживать. Феликс распахнул дверь. Отчим тяжело, но скромно втёк в ванную. Осмотрелся, кивнул чему-то, упёрся поясницей в раковину. Стало волнительно. Такой коренастый человек, как он, запросто придушит голыми руками, скомкает в клочок и затопчет. Интересно, каково быть физически развитым. Если Феликс размышлял о драке с кем-либо, то в ней всегда мелькали ножи, заточки, стёкла, топоры и биты. Кулаки — никогда. Это папа регулярно поднимал руку, но его трупные прожилки сильно отличались от крепких лап. С неподдельным интересом поглядывая на отчима, Феликс стянул супницу и уселся на бортик. Кивнул, черпая разваренные морковные звёзды: — Спасибо. — Пожалуйста, — ответил тот такой интонацией, что Феликс почувствовал, как опирается на костыль: жить стало чуточку легче. — Мне тебя очень жаль. Костыль сломался пополам. Феликс подавился, не сдержался и посмотрел умалишённым чудовищем, пригвоздив отчима к раковине. Тот не сразу, но оправился. Отлепился от керамического края, сделал шажок вперёд. Смело, но опрометчиво. Хотелось разбить супницу, накинуться и окропить осколки чужими мозгами, поэтому пришлось бросить её в ванну. Она тут же раскололась. — Когда-то у меня был сын. Феликс сам не понял, какой издал звук: то ли гаркнул, то ли усмехнулся. — Не веришь? Мало кто верит. Даже мне порой сложно. Но расскажу тебе историю, которую старенький рыбак не мог сам выдумать или прочитать, потому что не выписывает подобные журналы. — Он взглядом вперился в резиновый коврик, заляпанный кровью. Поморщился. Расстроил этим. — Захожу я однажды в ванную, вот в такую же, прямо как ваша, а сын сидит со шприцем. Колется в бедро, чтобы не было заметно. Я многое повидал в жизни, но... героин в бедро. Это как вообще? — Не знаю, — честно ответил Феликс. «Не иди на меня». — Вот и я не знаю. А он знал, — отчим сверлил красную лужицу. Ещё шаг. — Помню стук ложки. И зажигалку в пустой мыльнице. Сын пугается, падает на сушилку, дерёт ногтями горло. А я стою, как в землю вкопанный, и думаю: «Вот дурак». И он. И я. Ванная комната. Влажные от пара стены. Сохнущий панцирь: одежда превращалась в колючую корку. Напротив — мужчина, который подбирался ближе. Феликс мог сойти с ума, если бы не сделал этого раньше. Он вцепился пальцами в бортик и застыл. Всеми силами заставил себя не закричать и не напасть первым. «Не смотри на меня». — Героин не попадает в кровь просто так. Я потом узнал, какими страшными путями он вообще получал дозу. Понял, на какие преступления шёл. А ты... В общем, я в курсе. Нашёл старые газеты, да и соседи начали спрашивать. — О чём? — с трудом спросил Феликс. — О тебе. Я сначала удивился — чего это они? Подросток и подросток. Кто-то любит шляться по притонам, а кто-то торчит дома. Ой... ну, понял. Мне даже стало немного страшно, вдруг ты что-то натворил. Списывал твоё поведение на вещества. Ошибся. Прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь, прочь. Отчим нагнулся, приготовившись к убийству, и произнёс: — Ты не выбирал. Феликс оцепенел. Стало плохо и тошно. Больно. Зрачки расширились, когда отчим приблизился вплотную, раскинул лапы и сгрёб в охапку. Сердце тут же оборвалось. Страх сковал кости, душа выпрыгнула, дыхание застыло на губах. Феликс зажмурился. В один миг представил, как его начинают придушивать и вбивать в зеркало, как горит переносица и катятся слёзы. Уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди. И — ничего. Ни звериной лапы на шее, ни вывиха, ни содранной кожи. Только колени дрожали. — Вот видишь, — сказал отчим, — всё хорошо и ты в порядке. А соседей нужно перестрелять за сплетни. «Чего притихли? Вы влезли в частную собственность. Я с порога мог отстрелить кому-нибудь из вас голову». Феликс почувствовал, как остекленела его душа. Дождался, когда отчим отцепится, и севшим голосом попросил: — Никогда так больше не делай. Отчим добрый. Но тупой. Пихнув его в плечо, Феликс молча вышел из ванной комнаты, взял куртку и выкинул себя наружу. В ушах стоял клёкот дёргающейся дверной ручки, в голове таял красный лёд, а в горле гноился испуг — загнанный, давний и острый. Феликс ощущал, как во рту собирается кровь, и не мог её выплюнуть. Предрассветные сумерки выдавливали зрение. Мир казался старой-старой плёнкой. Туманный и тихий, он откусывал от Феликса по куску, гладил разрезанную вену, забирался в капюшон. И вёл в лес. Феликс очнулся, когда под ногами начал продавливаться мох. Замедлил шаг, вовсе остановился. Его окружали малахитовые хвойные деревья. Света было мало, на кронах висела паутина, тоскливо гудел ветер, но среди полумрака и холода внезапно исчез дух охоты. По ощущениям — раздели догола, не сумели остановиться и освежевали; настолько тревога стала привычной. Лес заменял болеутоляющее. Феликс сел на замшелое сломанное дерево и уткнулся носом в колени. Поморщился, медленно потёр скулу, которой коснулась щека отчима. К коже навсегда прилипли мужские касания. От этого хотелось плакать. Какой ужас. Какой же кошмар. Санитарка, что коряво переводит детские книги, и ничего не понимающий бездарный рыбак — это удавка. Они ничем не могли помочь. Абсолютно ничем. Феликса спасёт амнезия, но того мальчика, застрявшего в том доме, уже не уберечь. Гореть в земном аду он будет вечно. Хотелось увидеть Хёнджина. Потрогать, поговорить с ним. Привести на поляну, усыпанную мелкими цветами, улечься, прижаться к тёмной голове и дождаться ливня. Хоть день пролежать, хоть два. Заболеть, окоченеть и остаться среди незабудок, пока зима не укроет белым тяжёлым одеялом. Снег спрячет любой грех. Феликс вздохнул и развалился на мшистом дереве. Вытянул руку. Стал напевать под нос, сквозь пальцы смотря на чёрные ёлки и дремучие пихты. Кокон из деревьев самую малость успокоил, угомонил. Расчленил. Феликс представил своё разрезанное тело, полностью открытое и ещё тёплое, и вдруг ясно осознал — ему всё осточертело. Надоели седые волосы, ноющие шрамы, синие губы, кровь на зубной щётке, опухшее лицо, плохие сны, иллюзия жизни, бездумье, истощение. Самому от себя было противно. Кто он? Кто он? Феликс не знал. У него не было желаний, стремлений, ценностей; сексуальных девиаций и зависимостей; начитанности и насмотренности; друзей и врагов; мамы и папы. Он никем не притворялся, был проклят, застрял и весь состоял из галлюцинаций. Все вокруг что-то понимали, всё анализировали, всех раскладывали по полкам и банкам, а Феликс даже не знал, зачем продолжает жить. Это казалось нормальным и естественным — зарезать себя на краешке сломанного дерева, но лезвия не было рядом. — Хёнджин, — вслух позвал Феликс, скользя взглядом по чёрным ёлкам, — ты вообще существуешь? Прислушался. Присмотрелся. — А то я с детства сомневаюсь. Ни смеха, ни силуэта. — Я чувствую себя неприятным и больным. Лежу один в лесу. Почему меня ещё не съели волки и не нашёл серийный убийца? Феликс сам рассмеялся. — Почему-то надеялся, что сейчас что-нибудь случится. Выпрыгнет волк. Позвонит Минхо. Бан Чан нависнет надо мной. Или ты окажешься на другом конце дерева. Утих, угас. Сказал: — Окажись рядом. Молю. И — ничего. Ни звериной лапы на шее, ни вывиха, ни содранной кожи. Только колени продолжали дрожать. Феликс окончательно продрог, когда белый диск солнца завис над деревьями. Он неторопливо застегнул пуговицы длинной серо-зелëной куртки, накинул капюшон и направился прочь из леса. Следы утопали во мху. Дождливый городок на окраине земли был поглощён туманом — можно хватать его и грызть. Феликс вглядывался в белые стены, ожидая наткнуться на зверя или, упаси боже, человека. Ни одна живая душа так и не вышла. Мелькнул дом психически нестабильной женщины, проплыл сетчатый школьный забор, продуктовая лавка осталась позади. Феликс шёл в определённое место. Закусочная с перегоревшей вывеской блеснула во мгле. Затхлая, пыльная, окружённая папоротниками и соснами. В ней клеёнки для столов всегда были дырявыми, стулья-вертушки не вертелись, стационарный телефон работал через раз, а кофе подавали холодным. Феликс толкнул прозрачную дверь и, получше укутавшись, прибился в угол рваного диванчика. Принялся рассматривать бутылку горчицы. Начал пересчитывать дыры на клетчатой клеёнке, да так увлёкся, что вздрогнул, когда меню с хлопком приземлилось на поверхность стола. — Добро пожаловать. Определились с заказом? Феликс поднял голову максимально медленно и осторожно, но Чанбин всё равно отшатнулся. Знакомая реакция. Надоедливая. — Привидение увидел? Чанбин ответил не сразу. На его лицо набежали тени, но он быстро их разогнал. Поправил фартук, неловко почесал затылок. — Нет. Но резко захотелось курить. — Кто тебе продаёт сигареты? — засмеялся Феликс. — Коллеги, — невозмутимо отозвался Чанбин, раздумывая о чём-то. — Ты правда поесть пришёл? У нас новинка в меню — рёбрышки на гриле. — Я не ем мясо. — Угу, дурацкие ассоциации. Почему не позвонил сначала? Блин, точняк, у тебя же рация в приоритете. И с кем болтаешь? — Кто попадётся, — пожал плечами Феликс и зашипел в кулак: — Приём. Пш-пш. Конец. — Приём так-то заканчивает сообщение. Ладно, пойдём со мной, — сказал Чанбин, развязывая фартук. — Сынхён, подмени, если сюда кто зайдёт! У меня перекур. Откуда-то с кухни донеслось развязное и весёлое: — Пошёл ты, мелкий! Утро только началось, а он уже дымит! — Сам пошёл, придурок! Я не дымил целых десять минут! Феликс смотрел на Чанбина с восхищением, растерянностью и жуткой, глупой обидой — неужели так можно? Перекидываться словами, не красться и не таиться, шуметь и оставаться на виду. Он так привык к одиночеству и полумёртвому Хёнджину, что шутливая перебранка казалась дикостью. Даже суицид на краешке сломанного дерева был ему ближе. Чанбин поманил за собой, завёл в подсобку, как ни в чём не бывало просунул швабру в дверную ручку и распахнул окно. Феликса кольнула уязвимость, и он недоверчиво уточнил: — Зачем заперся? — Если Сынхёну вздумается покурить, пусть таранит дверь сколько влезет. Он вечно стреляет сигареты, а я их еле добываю. Ко мне вообще все тут лезут, говорят, мои сигареты — сладкая добыча. Типа, как отбирать леденец у ребёнка. — Слова выщёлкивались и выщёлкивались, но не надоедали. Чанбин достал пачку и спички. — Будешь? — Прямо здесь? — удивился Феликс. — Всем плевать, не бойся. Мы тут курим в обнимку с тараканами. — Ого. — Ага. Вот директор и не обращает внимания на то, что мы дымим, как, блин, паровозы. Плюс он сам здесь запирается и курит. Популярное местечко. Кто тут только не ошивается. Иногда даже прибегает Длинныйчулок. — Крыса? — Здоровенная. Уж не знаю, чем или кем она питается, но мускулы у неё больше моих. Глядишь, скоро сигареты стрелять начнёт. Или отбирать... — Чанбин серьёзно задумался, уставившись в окно. Опомнился, затянулся. Прямо спросил: — Чего пришёл? — Увидеться. — Зачем? «Разве друзья так говорят?» «...друзья?» Феликс перестал моргать, не зная, как себя вести. Он — дурак. Залез в темноту, как в глубокий грот, утонул, зарос лишайником. Ему не выбраться, только сгнить. А Чанбин — молодец. Чанбин — личность. Подросток, который на перерывах почёсывает бездомных собак и разгадывает кроссворды, лениво покуривая. Таким он и запомнился: летом, возле закусочной, в белой майке и спортивных штанах. Он стряхивал пепел в стеклянную бутылку и невольно хмурился, пытаясь подобрать слово. Феликс в тот раз поразился до глубины души. Чанбин был единственным, кто запомнился ему кем-то ещё, кем-то другим, а не просто куском мяса на сырно-жёлтой кухне. — Неужели на тебя это никак не повлияло? Чанбин почему-то улыбнулся заданному вопросу. Прилип взглядом к потолку, мотнул головой. Усмехнулся: — Шутишь? «А что, смешно звучит?» — едва не вырвалось, но Феликс себя сдержал и тихо ответил: — Нет. — Я каждый день об этом думаю. Каждый божий день. И к могиле хожу регулярно. — Он уткнулся в окно, расплющив нос и губы, резко оторвался, затянулся. — Но стараюсь не делать из того случая памятник или культ. Случай. Памятник. Культ. Какие интересные слова Чанбин подбирал. Он потушил сигарету, поджёг вторую и вдруг заинтересованно обернулся к Феликсу. — У меня к тебе вопрос. Ты сколько жизней жить собрался? — Что? — Подумай и ответь. Мы уже давно не играем в прятки, так что валяй. Отвечай. — Плохой вопрос, — растерялся Феликс. Куртка слегка оттаяла, и стало очень зябко. — Жизнь одна. — Именно. Именно! — Чанбин взбодрился и начал активно жестикулировать. — Тебя всё так достало, что ты как будто выключился. Меня всё так достало, что теперь я хочу жить. — Это прозвучало неприятно. — Чонин, кажется, тоже просёк истину. Начинает оправляться. — Хёнджин... — А, Хёнджин, — подхватил Чанбин. Ловко и умело, потому что вернулся в ту ночь, но не погряз в ней. Всего лишь шагнул по щиколотки. Не смертельно. — Мы попались прямо на выходе из подвала. Я рассказывал? Не понимаю, почему о̷н̷ нас там не убил. Феликс упёр локти в подоконник. Полюбопытствовал, глядя в окно: — Как это было? — Странно. О̷н̷ сказал нам взяться за руки. Постоял так, посмотрел. Потом скинул с лестницы. Точно. Эту информацию печатали в газете. Кратко, вскользь, словно она не была важна. Кому какая разница, что вытерпели двое детей, выход которым перегородил страшный-страшный оборотень. — Моя мама уверовала в бога, представляешь? — усмехнулся Чанбин. — Вообще все мамы с катушек съехали, даже чужие. Кроме твоей, она всегда чокнутой была. — Феликс поджал губы, отчаянно борясь с желанием отрезать чужой язык. Чанбин стушевался. — Извини, меня занесло. Но ты же помнишь, как она хотела нас землёй накормить? Или как называла Бан Чана своим кровным сыном. Или... — Помню, — перебил Феликс, как вдруг его окатили водой. Без предупреждения, иллюзорно. Волнение подкосило ноги, запустило мозговые шестерёнки. Феликс вздрогнул и прищурился, разглядывая калёные мышцы, окрепшую челюсть, потемневшие волосы. Перед ним будто рисовался герой проиллюстрированной сказки. — Ты идеальное воплощение моей фантазии. Как я сразу не понял? Умный, рассудительный. Ты не потерял себя. Господи, ты вырос! Мы все остались в том доме, тебе же удалось по-настоящему выбраться! — Ты... в порядке? — Я не знаю, — отмахнулся Феликс. В радужках томился едва заметный огонь. — Но если я способен на такое, то и Хёнджина выдумать смог. «Жить по образу и подобию того Феликса, который душой остался на кухне рядом с мужчиной. По образу и подобию маленького бога...» — Выдумать? — не понял Чанбин. — Да. Я очень сомневаюсь в реальности происходящего, в курсе? — Друг. Ты, похоже, начитался теорий заговора. Мне доставать шапочку из фольги? Феликс раздумывал. Хёнджин, его лицо, дрожащий взгляд и стиснутые ладони, капюшон, накинутый на лоб, олимпийка, застёгнутая на самом подбородке, короткие телевизионные отрывки, где он забегает в дом в попытке спастись от журналистов, чёрно-белые распечатки детских фотографий, дурацкие статьи, найденные в недрах библиотечного компьютера, — всё это Феликсу по силам было придумать и разыграть, лишь бы потешить сердце. Склеить куски, подержать в руках. Помечтать. Внезапно его осенило: — Может, и Джисон не покончил с собой? Чанбин выронил окурок. Тот упал тихо, но Феликс всё равно оказался оглушён. Это бесило — как голос отчима, отвлекающий от водной воронки, или призрачный наблюдатель, внезапно сбивающий с пути, или что угодно, кроме выдуманного надуманного передуманного Хван Хёнджина. — Однажды Джисон при мне утопился, — рассуждал Феликс, кусая губы и ботинком отбивая нестройный ритм. — Сегодня вскрыл вены. Его первый поцелуй украл волк, вот он и убивает себя от горя. Вернее, это я его убиваю. — Какой, к чёрту, волк? — Чанбин качнулся, приближаясь, и схватил за плечи. Сжал, сдавил, ужалил. Вот и всё. Теперь ему не до шуток про шапочки из фольги и человекоподобных крыс. — Что вообще несёшь?! Ты навредил Джисону? — А я на это способен? — спросил Феликс серьёзно. — Минхо так и не ответил. — Ты и с ним что-то сделал? — Я не знаю, Со. Не знаю. — Не фамильярничай. — Фамильярничать. Хорошее слово. О нём я как раз подумал. А ты его произнёс. — Мгла заполонила разум. Через пару минут из углов начнут выглядывать галлюцинации. Они будут скалиться, перешёптываться и заманивать в маленький ад, оттого хотелось вернуться домой, нырнуть в комнату, зашторить её, спрятаться под одеялом, воткнуть в уши наушники. Нарочно ослепнуть. Насилу оглохнуть. Здесь срочно был нужен Хёнджин. Необходим. Он хлопнет, щёлкнет, ударит. Остановит. Вытащит из ужаса, что короной разрастался на голове и деформировал череп. Феликс перестал дышать. Чанбин очень странно на него взглянул. Поток мыслей кипел и лился через край. — Я что-то сделал в прошлом, да? Я что-то натворил. — Ты меня пугаешь здесь и сейчас. Выглядишь похуже серийника. — Что я тогда сделал? «Ты родился. Тебе здесь не место, но ты пошёл против всех — и всем ты противен». — Ничего такого страшного ты не сделал. Все ошиблись. — Чанбин разжал хватку, стянул фартук, достал откуда-то нож. — Я схожу к Джисону. Он любит запираться, но дверь легко можно... Феликс не позволил договорить: набросился, неотрывно глядя на сверкающее лезвие. Толкнул, вцепился. Сам не ожидал. Чанбин — тем более. Он врезался в стену, оставив на гипсокартоне вмятину, и замер в растерянности. Не охотник и не добыча. Этим месивом был Феликс. За всех, как будто в отместку. Ходячий трофей, терзающий сам себя. Заодно — других. — Отпусти, — на выдохе приказал Чанбин. В углах его глаз затесались морщинки. Такие старческие на таком юном лице. Футболка под фартуком была страшно застиранной, джинсы явно испытали очистку белизной, обувь походила на двух раздавленных полосатых гусениц. Чанбин не жил, а выживал. Чанбин — человек. — Отпусти. Ты вспорол руку. Запоздало вспыхнула резь в ладони: лезвие впилось крепко, основательно, по линии жизни. Феликс был уверен, что вцепился в запястье... «Что-то случилось, а я не заметил». Он отшатнулся, накрывая глазницы ладонями и размазывая кровь. Откровенно завыл: — Боже! Я убить себя готов! Я хочу пойти в тот дом! Вот почему я пришёл! Я готов себя убить! Дверь пинали. Чанбин смотрел. Феликс скулил под нос и давил на глаза. «Чего я боюсь?» В голове кто-то визжал, стонал, задыхался и кусал мозг. А дверь продолжали пинать. — Да что с тобой происходит, Феликс? Ты никогда таким не был! — Каким? — Отбитым! Как психопат какой-то! После этих ранящих слов внутри Феликса что-то разорвалось. С треском. Он рванул с места — и, совсем не думая, бросился в окно. Всегда хотел попробовать этот прыжок. Раздался хруст, приятный хруст, как будто рядом укусили карамельный батончик. Половину тела тут же парализовало, к горлу подступила тошнота. Мозг вспыхнул. Время загудело, затикало и запрыгало, но сознание всё-таки — зачем-то — вернулось. Феликс хрипло сопел, поднимаясь на ноги. Оглядываться не было смысла, прислушиваться к крикам не хотелось. На руках теплели пятна. Под ботинками что-то раскалывалось — здесь действительно ошивались крысы. И, наверное, наркоманы. Пережимая плечо, которое грозилось открутиться, Феликс захромал к дороге и вновь очутился в белом облаке. Чёртов туман. Душит и травит до последнего. Это было невыносимо и очень грустно. Сбоку скользнул высокий силуэт, и Феликс на девяносто процентов был уверен, что это мираж. Силуэт тянулся в лес. Он убегал. «Маньяк? Если это маньяк?» Нахмурившись, Феликс бездумно направился следом. Усталость била по коленям, а мысли были монотонными, тяжёлыми. Мутными. Верно. Весь Феликс — мутное зеркало в тёмной комнате. Сейчас он с лёгкостью принимал обличие преследователя, ведь когда-то в него, как в отражение, вглядывался мужчина в горчичной кофте. — Я напугал его до чёртиков, — бормотал Феликс, пробираясь через деревья и утопая во мху. — Напугал и скинулся с окна. Даже сейчас не вижу в этом ничего странного. В этом нет ничего странного... Ему бы лечь под капельницу. В гроб. На кровать. Просто лечь. Мелькнул краешек сломанного дерева, и Феликс беспрекословно на него завалился. Упёрся щекой в кору, раздумывая, не зря ли он прыгнул. В лучшем случае — сломанное ребро. В худшем — психический дефект, если прыжок в какой-то момент покажется странным. Феликс был настолько истощён и вымотан, что совсем не удивился, когда начал улавливать потусторонние звуки и замечать перекошенные, искалеченные лица. Воображение с детства работало, как надо. Раздались непонятные голоса. Кукольные. Рой. Он жужжал, перекатываясь из уха в ухо. Где-то дышал бык. Феликс вспомнил, зачем напивался с ранних лет — не мог этого вынести. Боялся лиц с вдавленными носами, бесов, покрытых кишками и шерстью, садистов, что ломали младенцам кости, лая, непонятных слов, внезапных вспышек и бесконечного страха. Рассудок не выдерживал. Кололся, сох, трескался. Каждое ужасающее видение было концом жизни, но Хёнджин постоянно воскрешал. Доставал из трупного мешка и приводил в чувства. — Окажись рядом, — всхлипнул Феликс. — Молю. И вдалеке появилась тень. «Мы попались прямо на выходе из подвала. О̷н̷ сказал нам взяться за руки. Постоял так, посмотрел. Потом скинул с лестницы». Ощущение было схожим. Словно Феликса поймали. «Буду бить до посинения». Мир рухнул. «Отрублю руки и ноги. Живому». Вновь стало страшно. «Вырежу сердце, сварю, но не съем». Кукольный визг. Вцепившись пальцами в кору, Феликс кое-как приподнял голову. Температура, синяк от удара в висок, изломы, ссадины. Убить его в лесу будет проще простого. Феликс качнулся в сторону, и тень волшебным образом пролетела половину пути. Чуть не завалился назад — и тень склонилась над побелевшим от ужаса телом. В её руках ютился окровавленный нож, и Феликс не видел ничего, кроме красного острия. Оно тянулось к его горлу. Грезило сонной артерией. — Хватит так смотреть. — Хван Хёнджин. Хван. Хёнджин. Как будто бог подошёл. Напряжённый, ледяной бог. Настоящий. Одна его рука касалась лба Феликса, другая удерживала порезанную ладонь. — Приди в себя. Нашёл. Как? Во всём малахитовом, мокром, мягком лесу. Отыскал на краешке дерева, когда-то поваленного ветром. Может, появился? Как призрак, внезапно выскочивший из-за чёрной ёлки. Заглянул проведать и клюнуть в губы, чтобы вновь уйти. Или забрать? Феликс не будет против. Когда-то он читал, что перед смертью вся жизнь проносится за один миг. Если повезёт — наверх уведёт ангел. Если нет — вниз утащит кровожадный маньяк. Феликс вполне мог лицезреть последние мгновения, лёжа со свёрнутой шеей где-нибудь в зарослях. Нет, в ромашковых. Убит, не убит, убит, не убит... Но Хёнджин никуда не исчезал. Сдавливал ладонь и сдержанно рассматривал. — Я видел у тебя в руке нож, — наконец выдохнул Феликс. Хёнджин не изменился в лице. Кажется, предпочёл промолчать, но всё-таки подсказал: — Он твой. — Нет. — Тогда чей? — Господи. — Феликс забыл, как дышать, и уставился в дрожащие от нистагма зрачки. Хёнджин в кои-то веки не отворачивался. — Неужели у меня получилось отобрать? Надеюсь, я не втыкал его в Чанбина перед побегом... Может, и Джисона я тоже?.. Подался вперёд — Хёнджин даже не вздрогнул, — перехватил ладони, повёл их к своему горлу. Попросил: — Берёшь меня за шею и крепко, долго держишь. Хорошо? — Ещё чего. — Ничего. Просто держишь, пока я наконец не сдохну. «Настолько себе не доверяю. И настолько доверяю ему». Как же чисто это прозвучало в передавленной голове. Хёнджин слабо-слабо улыбнулся. Аккуратно оттолкнул, сел на край дерева. Сказал: — Я не буду тебя душить. Просто не отдам нож. — Не надо отдавать, — судорожно закивал Феликс, усаживаясь рядом. Лес затих. Мысли прояснились. — Не исчезай больше. — Ты знаешь, почему так произошло. — Знаю. И я чуть не умер. — Под бинтами чесалось. Плечо ныло. Гортань горела. — Мне всё ещё кажется, что я разговариваю с призраком. Хёнджин чувствовал себя изнасилованным каждый раз, когда его без спроса касались, поэтому Феликс сдерживался. Стискивал зубы, царапал колени, чтобы те не тряслись. Но не лез. Хёнджин сам тронул его за шею: погладил, чуть сжав, но удавить не попытался. Пообещал ведь. Вот, вроде бы, и всё. Ледяная истерия, проткнувшая Феликса, растаяла. Миражи испуганно разбежались, покатились непрошенные, редкие слёзы. Даже солнце пробилось сквозь дремучие кроны деревьев. Однако где-то приглушённо бормотал телевизор и всё названивал стационарный телефон... Феликс коснулся ушной раковины. Поморщился; кровь. Как же ей не капать. — По-моему, у меня сотрясение. Я не помню, как оказался здесь. — Поедем в больницу? — без энтузиазма предложил Хёнджин. — Справлюсь как-нибудь. — Феликс прижал ноги к животу и принялся разглядывать землю: мох, хвойные иглы, звериные следы. Тело было практически пополам сломано. Накатила боль, царапнувшая лоб и грудную клетку. Пришлось закусить обратную сторону щеки. — Мне сегодня отчим излил душу. А потом обнял. — Фу, — незамедлительно среагировал Хёнджин так, будто Феликса лишили воли, измучили и осквернили. В этом плане он был помешанным и сумасшедшим на девяносто девять процентов. А один процент сидел рядом, бок о бок. — Продолжай. — Соглашусь, конечно. Меня чуть не вырвало, — признание было очевидным. Как отчим вообще додумался до такого? Ещё бы нацепил очки и жёлтые линзы. Он наверняка читал, как маньяк уводил детей в ванную комнату. Как унижал, раздавливал, истязал. Как играл с ними в прятки. Как бил Феликса о зеркало, обнимал со спины и надрезал над раковиной тонкие полупрозрачные вены, заставляя в алых кляксах видеть фигуры. «Представь, что изучаешь облака на небе. Здорово, правда?» — С другой стороны, мне показалось это милым. Немного. Обычно взрослые так не делают. Наши взрослые, я имею в виду. — Не знаю. Похоже на издёвку. Это как подарить собаку человеку, которого чуть не разорвала стая. — Может быть, но есть шанс, что страх уйдёт. Клин клином, всё такое. — Я бы посчитал такое насмешкой. «Тебя никто взрослый так не обнимет», — с грустью отметил Феликс. Он дотянулся до колючей ветки, принялся протыкать мох и выводить на земле зигзаги, делая рваные вдохи и выдохи. Было ощущение, что его сбила машина. Жаль, что это не так. Жаль, что не насмерть. Уловив настроение, Хёнджин придвинулся ближе и тихо заговорил: — Больше не получай сотрясения и не засыпай в лесу. Если ты и правда умрёшь, я тут же покончу с собой. — Прозвучало волнительно. — Ты буквально единственный родной мне человек. Друг, о котором я всегда мечтал. Мне нравится с тобой обсуждать что-то, нравится с тобой молчать. Когда ты рядом, мне не так больно вспоминать про тот дом и... про всё случившееся. Старался отвлечь. Уму непостижимо. Феликс не сразу понял, что затаил дыхание, попытался улыбнуться, но не сумел. Проглотил болезненный ком и крепче сжал колючую ветку, боясь расплакаться. На ощупь лес стал как лезвия и гвозди. Интересно, здесь можно заболеть столбняком? Ран-лазеек скопилось предостаточно. Наконец Хёнджин обнял, прижав к себе. Обнял так, как никто другой и никогда раньше: всей душой, со всей привязанностью. Он редко показывался таким. Редко становился игрушкой, которую оставили в темноте. Недоброй, но страждущей и стерегущей. Раз — в подвале. Два — когда четырнадцатилетнего Феликса пытались снять в документальном фильме и окончательно попортили психику. Если один из них температурил. Если подростки устраивали физическую расправу. Иногда после томительной ночи: раздетый, отрешённый, в синяках, со следами от зубов. — Не надо, — неубедительно отбивался Феликс, — у меня одежда сырая. Но Хёнджин лишь крепче сжал в руках. — Полегчало? Феликс медленно кивнул и посмотрел наверх, в серое небо, которое царапали высокие малахитовые макушки деревьев. Хорошо. Пусть плечо открутится, а вспоротая ладонь воспалится. Ему хо-ро-шо. — Спасибо тебе большое. Хёнджин что-то прогудел и сказал: — Нужно поспать. — Нельзя, — мотнул головой Феликс. Крохотная точечка-сердце неспешно билась. — Трата времени. Подумал, отлепляясь, вернулся к зигзагам. Решился: — Пойдём на кладбище. Мне нужно поискать наши могилы. — Опять? — Да, и ты обещал. Хёнджин вздохнул, но не отказался. Потом он, разумеется, будет допрашивать и пытать. Мучить, может. Спросит про Со Чанбина, продезинфицирует и перевяжет порез, отмоет нож, узнает, о чём Феликс думает. А пока он выводил из леса, придерживая за рукав куртки. Молча. Хладнокровно. Будто бог. Жизнь Феликса была предсказана обложкой старой кассеты, но состояла из маленьких необычных ритуалов. Они добавляли разнообразия: вопросы-оборотни, которые возвращались говорившему, еженедельное пускание крови, монотонные фильмы каждый четверг, дневной сон и ночной быт. А ещё было кладбище. Вернее — поиск могил. В то время, когда случилось то, что случилось, кладбище заросло лишь несколькими надгробиями. Исключительно детскими. Плохой выдался год. Этот клочок земли был специфичен, виден невооружённым глазом, слышен издалека и неуютен. От него веяло конфетами и питьевыми йогуртами, которые приносили скорбящие. Феликс, бывало, пускал там бумажные самолётики, надеясь развеселить мёртвых детей. Он подолгу задерживался у надгробий. Вызубрил все эпитафии и запомнил все лица. И не переставал искать ямы: Хван Хёнджина и собственную. Ощущение убийства терзало, давило, путало. Феликсу жизненно необходимо было убеждаться, что его могилы ещё попросту нет. Взявшись за руки, Феликс и Хёнджин осторожно ходили по кладбищу и останавливались у каждого надгробия. Да уж, действительно плохой выдался год. Один ребёнок утонул, у другого отказали лёгкие. Среди застывших лиц затесалась девочка, когда-то носившая красивые розовые босоножки. Шаг, шаг, ещё шаг. Год, полный трагедий, заканчивался последним надгробием. Своеобразный разделитель границ. Феликс сдавил ладонь Хёнджина и опустил взгляд. Расстроенно отметил: — Даже сладостей не принесли. Надо было набрать ягод в лесу. — Брось. — Тебе бы было обидно? — Нет. Успокойся. — Хёнджин вежливо склонил голову, не глядя на мальчика, навечно замершего на камне. — Никто не в обиде. Феликс был спокоен. Расслаблен. Чёрная кофта, чёрные подвязанные волосы, чёрные от долгих укусов губы. Тень. Прекрасная тень — она рядом. Может, на земле, может, в могиле. Главное, что Феликс её видел, трогал и целовал.

«Крепких снов на небесах, дитя.

Мы увидимся снова».

***

Жил-был маленький друг: буйвол-король,

— Хочу вам вот что сказать: я настоящий псих. Не тот, которого вы себе представляете, а нечто хуже. Про меня не печатают в газетах и не говорят по телевизору. Меня никогда не посадят. Не потому, что не найдут, — они ведь даже не ищут. Не знают, не чуют. Я как мясо на витрине, тщательно замотанное в пищевую плёнку. Безобидный кусок, что лежит на виду, и никто не замечает, как много под ним крови. А её много. Гарантированно. Зато я вижу всех насквозь. Наблюдаю, просто переводя взгляд из стороны в сторону. Встречали когда-нибудь часы-ходики? Такие, у которых зрачки болтаются. Туда-сюда, туда-сюда. О̷н̷ говорил много и мало одновременно. Слова влетали в головы, создавая из них игольницы. Феликс, проклёванный до дыр, затаил дыхание и мог поклясться, что у него похолодели органы. Застыли. Хватит одного удара, чтобы вдребезги их разбить. — Хочу вам вот что сказать: настоящие психи — это настоящие боги. И я не про выдержки из медицинских справочников и священных текстов. Чтобы быть таким психом, как я, нужно при рождении содрать овечью шкуру и прилепить её, ещё тёплую, на кожу. Идеальная маскировка. Настолько, что я сам иногда не верю в преступления, которые совершаю. Слушаю радио и думаю: «Кто же догадался сжечь труп на пустыре?» Рассечённый лоб зудел. Феликс начинал чесаться в двух случаях: если после мороза попадал в тепло и когда получал новый шрам. — Хочу вам вот что сказать: мне всегда везёт. Я даже близко не Джавед Мугал. Извращенцы тратят баснословные деньги и ресурсы, чтобы заполучить выбор из двух-трёх детей, а вы самостоятельно пришли толпой. Красивые, гладкие. Нужно ли мне это? Нет, я не в маниакальном психозе, но когда чудо случается, нужно обратить на него внимание. Забрать то, что протягивает судьба. Раздавить в руке. О̷н̷ разглядывал. Не так, как раньше. Всё это время Феликс чувствовал себя лягушкой, которую начали препарировать, а сейчас вдруг перестал. Умер, что ли.

Сёк стрекоз, мял клыки и пачкал покой.

— Вы ведёте дневники? Ну, хоть кто-нибудь? Я — да. Удобно. Иногда вдруг представляю прелестную девочку-подростка, которая тоже ведёт дневник. Лежит на софе, болтает ногами, выводит буквы блестящей ручкой... Потом смотрюсь зеркало — а там мужчина с восковой кожей, застывшей улыбкой и кровью в надорванных углах рта. В первый раз меня самого чуть не стошнило от диссонанса. Невероятное чувство, но кто ещё его испытает, кроме меня? Поэтому я переношу весь свой рай на бумагу. Вы ещё поблагодарите. Феликс больно сглотнул. С трудом удержал себя на месте, лишний раз не привлекая внимания, и осмотрелся. Боже, сколько он отсутствовал? Всё в тумане, всё в бреду. Ощущение, что в ухо через шприц залили море. Обстановка вызывала ужас: видеокамера JVC безостановочно горела красным огнём, Джисон и Чонин, словно тряпичные, поникли и грозились рухнуть замертво, Чанбин и Бан Чан лихорадочно соображали, как быть, Сынмин и Минхо перестали дышать. Феликс и Хёнджин кровоточили. Молча. Жертвы: зеркальная и подвальная. Возьмутся за руки — навечно прилипнут, поэтому друг на друга даже мельком не смотрели. — Я не могу удержать вас всех, — задумчиво пояснил мужчина, — равно как и убить каждого мне не под силу. Вернее, разобраться с телами. Я человек не жадный, но благодарный. Если судьба вручила мне одного из вас, я приму. Вот только кого? Вправе ли я решать? Кто сделает выбор — я или вы? Феликс сжался в пружину, не шевельнувшись. Он держал в голове взгляд, которым мужчина проткнул Хёнджина: равнодушный, незаинтересованный, с тонкой стеклянной плёнкой на склерах. Это — ложь. За ним очень хорошо был спрятан фанатизм. Профессионально. Феликс судил по папе: его взгляд, мёртвый и рыбий, фокусировался на побитом сыне за секунду и практически ничем этого не выдавал. Неуловимое безумие. Феликсу пришлось его выучить и принять, проглотить, как таблетку, чтобы вовремя избегать побоев. Странно было видеть подобный взгляд со стороны. То, что Хёнджин его не чувствовал, — волшебство.

Добычу пускал на тряпьё, на копьё

— Не надо, — взмолился Бан Чан. — Почему же? — улыбнулся о̷н̷. — Мы не сделали ничего плохого. — Вы родились. Вам здесь не место, но вы пошли против всех — и всем вы противны. Феликс скривился и постарался не закрыть уши руками. Он начинал понимать происходящее с большой скоростью. Сейчас не отскочить, как от телевизора, крутящего страшный фильм, не оставить телефонную трубку висеть на проводе и щебетать плохие новости, не разбежаться, чтобы влететь макушкой в стену и потерять сознание. Каждый шаг лишь сильнее вскроет вену. — Если вы нас отпустите, — запинаясь, начал Чанбин, — мы ничего не расскажем. Клянусь. Я клянусь. — Ляжем спать и обо всём забудем, — судорожно добавил Бан Чан. Феликс сдавленно поддержал: — Мы просто хотим домой. И — господи, нет... — оборотень обернулся именно к нему. — Тебе мало? — Что?.. — Не достаёт моего внимания? Феликс не понимал сути слов, но внутри всё трещало, темнело и корчилось. Почему-то захотелось извиниться. Отчего-то не возникала мысль — убежать. Всё кончено. — Нет, — тихо запротестовал Феликс. Увидел Бан Чана, пришедшего в ужас, успел ощутить, как тело онемело вплоть до ступней, и оказался в железной хватке. Вскрикнул от боли, стал колотить волчью лапу. Его сгребли за волосы и потащили по знакомому пунктиру. — Нет! Нет! Считанные секунды. Хлопнула дверь. Неприветливо мигнула лампочка. Феликса швырнули вперёд, и он упал на раковину, до хруста в неё врезавшись. Пальцы заскользили в тёплых красных лужицах. Кажется, в собственных. Грудина смялась. Задыхаясь, Феликс возился в мокрой раковине и сдерживал всхлипы, но злые слёзы катились ручьём. — И вот мы снова здесь. — О̷н̷ одарил Феликса тёплой улыбкой и уселся на бортик ванны. — Дважды трюк не срабатывает, поэтому бить в зеркало не стану. Лишний шум не нужен. Не смотри так. Пояснить? Всё просто: если начнёшь всхлипывать, я не услышу, как твои друзья ходят по дому. Пропущу инородные скрипы и очередных гостей. Моего сообщника, к примеру. Феликс решил, что ослышался, и постарался не поверить. Голова гудела, плавилась; хотелось осесть, содрать кожу с щёк и уткнуться в колени. Повернуть время вспять. Пробежать замкнутый круг, вернуться в начало и никого не выпускать из дома. — Признаю, мне импонирует мальчик со странным взглядом. Я не сразу заметил. Это нистагм, верно? Очень привлекательно. Можно смотреть и смотреть — никогда не надоест. Плесневелая тошнота подкатила к горлу.

И охотился волчьей башкой.

— Как его зовут? Ну уж нет. Феликс сцепил зубы. Раскрошатся — и пусть. Лучше так, чем сдаться. — Не скажешь — я с тобой что-нибудь сделаю. ...зажмуриться. Закусить язык. Напрячься. Действие за действием, мысленный шаг за шагом, и Феликс растворился в воздухе. Его след почти-почти простыл. Из памяти стёрлось имя мальчика с дрожащим взглядом. Того самого, которого он отчаянно будет звать в лесу и холодно молить об убийстве. Запястье обожгло. Феликс не поднял веки и ослабил дыхание. Исчезновение — это колдовской транс. Уж лучше тьма, уж лучше не видеть, чтобы не запоминать. ...услышать, как стекает кровавая капля. Почувствовать её траекторию, ощутить её аромат. «Всё верно, — медленно осознал Феликс, — о̷н̷ надрезал мне вену. Прямо как папа. Шрамы — трафарет. Их много. Я здесь надолго». Кровь струилась по руке и стекала в раковину, а Феликс представлял себя пассажиром дирижабля, что потерпел крушение. Сейчас включится фонарик рыбы-удильщика — не открывай глаза, только не открывай глаза! — и появятся обеспокоенные друзья. Наперебой зазвучат вопли, заклинания, просьбы быть осторожнее и ни-ког-да не падать. Феликс отмахнётся: мол, царапина, кость не торчит — и ладно! ...представить, как о̷н̷ упирает кулак в скулу и разглядывает лицо, на котором спеклась кровь. Полностью отгородиться. Перестать существовать. — Ты тоже симпатичный, хоть и выглядишь немного смазливо. Явно не моргаешь, когда моешься в душе: боишься, что рядом кто-то пройдёт. Кто-то остановится за спиной, а ты не заметишь. Дирижабль, как белый кит, нырял в облака. Руку жгло всё сильнее. Интересно, чем? Опасной бритвой или острым кусочком плитки? «Не думай об этом, — одёрнул себя Феликс. — Ты на судне. Не на суде». Дальнейшее он помнил плохо. Точно был стук в зеркало — сведённый с ума мозг заставил Феликса податься вперёд и налететь на осколки. Запястье стало мокрым и тяжёлым, по шее прилетел кулак, колени надломились, щека опухла, тело рухнуло в угол ванной комнаты и сжалось в комок. Это — не он. Это огарок свечи, обломки, стёршаяся игрушка, ведь настоящий и счастливый Ли Феликс помогал дирижаблю лететь.

Плакал дракон в кофейной жестянке,

Кто-то тронул его за плечо. Аккуратно, даже нежно. Сверху раздался испуганный вздох. Феликс наконец понял, что лежит на ледяном полу. — Можешь пошевелиться? — строго спросил Хёнджин. «Нет». — О̷н̷ его ударил. О̷н̷ его избил, — причитал Джисон. — Я сейчас реально разревусь. «О чём речь? Кто? Кого?» — Эй, Ликс? — Феликс, — снова позвал Хёнджин. — Он хоть дышит? — Дышит. — Точно? — Грудь вздымается. — Не вижу, — сопел Джисон. «Не отвлекайте! Я не хочу открывать глаза! Я не могу!» В шею больно ткнули. — Не бьётся, — вдруг поразился Хёнджин. «Бьётся? Не нужно драться!» — Пульса нет? — Не чувствую. Что делать? — Я не знаю, не знаю... Краем ободранного уха Феликс слышал, как некто ходит в подвале. Некто тяжёлый, словно бык. Голодный, охрипший и жестокий. Затем он уменьшился до размера горошины и покатился по трубе, нетерпеливо поджидая, но вновь вытянулся, озверел и засопел. «Сообщник». Нужно об этом рассказать. Нужно всем рассказать, чтобы никто не наделал глупостей. — Феликс. — Хёнджин в миг заострился, склоняясь над разбитой головой. — Ты очнулся, я знаю. Чем о̷н̷ тебя так? Дирижабль лопнул, счастливая улыбка застыла, надорвав углы рта. Феликс щекой прилип к окровавленному полу. Из носа вырывался птичий свист. — ...кулаками. Джисон нелепо выругался. Хёнджин нахмурился. Спросил: — А резал чем? Бестактно, но иначе никак: время нещадно выкручивало наизнанку. «Представь, что изучаешь облака на небе. Здорово, правда? Жаль, ты трус. Пропускаешь всю красоту. Просто. Подними. Веки». — ...раковина. Хёнджин тут же поднялся и осторожно вынул бритву из красной мыльной воды. Открыл её, вгляделся в лезвие. — Это что? — прищурился Джисон. — Шанс. — На побег? — Возможно, — не слишком уверенно кивнул Хёнджин. Захлопнул бритву, чего-то испугавшись, резко посмотрел в дверной проём. Выдохнул. — Надо найти полотенце и обмотать руку. — Понял. — Не поскользнись. Урывки и скачки́, зигзаги и спирали, а ещё — сверхъестественный холод. Феликс знал, что сам не сможет распахнуть веки. Ему и не надо было. Он ютился сверху, где-то на боку горячей лампочки, в когтях паралича, и смотрел, как две точки ходят вокруг запятой, что скорчилась на льдистом алом полу. Клочок души над собственным телом. Счастливый клочок. Заплаканный.

Плащ гордо взлетал, кололися пятки.

— У меня есть идея, — начал Хёнджин, пока Джисон, едва не крича, перематывал исцарапанное запястье. — Сразу говорю: не хочу, чтобы другие знали. Обещайте, что не скажете остальным, если я с вами поделюсь. «Обещайте. Если. Я. Хёнджин уже всё решил. Отдаст свою жизнь, заберёт чужую... Без разницы. Наверное». — Почему? — не понял Джисон — ...подставят, — закашлялся Феликс. Хёнджин кивнул и снова покосился на дверь. — Не в обиду, но Чонин одним видом покажет, что у меня в рукаве бритва. Поэтому остальным лучше не знать. Вы тоже всё отрицайте. В общем... — он торопливо очертил локти. — Сгибы, видите? Если полоснуть прямо по ним, то получится обездвижить. Я в фильме видел, должно сработать. Джисон ужаснулся: — Ты не боишься? — Боюсь, разумеется. Разумеется. Казалось, Хёнджин выдумывает мудрёные слова, чтобы казаться старше. Он звучал серьёзно, даже рассудительно, оттого напоминал сумасшедшего. Что значит — должно сработать? Сработать может воображение, которое победит вымышленного убийцу, приукрасит силу, по тысяче раз проиграет эпизод, пока он не станет безупречным. Реальность же махом переломит хребет. Феликс был слишком уставшим и избитым, чтобы перечить. Он позволил себя поднять и, не раздумывая, упал в руки Хёнджина. Услышал вдруг тихое и душераздирающее: — О̷н̷ сказал, что заберёт меня. Ощущение — полоснули ножом по горлу. Феликс сжался в пружину, крепко стискивая Хёнджина, и отчаянно прошептал: — Я тебя ни за что не оставлю.

Дыхание сбито. За мелочь — убит.

— Клянёшься? — ...Да. Никогда не оставлю. Онемевшее тело просилось вниз, к земле и перемешанным костям, но сознание решило побороться за жизнь. Зажимая кисть руки, Феликс сделал неровный шаг вперёд. Уловил тень. Вспомнил, обомлел и выдавил: — Здесь ходит кто-то ещё. «Сообщник». — Уверен? — кратко спросил Хёнджин. — Да. Феликс прикусил язык, но было уже поздно: Джисон тонко взвыл. Он — прекрасный четвёртый король, балагур и кладезь идей, однако стоило ему испугаться, как все секреты скатывались с языка, будто с ковровой дорожки. Мыльная бритва внушала ему ужас пополам с благоговением, а невидимый сообщник — панику. И, вероятно, смерть. — Идём, — подталкивал Хёнджин. — Мне очень тяжело, — прохрипел Феликс. — Верю. Не смотри в зеркало. Феликс послушался. Он наступал на лаву и дышал калёным воздухом, ловя Хёнджина за одежду, чтобы не упасть. Жалкий. Никчёмный. Трус. Ребёнок. Успел забыть, каково это — получать по рёбрам. Успел забыть, как это — сломаться. — Вы долго, — разнёсся чуть раздражённый волчий лай. — Неужели растолкать не могли? — ...Простите. Феликс сглотнул ком и исподлобья глянул на видеокамеру. Затем выдохнул, несмело переводя взгляд на Бан Чана. Он знал, что его ждёт. Два стеклянных глаза, в которых клубился леденящий душу ужас, точно туман в гадальных шарах. Околдовывающий, прокалывающий насквозь. Теперь Феликсу поистине стало боязно. Надо было смотреть. Надо было смотреть в зеркало. Скрипнул пол на втором этаже. Феликс вздрогнул и отчаянно вперился в потолок. Мужчина медленно проследил за его взглядом. Заинтересовался: — Призрака увидел? «Не думай об этом, — одёрнул себя Феликс. — Теперь ты на суде. Не на судне». Но в голове приглушённо бормотал телевизор и всё названивал стационарный телефон...

Через миг вновь и снова в порядке.

— Вернёмся к разговору, — о̷н̷ вдумчиво поправил очки. — Какие сейчас в моде считалочки? Бред, какой же бред. Цирк и фарс. Цепь уже была накинута на шею Хёнджина, и Феликс не понимал, зачем о̷н̷ продолжает игру. Выбирать жертву детской считалочкой?.. — Либо вы можете удивить меня. Например, загадать загадку. — Мужчина скрестил руки на груди, снисходительно улыбаясь. — Всё просто: я не отгадал за минуту — вы справились. Помните ведь, что брат привил мне любовь к играм? К особым играм. Играм на смерть. Обычно я убиваю, когда на вопрос про ковчег и Моисея отвечают неправильно, однако у вас было преимущество. О̷н̷ буднично сделал последний, самый глубокий надрез: — Сейчас каждый будет сам за себя. Кто первый? Феликс устало опустил веки. Что ж. У Чонина, возможно, получится, а Джисон не справится. Джисон знал про бритву, про обещание, про сообщника — и знал, что он точно не справится. Кладезь идей был замурован, и вряд ли кому-либо позволят раздавать подсказки.

Сражения льются сквозь уши, из глаз:

Джисон, как назло, бегло ошпарил Хёнджина взглядом. Шелохнулся, терзаясь сомнениями, плотно сжал губы. И пока он не успел натворить дел, Феликс выпалил: — Как разбить дом, не прикасаясь к нему? Волчья башка, стылая и сырая, обернулась на голос. — Это загадка? — Да, — ровно ответил Феликс. «Это игра». А колени продолжали дрожать. Стрелка на часах пошла по кругу. Кухня начала крениться, взрываться яркими цветами и шуметь, как сдувающийся дирижабль. Феликс понимал, что сам всё выдумывает, но ему стало легче. Он пририсовал Бан Чану усы и монокль, Хёнджина наградил эльфийскими ушами и мечом, потолок раскрасил синим и закинул в эту синь звёзды. — Одним ударом? — уточнил о̷н̷. — Да. Секунды отщёлкивали годы жизни. Тиканье было до того страшным, что Феликс стремительно сходил с ума и молил: «Только не догадайтесь, только не догадайтесь!» Мужчина размышлял с неподдельным интересом, но молча. Феликс впился ногтями в ладони. Одна минута — это несколько спасённых детей. Пусть самого Феликса сейчас задушат, он будет рад, что смог выиграть время другим.

Повержен мятеж, задушен фантазм!

— Поймать в зеркало и разбить. Феликса резко подкосило. Благородное жертвоприношение прошмыгнуло остриём у горла, пропороло гортань и выскользнуло наружу. Мужчина угадал. Буквально сбил всю спесь. «Это что же, я проиграл?» Жёлтый волчий взгляд упёрся в кухонные часы. — Надо же, не успел. Стрелка шла по третьему кругу. — Впредь буду внимательнее. Кто следующий? Феликс наконец ощутил, насколько холодные у него руки. Вся кровь хлынула в сердце, полностью его утопив. Присесть бы. Прилечь... ...Раздался щелчок. Феликс очнулся, как после избиения, покосился на Хёнджина, но тот стоял поодаль. Боже, сколько он отсутствовал? Всё в тумане, всё в бреду. Феликс заметил, что из угла ему машет тень. Тень приняла образ чертёнка и исчезла. — Ты пропустил победу Чанбина, — шепнул Бан Чан. Замялся, добавил: — И мой проигрыш.

Но скажет вдруг друг: «Простите, друзья,

— Прости. Бан Чан изумился, но затих, когда Минхо едва-едва слышно прошуршал: — Что не сможет поместиться даже в самую большую сковороду? — Крышка, — незамедлительно ответил мужчина и недовольно скривился: — Хорошо, что вы по одиночке говорите. Ты бы всех потащил на дно. Минхо униженно отвернулся. Захотелось его обнять и утешить. Пришла участь Сынмина, самопровозглашённого короля-самозванца. Его мама была тяжело больна, поэтому он часто сидел возле её кровати, и вместе они выдумывали игры, слова, чудесные страны, головоломки и задачи с подвохом. Сынмин мог любого уложить на лопатки одним каверзным вопросом. Но почему-то не спешил. Мужчина уловил его напряжение и тут же нацелился: — Твоя очередь, мальчик. «Ну же. Ты знаешь всё на свете». Но Феликс остолбенел, когда Сынмин, обмякший и какой-то ватный, замотал головой. — В чём дело? — нахмурился мужчина. — Сковорода побольше. Вот ответ на загадку. Повисла чудовищная тишина. Сынмин буквально положил руку в звериную пасть и начал тормошить клыки. Он перечил. Сомневался. Противился. Естественнее и легче было пропихнуть кулак в мясорубку. Феликс вспомнил про Стивена Стейнера и последующий удар в зеркало, расколовший лоб; ощутил надрезы на венах и полотенце, которое мокрой змеёй обвивало запястье. Разозлить монстра — раз плюнуть, раз не повиноваться. — Имеешь в виду, что у загадок много решений? Сынмин безжизненно кивнул и сразу же возразил: — Не много. Но не одно.

Нашёлся и в мой гроб крошечный лаз».

— Ты смерти хочешь? — спросил о̷н̷ и выпрямился, готовый броситься вперёд. По Сынмину наконец стало видно, что ему до боли страшно. — Ты хочешь, чтобы я от тебя места мокрого не оставил? — Нет... — Заткнись. В жизни много условностей. Мне нужно было дневник посвятить деталям? Конечно, целый дневник. — Шаг, шаг, ещё шаг. — Вы выиграете, если я угадаю ваш ответ? Если не будете повторяться? А что, это ведь тоже условие. А то могли по кругу одну загадку пустить, и дело с концом. Это ты хотел услышать, ублюдок? Сынмин сжался, когда мужчина оказался прямо перед ним. Всё произошло настолько стремительно, что неожиданно громкий всхлип Джисона перетянул окровавленное одеяло на себя. О̷н̷ обернулся и тупо уставился в сторону плача, гипнотизируя. Джисон всхлипнул вновь. Дрожащей ладонью указал на Хёнджина: — У него бритва. И окончательно разрыдался. Хёнджин совершенно не поменялся в лице, будто не понял, что произошло, однако на его щеках выступил едва-едва заметный румянец. Всё это было слишком странно. Феликс аккуратно повернул голову и наткнулся на жёлтые, дикие круги за очками. Два диска. Две луны. Прокалывающие лучи. Раздалось монотонное и очень вязкое: — Ты видел, как он брал бритву? — Нет, — мигом соврал Феликс. — Громче. — Нет, я не видел. — Тогда, будь добр, подойди к нему и проверь. За что? Просто — за что? Почему Феликса размазали по зеркалу, почему рассекли его вены, почему отдали приказ именно ему? Он был разочарован и практически обезглавлен. — Проверь. Шаг, шаг, ещё шаг. Феликс замер перед отрешённым Хёнджином. — Найдёшь бритву — обоим перережу глотки. Не пожалею. Хёнджин чуть склонил голову, прося прощения. Он был красив. «...детская влюблённость является сильной, но шаткой реакцией на объект восхищения». Теперь Феликс точно знал, насколько туго, болезненно к нему привязался. Он невесомо пощупал карманы и услышал резкое: — Продолжишь в том же духе, и я сам буду его трогать. Хочешь? В носу засвербело — ещё мгновение, и хлынет кровь. Хёнджин произнёс одними белыми губами: «Успокойся». Феликс кивнул, прощаясь с жизнью, обхватил вытянутые руки, коснулся запястий. Удивился, влез под рукава. Ледяная кожа, шершавые рубцы, крошечные родинки, и всё. Выдохнув, Феликс развернулся к мужчине и открыл было рот... Сынмин скользнул в бок, на лету раскрывая бритву. Лезвие блеснуло сверхновой. Оно словно рассмеялось, звонко лязгнув, и воткнулось в горчичный свитер. Застряло в локте, прыгнуло дальше. Снова въелось, снова вынырнуло из плоти. Сынмин просто-напросто колотил маньяка под ошалелые взгляды жертв. — Ах ты мелкий... Мужчина влепил Сынмину затрещину и схватился за проколотый бок. Бритва впилась в ковёр, щедро его оросив. Джисон прекратил всхлипывать, Чонин зажал рот ладонями. Время застыло. О̷н̷ сделал рваный вдох — и все бросились врассыпную. Бан Чан случайно перевернул коробку, полную дисков, журналов, видеокассет и странных названий. Испуганно и глухо замяукал котёнок. Одни понеслись ко входу, другие бросились к чердачному окну. Вместе с детьми бежали их тени. Чужие тени — тоже. Радостные, алчущие. «Сообщник». Феликса ударило по затылку, и он отчаянно завопил: — Стойте! Стойте! Скрипы, шорохи, вой. Мужчина тяжело дышал, кухонные часы безрадостно тикали, а Феликс кричал: — Прячьтесь! О̷н̷ не один! Пожалуйста, не бегите! Возможно, подействовало. Возможно, нет. Феликс не успел лицезреть последствия: Хёнджин сгрёб его за загривок и, ковыляя в жуткой суматохе, потащил в подвал. Закинул, сам едва не скатился по лестнице. Нашёл ХИС, тускло светящийся красным. Упал на ступень и зарылся пальцами в волосы. Следом влетел чумной Бан Чан и закрыл дверь. Попятился, неотрывно следя за круглой заляпанной ручкой. Казалось, они трое попали в бункер в разгар апокалипсиса. Люминесцентная палочка жгла колени и лица, создавая из них малиновую кашу. Наверху грохотала мебель; видимо, кто-то баррикадировался, двигая комод. Феликс склонился над что-то бормочущим Хёнджином. — Что ты делаешь? Ответ не последовал. Внутри ощутимо кольнуло. — Хёнджин? — Я успокаиваюсь. — Как? — Повторяю стишок, который придумала мама. Кольнуло сильнее, настолько беззащитно это прозвучало. Госпожа Хван специально выдумала зуболомающее стихотворение для павших королей, которые обязательно воскреснут и вернутся на игровое поле. Развлечение, не более. — Он ведь сложный, — вспомнил Феликс, садясь рядом. — И окончен мой бой... — Так пал ниц... — продолжил Хёнджин, насилу пришёл в себя и вперился в силуэт на ступенях: — Ты же наверх побежал. — Почему вы... именно сюда? — рвано спросил Бан Чан. Темнота отсекла его туловище, оставив только ноги в блеске химического света. — Отсюда не выбраться. Только через эту дверь. Хёнджин! Отвечай! — Не знаю, — сухо произнёс Хёнджин. — Я испугался. — И Феликса сюда притащил! — Вы все его бросили. — Никто никого не бросал! — дьявольским шёпотом выцеживал Бан Чан. — Я не ожидал, что Сынмин кинется с бритвой. Растерялся. Откуда он её вообще взял? — Все побежали — и ты побежал. — Заткнись. — Извини. — Нам теперь крышка, — плюнул Бан Чан, оглядывая тьму подвала. Беспрекословный титул лидера был надломлен. — Если о̷н̷ увидел, как мы сюда побежали... — Нас можно запереть, — перебил Хёнджин. — Других — нет. Кого будут догонять? — Очередная загадка. Феликс слился с красным свечением, превратился в пыль. Он — это ошмёток, который можно таскать туда-сюда. Он видел, как на голове Хёнджина вырастают гнутые ро́жки, а на спине Бан Чана покачивается бесформенный кровожадный дух. Действительно видел. Убедил себя в этом, а теперь пожинал плоды. — Ты уверен насчёт второго маньяка? — раздалось далёкое и глухое. Живое. — Ну? У Феликса затряслись губы. Он опустил ресницы и сдержанно, чтобы не расплакаться, сказал: — Нет. Бан Чан убито вздохнул, тем самым разорвав на части.

«Смотри, я устал. И окончен мой бой,

Дорога луны отведёт в звёздный рой.

Прощайте. Простите. Люблю. До небес!»

Хёнджин вдруг аккуратно обхватил перерезанное запястье — Феликс перестал дышать — и ободряюще надавил на конец вены. Склонился к уху и закончил воскрешающее стихотворение: — Так пал ниц наш маленький буйвол-король.