«Последние пару лет думаю о самоубийстве.
Это желание родилось не из чего-то плохого.
Напротив, я очень люблю жизнь, но как будто живу её не по-человечески.
Обычно отшучиваюсь, отнекиваюсь и балуюсь.
Лет в двенадцать хотел скоропостижно
скончаться от болезни или дробовика,
чтобы от меня ничего не осталось.
Чтобы след простыл.
Сейчас — не знаю
Следы.
Наследие».
ГЛАВА ПЯТАЯ
«Моя рука схватит твою...»
Привидения спрятались во мгле.
Феликс чувствовал каждого неупокоенного призрака. Всех собак, заплутавших в тумане, всех взрослых, всех детей. Они чуяли в ответ. Как одержимые. Как маньяки. Прислушивались, приближались, заглядывали в лицо. Замирали на месте и медленно махали. Феликс не боялся. В ухо был воткнут наушник, гремящий двумя песнями: Protège-moi сменяло Why Does My Heart Feel So Bad, и так по кругу. Очень хотелось спать.
Нельзя.
Феликс вздрогнул — собака он, что ли, почему вдруг нельзя? — и занёс ладонь, чтобы влепить пощёчину, но не успел. Его остановили руки. Чудесные, холодные, в железных кольцах руки. Длинные. Бросающиеся в глаза. Они немного напоминали ладони с заставки кинофильма про инопланетян, только были белее. Гораздо. Бан Чан всё равно однажды случайно, в шутку, назвал их лягушачьими, и Хëнджин неделю с ним потом не разговаривал.
— Заканчивай уже, — вздохнул Хёнджин.
«Опять я думаю не о
том», — виновато спохватился Феликс, шаркая по асфальту. Вновь вздрогнул, когда его схватили, и позволил себя притянуть. Затаил дыхание. Совсем как игрушка. Кукла на верёвочках. Поцелуй получился острым и раскроил губы, точно ножницы — по-другому Хёнджин просто не хотел. Умел, но предпочитал лёгкую извращённость. Он отстранился, только когда из губ чуть не брызнула кровь, посмотрел сверху вниз и взял за руку. Повёл за собой. Но, к сожалению, не в лес.
— С другой стороны, — вслух продолжил Феликс, пытаясь разглядеть вдалеке, за клочками тумана, синюю черепицу, — о чём ещё можно думать, как не о нём?
Хёнджин не переспросил бы, даже если бы не понял смысл сказанного. Но он, разумеется, понял. Немедленно стал сухим и отрешённым. Тихим. Уму непостижимо — сколько же в нём мрака; яда, разбавленного водой, гроздей из опухолей; начитанности и насмотренности; ошибок, стежков и непролитой крови. И за холодным дрожащим взглядом мелькал такой же ледяной расчёт. Феликс его боготворил, этот расчёт. Очень. Как нечто сверхъестественное, закулисное, ломающее все грани видимого и запредельного — словно крестик, прожигающий грудь.
— Как думаешь, — начал Феликс, без интереса разглядывая серую мглу перед собой, — мы всё-таки спасёмся или превратимся в дикарей?
Вопрос-оборотень. Вопрос-оборотень. Вопрос-оборотень.
— О чём ты?
...Почему Хёнджин не захотел его слышать?
— Я чувствую, что вот-вот окончательно потеряюсь. Может, мы и впрямь умерли давно? Ты и я, Хёнджин. Ты и я. Поэтому дух охоты не исчезает. О̷н̷ постоянно ходит за нами, а мы не можем убежать от его неспешного шага, хоть и несёмся сломя голову.
Хёнджин не среагировал. Это было больно и травмирующе, но причина молчания наверняка существовала. Должна была.
Обязана.
— Ты не впечатлён? Я долго раздумывал над фразой про шаг и голову. Старался.
Вновь молчание.
— Мне вдруг стало интересно, — медленно начал Феликс, всеми силами сдерживая истерику, — я тебя пугаю? Хоть иногда?
Из мглы вынырнула машина и юркнула дальше. Где-то мяукала кошка, лаяла собака, приглушённо бормотал телевизор и всё названивал стационарный телефон. Где-то тоже было где-то. Феликс в упор смотрел на Хёнджина. Тот остановился, обернулся, не отпуская руку, глянул сверху вниз. Вздохнул. Сказал:
— Мне страшно, когда тебе плохо. Когда ты видишь чертей и гоняешься за привидениями. Боишься скрипов и шорохов, а потом бросаешься в окно или даёшь отчиму себя обнять. Как будто всегда находишься внутри сонного паралича. Ещё чуть-чуть, и отправишься в сумасшедший дом.
Феликс тяжело сглотнул. Честно — не был готов. Выслушивать, мрачнеть. Оседать, склоняясь к жаждущей земле, и сжиматься, прячась в голодном тумане. Его порезали и скрутили, не прикасаясь, а он даже не подумал дать отпор, защититься. Только уронил ненужное и виноватое:
— Всё в порядке.
Один поцелуй, и акценты смещаются. Такое порой случалось. Хёнджин прижался настолько крепко, что зубы затрещали в дёснах, как старые, подгнившие зубья расчёски. Целуясь, Феликс не терял сознания. Напротив — думал о стольких вещах, что мозг ломался. Значение каждого слова, мелькающего в голове, было рваным, но бескрайним и вольным. Простор достигал немыслимого. Тех же зубьев расчёски, например.
Что Хёнджину давалось удивительно легко, так это контроль. Он разомкнул объятья, оторвался от губ и ничего не почувствовал.
Красив. Чертовски. Сначала до омерзения, затем до тошноты. Феликс увернулся от его поглаживаний и вздохнул:
— Думаешь, она разрешит воспользоваться аптечкой?
— Мы не будем спрашивать, — просто отозвался Хёнджин. — Возьмём, и всё.
— Невежливо как-то.
— В больницу ты не хочешь, до меня идти долго, а на твоё лицо больно смотреть.
— Но ты смотришь.
— Смотрю.
Феликс не улыбнулся. Поднялся ветер — холод прошил всё тело и пронёсся по губам, опустив углы вниз. Сердце странно заколотилось. Надрезанная вена, опухший висок, разбитые плечи... Может, внутри что-то серьёзно повредилось. Может, нерв защемило. По-хорошему — в больницу, но как всегда — по туману, голодному и тихому.
— Я тебе надоел?
Хёнджин ответил не сразу. Неторопливо спросил:
— С чего ты взял?
— Скажи без уловок и насмешек.
— Ладно: ты не надоел. Наоборот, мне вечно тебя не хватает.
Феликс закатил глаза, лениво цокнув:
— Ну вот. Теперь я ещё больше уверен в том, что мёртв. Спасибо, Хёнджин.
— Плохо, конечно, но всегда пожалуйста. Сам виноват.
Из глубин мглы внезапно раздался свист вперемешку со смехом. Феликс мгновенно напрягся. Люди поблизости. Самые худшие: подростки. Они шли, позвякивая бутылками, пирсингом и лающими звуками, теряли кожу и лица, разили гнилью, туалетной водой и дешёвой пищей. Уроды. Ублюдки. Сволочи. Феликс жевал оскорбления, представляя, как усыпляет этих жестоких зверей. Мир становится чище, ведь теперь у него ничего не болит.
— Если хочешь, можем сойти с дороги, — всё-таки предложил Хёнджин.
— Нет. Я их не боюсь.
— Я боюсь. — Резко, строго. — За них. Ты и зубами насмерть загрызёшь, если придётся. Сколько раз представлял, как убиваешь их?
— Сотни. — Увы, истина. Ручками, заточенными карандашами и занавесками вокруг полусвёрнутых шей. Сбросить в обрыв, оставить на багровом льду, по которому бегут трещины, толкнуть под колёса. Феликс стянул наушник, сказал: — И сотни раз обдумывал — за что, поэтому никогда не сомневался.
— Убедил. Не будем сходить с дороги.
— Славно, — попытался улыбнуться Феликс.
Он ощущал, что мёртв. Тело не слушалось, приходилось семенить за Хёнджином и держать руку на весу, чтобы её не стряхнули, как липкое рисовое зерно. Лающие звуки вихрились в ушах и намеревались вскоре приблизиться, показаться. Три девочки, два мальчика. Уроды, ублюдки и сволочи. Из тех, что смеются над изнасилованными, тычут когтями в потерпевших, которых покусали собаки, не жалеют потерявшихся в лесу. Из тех, что лениво покачиваются на стульях за задними партами и клеят жвачки куда захотят.
Они что-то обсуждали. Надрывно, громко, наперебой. Феликс кипел. Приказывал им задохнуться в тумане. Интересно, сколько ненависти может вызывать чужая радость, и удивительно, как долго можно прикрывать мучительный ужас — ненавистью.
На миг голоса затихли. Феликс запнулся, сжал зубы, опустил взгляд. Шаг, и он увидел джинсовую мини-юбку и лаковые сапоги, что наконец перестали скрипеть.
Девочка-подросток замерла прямо перед ним. В лёгком замешательстве округлила глаза, отщёлкнула в сторону окурок, хлопнула блестящими губами.
— Ой. Чуть не врезалась. — Скривилась и фыркнула: —
Фу. Чуть не врезалась.
Репутация была зверьком на поводке. У кого-то резвится, не чувствуя цепь, у кого-то сдержанно сидит и не рыпается, а у кого-то валяется давно придушенной — к жизни не вернуть. Феликс безоговорочно принимал третий вариант. Так легче. И смертью угрожать можно.
— О, местные звёзды, — присвистнул один парень, долговязый и подвыпивший. — Какую порнушку купить, чтоб увидеть там ваши морды?
На глаза Феликса натянулась окровавленная плёнка, а во рту заклубилась пена. Чуть-чуть, и польётся на сырой асфальт. Зверь бесился в желудке. Уму непостижимо, как Минхо выдерживал бесконечные нападки, травлю и, как он сам признавался, «сплетни, булавки в ботинках и смех за спиной». Тут либо режешь, либо режешься. Иначе никак.
— Уйдите с дороги, — сухо попросил Хёнджин.
Две другие девочки неотрывно его гипнотизировали. Он им нравился. Естественно, нравился, как и остальным проблемным старшеклассницам. Хёнджин не так явно походил на труп, как школьные парни, привыкшие колоться в подворотнях, был высоким и внешне напоминал безразличного, оттого желанного демона. Тёмный, ледяной, с алмазом вместо кадыка и свежестью на щеках. Его безоговорочно хотели.
Хёнджин так и не отпустил запястье Феликса.
Неторопливо переплёл пальцы, сжал ладонь.
Повторил:
— Уйдите все с дороги.
— Ага, щас, — загоготал долговязый парень, — вас редко встретишь, а прибить ваши мордашки давно охота. Чудо случается. Сами пришли.
«Хочу вам вот что сказать: мне всегда везёт. Я даже близко не Джавед Мугал. Извращенцы тратят баснословные деньги и ресурсы, чтобы заполучить выбор из двух-трёх детей, а вы самостоятельно пришли толпой. Красивые, гладкие. Нужно ли мне это? Нет, я не в маниакальном психозе, но когда чудо случается, нужно обратить на него внимание. Забрать то, что протягивает судьба. Раздавить в руке».
Слово в слово. Феликс помнил мимику, интонацию, даже запах. Ему моментально стало плохо, но он не позволил себе согнуться.
— Ну чё, с кого начнём? Что там у вас с половым влечением, придурки?
— Ты ненормальный? — спросил Хёнджин.
— Я-то? Не меня лапал взрослый мужик в детстве. С мозгами порядок.
— Тебя как минимум в роддоме трогали.
— Нежные женщины.
— И что с того? След есть след.
— Нарываешься?
— Да.
— Ты с катушек съехал, Хван.
Девочка в лаковых сапогах, стоящая напротив Феликса, неестественно жалостливо подтвердила:
— Бедный, совсем из ума выжил, раз продолжаешь спорить.
— Язык укоротить? — вякнули из тумана. — Или засунуть куда поглубже?
Они глумились и упивались, но когда Хёнджин полез в карман, то девочки вздрогнули, а мальчики напряглись. Уяснили: перережет. На секунду испугались. Конечно, испугались, ведь за ними по страшному дому не бегал волк — истинный страх они не изведали. Пока что.
— Руки на виду держи, — вкрадчиво приказали неподалёку.
Феликсу стало любопытно, что же Хёнджин выкинет, поэтому он скрестил руки, в любопытстве склонил голову набок и принялся наблюдать. Блефовал Хёнджин умело. Ему не доверяли и верили одновременно — такому навыку грех не завидовать. Он мог обмануть даже бога, но пятеро на двоих то же самое, что один против маленьких восьмерых. Без жертв не обойтись, а у Хёнджина не было ни лезвия, ни перцового баллончика. Наверное, ринется с кулаками. Но это не имело смысла и напрасно тянуло время, поэтому Феликс дёрнулся, оттолкнул девочку, с удовольствием проследил, как она падает на сырой асфальт.
Кивнул сам себе и вынул из кармана окровавленный нож.
Подкинул его, схватил за рукоять. Подошёл к девочке и приставил лезвие к горлу. Самому стало боязно. Не так нажмёт — и будет готова бусина для кровавого ожерелья.
Лезвие почти нежно ластилось к шее. Феликс сверлил взглядом лицо, налившееся ужасом и презрением, и, не отнимая нож от бьющейся артерии, спросил у остальных:
— Как думаете, убью или нет? Я способен? Скажу. Я — способен. Спишу поведение на галлюцинации, и ничего мне не будет, кроме тонны лечебных препаратов. Что уж поделать, потерплю.
Долговязый подросток дёрнулся, делая шаг вперёд и еле двигая языком:
— Уйди от неё, псих!
Остриё тут же начало входить в шею. Девочка замычала. Феликс ровно проговорил:
— Съехавший с катушек Хван просил вас уйти. Вы остались.
Ещё один неуверенный шаг — и бусина была готова. После этого любое движение прекратилось.
— Пусти, — со злостью взмолилась девочка, лежащая на асфальте.
— Кровь? Неужели её просишь пустить?
— Нет. Меня пусти, урод.
— Конечно, без проблем. Оставить шрам на память?
— Не надо.
Разочарованно цокнув, Феликс поднялся и сделал шаг назад, к Хёнджину. Замер, как изваяние из разбитого мрамора. Мгла мягко опутала кровавую бусину, готовую сорваться с ножа. Пальцы крепко держали рукоятку.
— Хоть один попытается на нас кинуться — и я врежу этим ножом по чьему-нибудь черепу, да так, что все мозги наружу вывалятся. Я же псих, вы верно сказали. — Феликс медленно помахал лезвием. — Чего встали? Могила, тонна препаратов, никакого наказания. Запомнили?
От уродок, гипнотизирующих безучастного Хёнджина, и следа не осталось. Ублюдки бросили под ноги слюнявые окурки и пошли по их пятам, а девочка-подросток в лаковых сапогах напоследок подхватила камень и не прицеливаясь попала им ровно в бровь Феликса. Тяжело сглотнула. Затем побежала. Резь в брови вспыхнула неожиданно остро: красная нить бросилась к веку и ресницам. Феликс был ослеплён. Он в ярости замахнулся ножом и понял, что действительно может попасть — вогнать остриё между лопаток, догнать, повалить на дорогу, выкрутить нож и начать колотить, как когда-то Сынмин...
Он опустил руку. Та повисла, точно на верёвке. С ножа закапало на асфальт.
Изучая алый пунктир, Феликс безнадёжно спросил:
— А теперь я пугаю тебя?
Услышал: нет. Настала тишина. Больше не мяукала кошка, не лаяла собака, не бормотал телевизор и не названивал стационарный телефон.
Хёнджин какое-то время вглядывался в туман. Феликс хмыкнул:
— Надеюсь, это были привидения. Они сегодня шумят и отовсюду выглядывают.
Хёнджин помотал головой:
— Они живые и потом нас найдут.
— Нас ищет маньяк, — напомнил Феликс. — Что нам эти твари? Я их ненавижу и готов по стёклам размазать, но это минутное мясо. На один зуб.
Хёнджин не стал разуверять, хоть и видел Феликса насквозь. Даже неприятно. Колко. Но будь подобное заявление чистой правдой, Феликс бы не сбежал на домашнее обучение, а продолжил устраивать расправу плечом к плечу с Минхо, пока их бы не пристрелили уставшие учителя. Нет, нет, он выбрал изоляцию. Выскочил из костей, забрался в тень. Не видно, не слышно.
Однако несмотря на внешнюю безмятежность, даже блаженность, Феликс был озлоблен на школьных нелюдей. Он не просил сочувствия, не просил жалости, даже помощи и защиты не требовал. Единственное, что холодело на его губах: покой. Один только покой, и всё.
— Когда ты успел взять нож? — поинтересовался Хёнджин. — Я же забрал его.
— Не знаю. Он просто оказался в кармане.
— Странно. Но забирать не буду. — Хёнджин затёр ботинком кровь на дороге и задумался. — Итак: плечи, запястье, висок, теперь ещё и бровь. Надеюсь, в доме всё-таки найдётся аптечка. Сильно болит?
— Вообще ничего не чувствую.
— Это грустно.
— Зато удобно.
Услышал: нет.
Взявшись за руки, пошли дальше.
Где-то лежал снег. Где-то проклëвывалась трава. Где-то свистел чайник. А Ли Феликс брёл по туману — длинная серо-зелëная куртка с разными пуговицами и заедающей молнией, спокойный взгляд и светлые волосы, сцепленные аптечной резинкой. Ему было в сто раз хуже, чем пару дней назад, и хотелось либо вылечиться, либо зарыться в землю.
Когда дом психически нестабильной женщины выпрыгнул из мглы, Хёнджин остановился. Обернулся и, удерживая взглядом, монотонно, как под запись произнёс:
— Послушай, Феликс. Помнишь, я просил тебя притворяться кем-то другим? Там, у маньяка. Ты хорошо справился, а я... Я в замешательстве. С тех пор сам не свой. Будто иду по незнакомой лестнице в полной темноте, но спускаюсь исключительно в тот самый подвал. Каждая ступень меня уродует: то выкалывает глаз, то отрезает руку, то ломает позвонок. Не знаю, смогу ли я добраться до последней ступени. Существует ли она? И что в конце меня ждёт? Предполагаю: трупы. Куча тел. И всё. Возможно, твой труп тоже окажется там, ведь я тебя совсем не защищаю. Приношу один только вред.
Феликс оказался сбит с толку, поэтому безропотно пригляделся. Хёнджин не двигался: он (о̷н?) был высоким, он (он̷?) внешне напоминал безразличного, оттого желанного демона... Абсурд. Хёнджин оставался Хёнджином. Тёмный и холодный, но на ладони. Сжать, потрясти и сдуть труху.
— Вред? Не шути. — Феликс возразил почти со злостью. — Это я тяну тебя на дно. Не наоборот.
— Я не шучу. К моей маме во сне приходят мертвецы и просят свести счёты с жизнью, и мне кажется, что я один из них.
— Хёнджин,
заткнись. Ты здесь, ты настоящий. Никто тебя не убил.
— Разве?
— Да. Ты выбрался. Никто тебя не убил и уж тем более не выдумал.
— Расклад не лучше.
— Хватит. Прекрати. Зачем ты убеждаешь меня в сумасшествии?
— Я? Оскорбил так оскорбил.
Феликс ощутил, как ссора крошит зубы и скручивает язык, поэтому раздражённо воскликнул:
— Может, поговорим о погоде? О Солнышке? О чёртовых привидениях в тумане?
Хёнджин словно покрылся ледяной корой. Помрачнел, свалился с последней подвальной ступени. Неожиданно появилось ощущение: зарежет. Как тех подростков, убежавших в туман. Феликс растерялся и пригляделся уже внимательнее, но не успел рассмотреть, ведь Хёнджин вдруг улыбнулся. Незримо, но ощутимо.
— Прости, — сказал он. — Решил, что ты ждёшь откровений. — Небезосновательно. «Я тебе надоел?» «Я тебя пугаю?» «Может, мы и впрямь умерли давно?» Вопросы толкали к пропасти. — Ты буквально требовал чего-то личного, поэтому я сдался.
— Нет, я просто баловался, чтобы перестать волноваться.
— Вот как.
— Ага... Всё-таки не в самое хорошее место идём.
— Согласен, — кивнул Хёнджин и повернулся к жилищу, облепленному газетами, — дом больше на психушку смахивает.
— Причём заброшенную. С телами и призраками.
— Тогда не психушка, — исправился Хёнджин, — а психиатрическая лечебница, и никак иначе.
Феликс кивнул, прилип к двери и задержал руку над ржавым звонком. Тихо выдохнул. Обернулся через плечо, проронил вязкое:
— Спасибо за откровения. Я всё обдумаю.
Хёнджин закатил глаза, с силой стукнул по звонку и шагнул назад. Обледенел. Значит, помогать не станет. Феликс легонько попрыгал, сжал и разжал кулаки, размял шею. Так он старался расслабиться. Проиграл: вздрогнул, когда из глубин дома понёсся грохот. Звенели стеклянные кофейные ложки, чайный сервиз, до хруста вымытые половицы, обломанные чёрные ногти, грязные волосы, больное сердце. Феликс слышал, как женщина его, это дурацкое материнское сердце, несёт. Удивительно, что оно ещё стучало. Психически нестабильная женщина регулярно вспарывала грудь и ломала рёбра, но ни один орган так и не вынула. Интересный человек. Вдова. Одиночка в окружении странных незнакомцев. Она пускала курьеров, наркоманов, клопов, малолетних оборванцев, но её не обворовывали. Жалели. Побаивались, может. Феликс бы тоже опасался старую седую ведьму, если бы не знал её чуть лучше остальных. Женщина ему, естественно, нравилась. Она была в той степени умалишённости, которую он понимал как никто другой. Например, фломастерные царапины на полу и газетные вырезки на окнах — это её магические порталы. Места силы. Радостный заголовок об открытии забегаловки перемещал в день, когда всё было в порядке. Ни одной слезы, ни одного трупа. Только пёс бегает под ногами да ребёнок наконец смеётся. Приглашение на свадьбу — счастье. Заляпанный клочок с неаккуратным шрифтом: «Опять... Я же... Ты убрала...» — умиротворение.
И криминальные сводки. Целая куча. Ими были облеплены перила, стулья, зеркала. Они не заботили Феликса так, как некоторые —
особенные — записки, оставленные прозрачной ладошкой, но на потолке покачивалась, как висельник, одна-единственная мерзкая криминальная вырезка. На ниточке. На нервах. Феликс знал её дословно. Десятки раз перечитывал.
«Шокирующий случай произошёл в мирном городке на окраине земли...
Напомним, незадолго до этого была похищена десятилетняя Ким На-хён, тело которой так и не нашли...
Какими уловками чаще всего пользуются похитители детей? Читайте далее...
Родители должны серьёзно относиться к беседам, касающихся полового влечения и мер безопасности...»
Ким На-хён. Так её звали. Из сводки Феликс наконец узнал имя девочки, чью расклеившуюся сиреневую босоножку он нашёл на чердаке в ту злополучную туманную ночь. Он, Бан Чан и Джисон. Как же давно.
Грохот прекратился. Феликс почувствовал, как в дверной глазок заплыл распухший красный взгляд. Женщина пялилась. Пыталась припомнить очередного незнакомца, отделить его от вереницы остальных смазанных лиц.
— Ты что, ранен? — донеслось хриплое.
— Да, — не стал отпираться Феликс.
— Заходи.
Легко и просто. Хоть за солью можно приползти на порог, хоть за бинтами, хоть за спиртным.
Она напоминала шершня. Жужжала под нос, стучала чёрно-жёлтыми тапками, трясла мохнатой головой. Неизменно в одном и том же халате. Ладони были исписаны. Феликс присмотрелся: что-то новенькое. Бытовое напоминание вдоль одной ладони, выдуманная порча — на другой.
— Здравствуйте.
— Мальчик. Ты почему сырой?
— Одетым плавал в ванне.
— Мальчик. — Пожевала резиновые губы, тоже чёрно-жёлтые и ужасно шершавые. — Где-то я тебя видела.
Мутный красный взгляд поплыл в сторону криминальной мерзости. Там — блёклая сенсация, комментарии родителей, упоминание очков и горчичного свитера, снимок круглого разбитого зеркала. И перепуганное лицо Феликса. Крупным планом. Глаза — два прокола. В них гнили куски дьявола, опустошение, потеря. Боль. Застиранное до дыр страдание. Пропавшие лоскуты уже никогда не вернуть.
Женщина хмыкнула. Немного вывихнула этим. Феликс тяжело сглотнул и спросил:
— К вам никто не заходил?
— Конечно, конечно.
— Даже так? Ладно. К вам кто-то заходил?
— Обязательно.
Понятливо кивнув, Феликс, сам того не ожидая, пошёл ва-банк:
— Бан Чан?
— Нет. — Со злостью, наотмашь. Грустно. — Не он.
— Ясно. Тогда догадываюсь, кто это мог быть. Он ничего у вас не попросил?
— Душу.
— Извините, пожалуйста, но сейчас не до шуток.
— Какой противный и ласковый. Я точно тебя видела. Мальчик. Что за вопрос-то был?
За дверью, в ошмётках тумана и холодного воздуха, тихонько усмехнулся Хёнджин. Феликс услышал. Буквально. Набрался терпения, оглядел шмеля с резиновыми губами, повторил:
— Гость украл что-нибудь?
— Да. Душу. — Женщина сморщилась от своеобразного удовольствия и смягчилась: — Футболку стащил. С этим Скеллингтоном, или как его.
Феликс удивился. Женщина тоже. С ней было нелегко, но привычно и по-своему уютно. Как будто можно помахаться на шампурах, предложить свою кровь, выпить чужую и уйти, зная, что никто никому ничего не расскажет.
— Аптечка у душевой. Умойся, Феликс, будь добр. Телефон на кухне. Обёрнут в фольгу.
— Он мне не нужен, но спасибо.
— Телефон на кухне. Он в фольге. Приходи, когда умоешься. Я готовлю ужин к завтраку.
— Вы как Хёнджин, — улыбнулся Феликс. — Тоже боитесь телефонов?
— А? Хёнджин? Хороший, хороший мальчик. Давно его не видела.
Улыбку стёрли со рта, заодно выколов из дёсен зубы. Феликс едва не поперхнулся и сказал резче, чем планировал:
— Он стоит за дверью. Специально не заходит. Бесит этим неимоверно, но ему, видите ли, не нравится разговаривать с людьми. А мне нужно всех расспросить. Узнать, залезал в мою комнату маньяк или нет.
— Конечно, конечно. Хороший мальчик. Бан Чан любит у него играть.
— Ясно, — Феликс переминался с ноги на ногу, стараясь не сердиться. — Вы говорите о его детской... версии. Хёнджина, я имею в виду.
— Вы все дети. — Женщина затянула пояс халата и хлопнула себя по лицу. Пощёчина оставила на щеке смазанную выдуманную порчу. — Были и будете.
Она заковыляла на кухню. Даже дверь не заперла. Феликс скрестил руки и вздохнул, покосился на газетные кучи, из которых были вырезаны слога, метеосводки и лица. Неспешно осмотрел стены, исцарапанные вдоль и поперёк. В который раз перечитал записки: «
Срочно спрячь пальто, чтобы его не погрызла моль
!!!» и обрубленное, заляпанное «...ты убрала
идеальные крошки!».
Лениво позвал:
— Выходи, мой призрак.
Хёнджин появился бесшумно. Феликс сделал шаг назад и уткнулся в его грудь. Замер так, обдумывая ситуацию, но мысли никак не вязались между собой — крючок был утерян.
— Существует на свете один человек, — нервно начал Феликс, — который бессовестно мог своровать ценную вещь — старую футболку. Сегодня мы его увидим. Обещаю, я с ноги ворвусь в его комнату. Но надо... Надо привести себя в порядок. Да, пожалуй. Да. Перебинтоваться. А потом ты пойдёшь со мной на эту чёртову кухню. Поздороваешься с сумасшедшей. Мне хочется, чтобы она на тебя посмотрела. Мне это нужно.
Молчание. Ни ненависти, ни разочарования, ни страха. В эту секунду Хёнджин был холоден и бессердечен, точно лёд.
— Ты вообще тут?
— Я здесь, — тихо отозвался Хёнджин.
— Поможешь с аптечкой?
— Конечно, помогу.
Что ж. Приятно.
В тесной коробке, оббитой белой плиткой, было мокро. Коврик продавливался, как мозг, а от стиральной машины крепко разило скотомогильником. Из раковины поднимался пар — в воде плавала старая утопленная игрушка. Самым примечательным и уродливым было зеркало. Будто живое. Квадратное и мутное, оно смотрело, но не моргало. Феликс заглянул в зеркало — внимательно, с прищуром. Горячий пар покрыл отражение белой плёнкой. Феликс провёл по запотевшему стеклу, пририсовал себе широкую улыбку и вдруг заметил, как у силуэта выросли рога. Испугался, но даже не пошевелился. «Это не я, — твёрдо решил он. — Это ребёнок, оставшийся там, у маньяка, в ванной комнате».
Настоящая улыбка вышла нервной и закровила в углах рта.
Феликс не успел отвернуться.
«А вот это — я».
— Думаю, — Хёнджин рылся в аптечке, наполненной окурками, и не поднимал дрожащих глаз, — никто не будет против, если ты разобьёшь зеркало.
— Хочешь ещё и кулак мой бинтовать?
— Нет, — он хмыкнул, спихнув с равновесия, однако взгляд так и не поднял. Смочил вату, застыл напротив Феликса. Принялся раздевать и холодить касаниями. — Тебе хотелось умереть назло кому-нибудь?
Вопрос-оборотень. Вопрос-оборотень. Вопрос-оборотень. Сигнал. Зов.
— Хотелось, — спешно ответил Феликс, опираясь на край раковины. В бровь уткнулся ватный диск. — А тебе?
— Всё чаще, — признался Хёнджин. Сегодня он был откровеннее, чем в последние годы. «Или это я наконец решил послушать его голос, чтобы заткнуть самого себя? Думаю, так бы он и звучал, если бы повзрослел». Стало колко, липко. Мерзко. Хёнджин заметил и попросил: — Соберись с мыслями и вспомни. Ты сам сказал, что не выдумал меня. Помнишь же? Так что выброси сомнения хотя бы на время, очень тебя прошу.
Феликс судорожно кивнул. Вздрогнул, упёрся лбом в грудь Хёнджина, почувствовал объятия. Невесело засмеялся:
— Опять спасаешь.
В который раз вспомнил, как человек-волк сбросил его с лестницы, а Хёнджин, полностью израненный, утешил, поднял, привёл в чувства — и даже не попросил о помощи. Ни словом, ни жестом. Невозможно было понять, нуждался он в ней или нет. Странный человек. Страшный.
Феликс выдохнул и размеренно произнёс:
— Продолжай. Назло кому хочешь умереть?
— В первую очередь тебе, конечно, — ответил Хёнджин. Прозвучало настолько просто и естественно, что Феликс не испытал ни одной эмоции. — Родителям. Сынмину. Но главное — тебе.
— Почему так?
Тёмный, почти чёрный ум Хёнджина клокотал, придавливал, душил и тикал, как часы. Этот ум — словно демон. Он облил белые плитки алыми лужами, разбил зеркало, искривил пространство. Душевая превратилась в ванную комнатушку. В раковине отмокала бритва, трещины напоминали паучьи нити, тянуло слезами и каплями из надрезанных вен.
Феликс буквально остекленел, не смея пошевелиться.
Хёнджин долго сверлил его расширенными зрачками. Колол, кусал, жёг, не касаясь. Затем монотонно, как под запись произнёс:
— Потому что я не хочу мириться с тем, что одна ночь может безвозвратно покалечить психику. Но понимаю, что обманываюсь. Просто сам себе лгу. Я изменился, Феликс. Раскрылся. Вскрылся пару раз. Никто уже не вылечит мою голову. Хочу доказать, что могу убить себя, а не кого-то другого. Родители даже не напрягаются, когда я беру в руки кухонный топор.
— Ты меня пугаешь.
— С этим тоже не хочу мириться. — Холодная вата быстро раскраснелась. Хёнджин методично счищал кровь, размышляя: — Пугаю, значит. А знаешь почему? Ты продолжаешь думать, что мои слова принадлежат тебе. Сейчас ты не меня боишься, а себя.
Из глаз покатились слёзы, и Феликс ощутил острую необходимость в суициде. Ощутил сердце, кости, воздух в лёгких. Ощутил себя маленьким и избитым, прилипшим щекой к окровавленному полу.
Хёнджин тронул его за подбородок, приподнял голову, поймал затуманенный взгляд.
— Но и меня ты тоже боишься — потому что я тебя люблю.
В его руке мелькнул нож. Большой, кухонный. Красный. У Феликса вновь хлынули слёзы, по горлу пошёл иллюзорный порез, и в тот же миг в дрожащие губы железно впились. Казалось — лезвием. Но только казалось. Хёнджин целовал откровенно и сильно, забираясь под одежду и царапая шею. Феликс ждал, когда в лицо воткнётся нож. Он видел его отблеск, чувствовал его вес, слышал его власть. Не моргал. Не шевелился. Как уродливое зеркало, прикрученное к стене.
Хёнджин отстранился.
Феликс глухо выдавил:
— Извини.
Услышал непростительно серьёзное:
— Я тебе надоел?
— ...Нет.
— Я тебе противен?
— Нет, Хёнджин.
— Попроси меня исчезнуть, и я уйду.
— Никогда.
— Хорошо.
Как будто дуэль, скорчившая подгнивший язык. Феликс тяжело, больно сглотнул. Ему хотелось схватиться за волосы и выдрать их вместе со скальпом, скатиться по стенке и заорать во всю глотку: «Ты сейчас решил меня убить или я всё придумал?» В носу свербел мясной парфюм, в ушах гудела видеокамера, в желудке плакал съеденный ребёнок, зарытый неизвестно где или таскающий подросшую маньячную тень...
Звучно щёлкнуло.
Феликс ожил, встрепенулся и сфокусировался на Хёнджине, который клеил пластырь на висок — туда ударил Джисон. Клеил аккуратно, но у него всё равно бы не вышло стать нежнее иглы. Лучше, чем топор. На этот раз. Феликс выдохнул:
— Какой же ты красивый.
— Ого. — Сухо и холодно. Классически. — Спасибо. А ты непредсказуемый. Сначала отталкиваешь, затем хвалишь.
— Мне просто... померещилось кое-что.
— Что именно?
— У тебя в руке лежал нож. Огромный, в каплях.
Хёнджин прищурился.
Вдруг уточнил:
— Этот?
И вытянул ладонь. Белую, исцарапанную, самую малость инопланетную. Пустую. Феликс видел, он точно знал, что ладонь была пустой, но призрачный нож ютился в пальцах. Гигантский, в разводах. Это — невыносимо. Видеть то, чего нет. Путаться, сомневаться. Поэтому Феликс закрыл глаза, хорошенько зажмурился и разочарованно пробормотал:
— Очень смешно.
— Я не смеюсь. — Мягче и живее. По-доброму. — Давай представим, что на весь город есть один нож.
Феликс мигом принял правила игры и закончил, не сдерживая улыбку:
— И он наш.
Позволил себя поцеловать, раздеть, вдавить в стену, разгорячить и охладить. Оделся, перебинтовался и, полный милых суицидальных мыслей, направился на кухню.
Хёнджин уже бесстрастно покачивался на стуле. Точь-в-точь привидение: сонный, полупрозрачный, неуязвимый. Он абсолютно не вписывался в окружение, состоящее из миллиарда пометок и газетных вырезок, пожелтевших обоев и дохлых мошек. Ему бы в больницу. Стерильную и белую, как молоко.
А женщина варила креветки. Ей не было дела ни до дохлых насекомых, ни до чужих людей. Она чесала ободранную скулу, приговаривая:
— Вы поглядите, сколько трупов в нашей кастрюле. Кукольная Учительница! Сколько трупов в нашей кастрюле!
Феликс неслышно подошёл ближе, добавил:
— А если в креветке есть икра, то получаются трупы в трупе.
Женщина гортанно засмеялась. Феликсу от самого себя стало противно, но он знал,
что её так веселило, поэтому — веселил, ведь:
— Спасибо, что разрешили воспользоваться аптечкой.
Она не обратила внимания и продолжила бубнить:
— Трупы в трупе. Сюрприз!
Скрипел стул — Хёнджин покачивался. Феликс подошёл к женщине почти вплотную и умоляюще, но очень тихо спросил:
— Вы ведь тоже его видите?
— Вижу. Хороший мальчик.
— Ребёнок?
— Да.
Больно, но ожидаемо. Феликс сделал шаг назад и оглянулся — Хёнджин покачивался. Красивый до невозможности, однако всё тот же мальчик, упавший в ящик гвоздей и лезвий. Феликс мог поклясться, что по ночам слышал, как с него капает кровь.
— Мы, пожалуй, пойдём, — сказал Феликс, когда женщина потянулась к пакету с фаршем. — Знаю, что говорил это тысячи раз, но если появится хоть одна новость про вашего...
Пакет тёплого фарша выпал из пятнистых женских рук. Рухнул вниз. Разбился. Разлетелся по грязному линолеуму и напомнил простреленную голову, которая принадлежала всем и никому. Бан Чан, Чанбин, Минхо, Джисон, Сынмин, Чонин. Хёнджин. Феликс. Он в ужасе закрыл рот ладонями: ему стало так паршиво, что сердце едва не остановилось. Череп надломился, и из него посыпались мясоперерабатывающие, осквернённые, жуткие ассоциации. Фарш был продавлен снизу — это губы Джисона, которые целовал человек-
волк. Вращающиеся глаза-дыры (
Это нистагм, верно? Очень привлекательно. ), рот-скобка (
Утихомирьте его. Живо.), измятая душа, застрявшая в горле (
Буду бить до ).
Феликс удержал тошноту, вогнал ногти в живот, пока сумасшествие не съело его потроха, и с приглушёнными воплями понёсся из дома.
Во что-то уткнулся.
Где-то порезался.
Распахнул мокрые глаза — и оказался на траве: сжатый, бледный, тяжело дышащий. Жалкий до зубного скрипа. Он закашлялся, пытаясь понять, где находится. «Поляна, — понял он. — Поляна в лесу». Крошечные цветы щекотали руки, ветер шумел и выл, а зелёный свет топил лицо. От земли тянуло смертью.
Хёнджин лежал рядом. Молча. Рассматривал деревья, стоящие изумрудным полумесяцем, и задумчиво гладил Феликса по разодранному животу. То ли бежал всю дорогу, преследуя, то ли просто нашёл.
— Долго я не приходил в сознание? — хрипло спросил Феликс.
— Достаточно, — Хёнджин скосил на него взгляд и заломил руки за голову. — Признаюсь, в последнее время ты исчезаешь весьма эффектно. Я устал бегать за тобой, как какой-то охотник.
— Кошмарное сравнение.
— Ощущения не лучше, — хмыкнул Хёнджин. — Но места ты выбираешь хорошие. Давно я не был на этой поляне.
Он снова замолчал и уткнулся в разодранное красное небо. Феликс нахмурился. Попытался подсчитать время, вспомнить день недели, определить сезон погоды — и не сумел. Напрягся: что он ел, когда он спал, какой фильм смотрел последним? Ничего. Пустота. Мозг будто вылили в омут. Любопытное ощущение.
— Твоё спасение, — подал голос Хёнджин, напугав, и пихнул в руку рацию. — Не теряй и не забывай. Так я хотя бы знаю, что ты жив.
Феликс сжал рацию. Ему было неспокойно. Тревога, как игольчатый зверь, потихоньку, по чуть-чуть залезала в сонную артерию. Ветер улёгся в траве. Тихий, мелодичный. У Феликса тряслись руки. Как же ему осточертела собственная беспомощность — вечные прятки в тумане или темноте вошли в привычку, вросли в кожу, надоели, но Хёнджин правильно сказал. «Никто уже не вылечит мою голову».
Мою. Всё верно. Тело ещё можно переломить, обездвижить, обесточить, но голова — это бесповоротно. Каждое зеркало будет вгонять в ступор, любой горчичный свитер вызовет тошноту. Кто-то кричит — значит, рядом маньяк-убийца. Что-то скребётся в дверь — точно не ветки деревьев. Собаки по ночам часто лают, потому что кто-то ходит по улицам и подолгу смотрит в окна, а дети не рассказывают мамам о домогательствах, чтобы не расстраивать.
— Могу поспать у тебя? — спросил Хёнджин. — Не хочу к себе возвращаться.
— Да, конечно.
— О чём думаешь?
— Мы вернёмся в тот дом, — повторил Феликс то, что сказал в минуту, когда были разбиты кружки. Давным-давно. Или нет? Он не помнил. — Все вместе. И разрушим его.
— Какой серьёзный. Давай я для начала выведу тебя из леса.
— Буду весьма благодарен.
Хёнджин смертельно хотел спать, поэтому повёл по самым скользким, но коротким тропам. Поцеловал в бровь напоследок — в пластырь с долбаной собачкой, — проверил рацию, кивнул и ушёл.
Феликс тяжело вздохнул. Пробормотал под нос:
— Нужен гроб. Хороший и дубовый.
И направился к дому-сфере.
Последний выживший. Самый младший — хотел бы сказать Феликс, — но это больше не было правдой. Ян Чонин. Небезызвестный пироман с тягой к судебным заседаниям. Никто не ожидал, что из мальчика, боявшегося собственной тени, вылупится хитрое, голодное, однако миловидное чудовище. Чонин превзошёл все мыслимые и немыслимые ожидания. Во-первых, свихнулся. Предсказуемо. Он помешался на компьютерах, подозрительных веб-форумах, трофеях и распятом детстве — своём, чужом. Без разницы. Во-вторых, откопал
все без исключения статьи, хоть как-то затрагивающие преступление шестилетней давности. Обзавёлся репутацией сталкера, раскопщика и пылесоса, за что регулярно получал по почкам, пока не замуровался в четырёх стенах.
Дом-сфера не был круглым: Феликс так его обозвал, потому что Чонин в солнечную погоду частенько жёг стены через лупу. Издалека казалось, что дом дырявый. Весь в кругляшах и гари.
Феликс погладил мирно спящего пса, собрал улетевшее постельное бельё, пнул садового гнома, поправил волосы и, жутко нервничая, без стука вошёл в дом.
Пахло, естественно, горелым. Из подвала доносилась музыка: там раскинулась лачуга Чонина. Феликс спрятал руки в карманы, нащупал рацию, потупился и зашагал по лестнице.
Одна ступень. Две. Три. Холод пробирал до костей. Феликс считал. Четыре. Семь. Двадцать. Сорок пять. Тысяча. На последней — миллионной — он вдруг уловил свист, и в тот же миг на него обрушились с кулаками. Челюсть свело моментально, бровь снова закровила. Лодыжка надломилась, и Феликс рухнул на пол вместе с нападавшим. Он безуспешно колотил в ответ, боясь учуять смрад мясного парфюма —
и мечтая об этом как никогда раньше.
Если это о̷н̷, то здесь, в подвале, всё и закончится.
Феликса начали душить. Он заскрёб по паласу. Побелел, растерялся, заслезился. Тогда хватка ослабла и раздалось напуганное:
— Господи! Ты ни звука не издал!
Чонин отряхнул ладони и включил крошечный багровый светильник. По спине побежали мурашки: точь-в-точь подвал маньяка и красный ХИС, который Хёнджин сжимал в порезанной руке. Кругом провода, коробки и мрак. Даже странно, насколько чётко Феликс это помнил. Каждую деталь. Сырость, беспомощность, гнев, страх — и этот свет. Жгучий, режущий. Адский. Но иногда, редко-редко Феликсу хотелось вернуться в ту ночь, только чтобы посидеть на ступенях бок о бок с маленьким Хёнджином. Ещё, может, пройтись до разбитого зеркала. Погасить все лампочки. И повторить королевское стихотворение, как густую тёмную молитву.
— Ты меня чуть не придушил, — пожаловался Феликс, приподнимаясь на локтях. — Неприятно, знаешь ли.
— Бред. Я всегда вовремя останавливаюсь.
—
Всегда?
Чонин скрестил руки и напряжённо кивнул. Феликс почесал горло, притворно ужасаясь:
— Надеюсь, ты не на животных тренируешься.
Мигом сбил серьёзность, ведь Чонин оскорблённо воскликнул:
— Боже, нет! Я не такой дурной, каким меня в школьных газетах выставляют. И вообще уйди, Феликс. Ты гнилой и некрасивый.
— Не уйду.
Чонин фыркнул, ребячески топая ногой. Подумал о чём-то, предложил:
— Будешь сок?
Подумал ещё, добавил:
— В качестве извинений. Я принял тебя за... Ну, ты понял.
— Догадался.
— Не хотел бить. Правда.
Чонин протянул ладонь. Феликс без слов и сомнений за неё ухватился, поднялся. Немедленно упал на кровать — колени подломились. Хорошо, что хотя бы до дома-сферы дойти успел. Чонин загремел посудой, сделал музыку тише и наконец вручил напиток: томатный сок, соль, перец. Феликс с сомнением оглядел самоубийственную мешанину и алые стенки стакана.
— Я не пью человеческую кровь, — заверил Чонин, мило улыбаясь.
— На кровь мне плевать. Там есть алкоголь?
— Нет.
— Точно?
— Откуда ему взяться? Я ворую только полезные вещи.
И не врал. Его десятки раз ловили за руку или капюшон, фотографировали, сдавали родственникам и неравнодушным сотрудникам в форме. Бесполезно — кражи продолжались. Весь туманный городок пытался определить, зачем он ворует. Полезными вещами, по мнению Чонина, были: батарейки, окуляры, журналы школьных учителей, расписания (однажды он сорвал таблицу прямо со входа в клинику), блокноты в чужих рюкзаках, тестовые бланки, на которых уже чернели ответы. Он мог бы посоревноваться с Хёнджином обилием непонятных предметов, если бы не его цель. В какой-то момент Феликс понял, зачем Чонин ворует.
Контроль. Он был ему необходим. Не власть, а именно отслеживание ситуации. Видеть, слышать. Знать, когда нужно вгонять голову в песок.
Мигал светильник. Пахло горелым. Провода клубились серпантином. Компьютер проигрывал песню, без конца повторяя одно и то же:
«Why does my heart feel so bad?
Why does my soul feel so bad?
Why does my heart feel so bad?
Why does my soul feel so bad?
Why does my heart feel so bad?
Why does my soul feel so bad?
Why does my heart feel so bad?
Why does my soul feel so bad?»
Феликс уставился на стакан. Точно. Он ведь тоже слушал эту песню. Сегодня ли? Хороший вопрос.
— Здесь ужасно накурено.
— Отвали, а.
— Зачем ты у бедной женщины украл футболку? — поинтересовался Феликс, делая глоток перчёного сока.
Чонин вдруг весело хмыкнул. С ним было... по-своему. Всё. Никакого продолжения. Феликс мог слушать и рассказывать. Тут его не остановят, не перебьют. Придушат маленько, но вовремя остановятся.
— Я решил вернуться к тому случаю, — сказал Чонин. Случай. «Дело». — Мне не даёт покоя то, как расследование закончилось. Хочу убедиться, что всё себе накрутил, либо — не пугайся — заставить убийцу показаться. Заставить его наконец выйти из тени.
— Поясни.
— Мне кажется, за мной следят.
Чонин плюхнулся в кресло, стукнул по красному светильнику, чтобы тот засиял ярче, и, не поднимая глаз, признался:
— И мне кажется, что это Бан Чан.
Феликс глубоко, размеренно вдохнул. Попытался сделать вид, что ослышался, но не сумел себя обмануть. Диалог слишком быстро накренился к истинному ужасу — Бан Чану. К волчонку, ночному кошмару, кровожадному убийце. К растерянному мальчику, который просто глядел вслед, не двигаясь. Где-то закрутился звук вращаемого телефонного диска. Покой был нарушен. Феликс сцепил пальцы на разодранном животе и спросил:
— Ты его винишь?
— Я его боюсь.
«Дело в том, что выпущу я семерых, а одного оставлю».
У Хёнджина меньше всего было шансов выжить. Симпатичный мрачный мальчик с дрожащим взглядом. Равнодушный снаружи и отчаянный внутри. Сколько раз Феликс оставлял его в доме? Десятки. Сколько прятал в мешок — и в подвал? Сотни. Гроб, хороший и дубовый, был предназначен только ему.
Феликс так решил.
Феликс это выдумал.
— Незакрытый гештальт, как-никак, — усмехнулся Чонин, разваливаясь в кресле. Красное свечение удивительно нежно подчёркивало его улыбку. — Не могу перестать об этом думать. Ощущение, что та ночь не закончилась.
— Очень точное выражение, — согласился Феликс, думая о Бан Чане. Порванный плащ, скинутая корона, сухие скулы и жёсткая хватка. Он давно превратился в подростка с кухонным ножичком. Стоит за фонарём, на тёмной стороне, и ждёт, когда свет погаснет. — Я тебя понимаю, ведь тоже слышу его по ночам.
— Вижу в каждом прохожем, — поддержал Чонин.
— Чувствую, когда
он за спиной.
— Знаю, когда о
н смотрит.
— Скучаю...
— ...но боюсь.
Переглянулись. На лицах застыло одинаковое выражение: тягучий, многолетний страх. Страх перед тем буйволом-королём, в которого могли превратить маленького быка.
— Значит, ты тоже это ощущаешь? Охоту. — Феликс впервые не сморщился, произнося страшное слово. — В последнее время кто-то действительно ходит около нас.
— Больше скажу: я отчётливо видел, что «кто-то» стоит под окном Джисона. Прямо под спальным. Как будто раздумывал, забраться или уйти... Да, да, я шатался у дома-треугольника, не смотри так! У меня-то окон нет, приходится импровизировать. Этот «кто-то» явно заметил слежку, поэтому ушёл.
Феликса, поражённого до глубины скользкой души, кольнуло воспоминание, и он переспросил:
— Ты стоял у него под окнами?
— Ага. Я так и сказал.
— И не страшно было?
— До чёртиков.
— Это... — Феликс кашлянул. — Это как-то безрассудно.
И его вдруг осенило:
— Так это ты недавно забирался в мою комнату?
Тени, ожидающий Хёнджин, бита, курящая мама. Как давно. Как же давно! Феликсу показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как прозвучал вопрос: «Это не ты сейчас ходишь по своей комнате?»
— Блин, — искренне расстроился Чонин и тут же сдался: — Я. Как узнал?
— Тебя увидели. Ты подвинул коробку. И клацнул мышью — экран горел.
— Кто заметил?
Замечательный вопрос, весьма подозрительный, но нужный и своевременный. Феликс ровно ответил:
— Хёнджин.
Чонин едва заметно поджал губы. Феликс внимательно уставился на него, чуть нахмурившись. Что у всех за реакция — не понимал, поэтому больше не был намерен терпеть. Схватил за запястье и сквозь зубы спросил:
— Хёнджин ведь живой?
— О чём ты?
— Хёнджин живой?
— Конечно.
Отпустил, улыбнулся. «Поверил». Понадеялся, что допроса не будет, однако Чонин начал открывать рот — поэтому Феликс перебил:
— Какого чёрта ты ходил по моей комнате?
Заткнул его, позволив потянуть время, и принялся копаться в деталях. Чонин, несмотря на репутацию, был живым — наравне с Чанбином. Он не совсем умело, но усердно добывал информацию, материалы и пароли, не проходил алкогольную терапию в четырнадцать лет и многое успел обдумать. Он чрезмерно долго оставался в сознании, пока остальные резались, бились в углы и тонули в успокоительном. Поэтому если он что-то задумывал, то причина была веской.
— Ты только не пугайся, — наконец попросил Чонин, — но я знаю, что о̷н̷ прислал тебе те самые коробки с чердака. Четыре коробки с фотографиями, записями, прядями и прочим. Знаю, что только одну из четырёх ты открыл. И знаю, что остальные затолкал на чердак. Никуда не отдал и никому не сказал. Просто спрятал.
Феликс оцепенел. Ему становилось тревожно и неприятно, а под конец он готов был себя застрелить. «Я сказал только Джисону. По глупости, когда напился чуть ли не до обморока. Наверное, поэтому он себя и убил. Решил, что это Бан Чан залез в мою комнату в поисках коробок. Поэтому Джисон снова сбежал...»
В горле поперёк встала косточка. Слова не находились.
— То есть... — Чонин запнулся, не зная, как подступиться, и спросил прямо: — О̷н̷ реально отдал тебе улики? И... камеру? Ту самую?
Потупившись, Феликс попытался расслабиться и кивнул:
— Да. На второй год.
Четыре коробки на заднем дворе. Внезапно, днём, откуда ни возьмись. Три средние и одна маленькая, с камерой, хламом и несколькими дневниками — подарок волка. В других ютились кассеты. «
41 светлячок». «Полубольные». «Детишки из мотеля;)». «В начале сотворил Бог небо и землю». «Кукольная Няня». «Друг. 23:38, Чт, 14 декабря». «Рви себя на части». «Спящие. Увы». «
спасисохрани
бо». «Госпожа Суббота». «И что мы будем с вами делать?» «Тева́т Hóax». «Конфетно-букетный период». «Жёлтая машина, тёмная парковка». «Я следил за тобой, и ты пришёл». «
Понедельник. 40 мин., 30 сек., конец». «Оберни меня в смирительную рубашку». «Как много крови надо будет выливать из капюшона». «Сегодня в 4:44 утра я снова себя убил». «Жертва заждалась маньяка». «Завтрак был подан прямо в постель: дети сами забрались в дом. С̷в̷е̷ж̷а̷я̷ ̷з̷а̷п̷и̷с̷ь̷».
Плёнки — немерено. Ужаса — ещё больше. Феликс так и не осилил ни одну кассету.
— Почему ты никому не сказал? — серьёзно спросил Чонин. — Ты ведь реально никому не сказал. Я не нашёл даже крохотной информации.
Красное сияние поплыло. Феликс не стал фокусировать взгляд и смотрел на троившегося друга детства, рассказывая сонно, как под запись — как Хёнджин:
— Толком не знаю — почему. Наверное, вся та ночь мне кажется личной. Очень личной. Нашей. И
его. Мы сроднились, испытали ад, а потом вдруг доверили это испытание взрослым мужчинам и женщинам, подросткам, детям. Это неправильно. Никто не должен видеть — поэтому камера у меня. Но... слишком поздно. Никто вообще не должен был узнать о случившемся. Это наше, и всё. Как первый поцелуй в кромешной темноте.
— Не скажу, что полностью тебя понимаю. — Чонин отвернулся и стал похож на беса в красном пламени. Неожиданно полюбопытствовал: — Ты же навещаешь мать Бан Чана?
— Сегодня заходил.
— Это хорошо. В курсе, значит, что она до сих пор его ждёт. Если бы мы не сказали про нашу вылазку, она бы не знала, кого проклинать.
— А так она знает, что Бан Чан либо убит, либо стал маньяком. И судя по духу охоты — скорее всего второе, — Феликс мотнул головой, размышляя, как объяснить своё сердцебиение. — Я знаю, что нам нужно было рассказать об этом. Я знаю, что нас бы не оставили в покое. Но у меня складывается ощущение, словно я себя вскрыл и показал внутренности. По телевидению. На весь мир. Мне не нравится.
Допил сок, равнодушно представляя, что это человеческая кровь, и пожал плечами:
— К тому же, их обоих не нашли. В чём был смысл всех этих расследований, репортажей, неравнодушных волонтёров? Теперь есть только травля и повышенное внимание. Классно получилось, конечно.
Рассеянно кивнув, Чонин вдруг спросил:
— А ты её пересматривал? Камеру.
Феликсу пришлось сознаться:
— Нет.
— Так и думал. У тебя психика слабая, я давно это понял, поэтому хотел украсть коробку. Погорячился, возможно. Надо было сначала попросить. Просто отдай её мне.
— Мазохист. Давай я отхлестаю тебя каким-нибудь проводом, и покончим с этим.
— Очень смешно, Ликс. Отдай хотя бы камеру. На записи может быть конец той плёнки. Конец всего.
— Убийство?
— Да.
Феликсу было больно даже думать об этом. Сейчас та самая ночь оставалась вечной, на плаву, вверх тормашками, живой, обратимой, подвластной фантазии. Бан Чан мог улететь на дирижабле, что напоминал белого кита. Мог обмануть, перехитрить и завтра вдруг появиться на пороге своего дома. Мог убежать в туман и нырнуть в лес, а затем потерять память, стать егерем, бродить в обнимку с рацией и слушать голоса двух подростков, но не узнавать их.
А мог давным-давно сгнить. Тоже как вариант.
— Не хочу отдавать камеру, — сказал Феликс.
Чонин недобро блеснул глазами, прищурившись. Да, он миловидное, но всё-таки чудовище. Хитрое, голодное и готовое атаковать.
— Я очень запутался, — продолжил Феликс, всей кровью ощущая, как Чонин точит зубы. — Столько лет прошло, а камера так и валяется разряженной. Чего я боюсь? Может, увидеть своё лицо на плёнке? Может, понять, что это я сейчас лежу в мешке, а не Бан Чан? А вдруг я вас всех убил и сейчас стараюсь найти другого преступника? Вдруг это я стал маньяком? Вдруг сейчас вы все куклы...
Чонин подскочил без раздумий и резко. Схватил за битые плечи, скинул на пол. Упёрся коленом в горло и произнёс:
— Я не собираюсь слушать этот бред.
Уменьшился, превратился в ребёнка со злым лицом. Ему тоже досталось незаслуженно много. Тяжесть въелась в тело, прожгла насквозь и вывалилась морщинами и порезами. Чонин испытал ад. Недостаточную поддержку, её полное отсутствие в критические моменты.
И продолжал давить коленом на горло.
— Я заберу камеру? — сухо спросил Чонин.
— ...Отдам, — выдавил Феликс.
Закашлялся, когда его перестали придушивать. Стёр эмоции, кивнул сам себе — рванул вперёд и завалил Чонина на спину. Сел сверху, схватил первые попавшиеся провода. Попытался обмотать шею. Получил кулаком в бок. Поудобнее перехватил провода и впился ими в челюсть, заставив Чонина запрокинуть голову.
И начать задыхаться. С хрипами, в отместку.
«
Друзья?»
Костяшки заалели. Чонин отбивался.
Феликс удерживал крепко.
Бросил холодно:
— Нравится?
Склонился, не пытаясь разобрать в стонах что-то внятное. Просто голова слегка закружилась.
— Я сегодня чуть девочку не зарезал. Она решила, что может издеваться. Смеяться. Смотреть мне в глаза. Решила, что может уйти живой. Это я ненавижу больше всего, так что если ещё раз поднимешь на меня руку, думая, что я не пырну тебя ножом, то мы оба сильно пожалеем.
Дождался предсмертного хрипа, кивнул, откидывая провода:
— Я тебя услышал.
Обессиленно прислонился к стене, почёсывая ободранный висок. Тьма щипала мозг. Плохо. Плохо, плохо, плохо. Рация лежала в кармане, но Хёнджин, вероятно, спал. Будить очередного зверя не слишком хотелось.
Чонин долго откашливался и приходил в себя. Затем закурил. Феликсу надоело наблюдать, как вспыхивает и гаснет огонёк, и он спросил:
— А футболка тебе зачем?
— Я хотел... Блин. Ну ты и псих. Чуть на тот свет не отправил. Ладно, расскажу про футболку, только не смейся. Я хотел вырядиться Бан Чаном. Видел же, как наряжают манекенов, когда ищут преступников или жертв? Это привлекает внимание. А если он смотрит, то клюнет. Поймёт, что я его раскрыл.
— Странный ты.
— Отвали. Ты тоже не подарок. Так что насчёт камеры?
— Сказал же — отдам.
В кармане зашуршала рация. Феликс отмахнулся: здесь и сейчас двое подростков чуть не поубивали друг друга. Есть шанс, что в следующую секунду бой перейдёт в более кровавую фазу, приправленную нервными улыбками. Ведь с Чонином было... по-своему. Всё. Никакого продолжения. И останавливался он действительно вовремя.
Феликс — нет.
Вновь раздались помехи.
— Серьёзно? Рация?
— Очень удобно, — ответил Феликс, подмигивая: — И улик нет. Ты никуда не собираешься?
— Нет.
— Хорошо. Схожу за камерой. Но если что... Я могу тебе позвонить?
— Можешь, — не раздумывая.
Провожать Феликса никто не собирался. Он выпил ещё один стакан человеческой крови и выбрался на улицу. Сощурился. Свет до сих пор казался красным. Мерещилась лужица крови, впитывающаяся в ковёр-траву. Мелькала бритва, что входит в тело, а затем из него выпрыгивает — и так по кругу.
Напевая, чтобы отвлечься, Феликс направился домой.
В чём он был уверен: Чонин реален. Даже если это его собственная субличность, помешанная на криминальных сводках и криво зашитом детстве, она точно была на земле. Ходила, дышала. И слишком умело сдавливала горло.
На пороге в дом валялся потёртый стул, а на рыбацком журнальчике блестели капли. Красивые, как бисер, одноцветные. Багровые. Феликс пристально на них глядел, ожидая, когда они исчезнут — воображение выкидывало вещи с той же лёгкостью, с которой их рисовало. Но капли не исчезали. Но Феликс не верил. Но ошибки случаются. Но, может, и не сегодня. Феликс мотнул головой, вошёл в дом. Присмотрелся. На комоде валялись осколки супницы, окурки и мамины слёзы. Прислушался. Отчим спал в подвале: пускал слюни на грязном матрасе, пока около уха ворковала кассета «RADIOHEAD Ok Computer 1997». Терапия. Такая же, как просмотр трёхчасового нудного фильма. Феликс хотел было собрать куски супницы, но передумал и направился в комнату. Внутренности чесались, кожа зудела, а тревога дышала в спину. Что-то было не так. Неправильно. Песни в голове не играли, туман не кишел визгами, ветер не шуршал в костях... Тишина. Зато в комнате нашлась чёрная кошачья шерсть — значит, здесь отдыхал Хёнджин. Мило, и сразу стало полегче. Феликс уселся на пол, скрестив ноги, и вытащил из-под кровати коробку. Задержал дыхание. Распахнул. Изнутри потянуло опилками, бумагой и мертвечиной. Феликс осторожно провёл по краю коробки, стараясь порезаться, чтобы отвлечься. Не вышло. Это было невозможно: сколотая видеокамера дружелюбно смотрела слепым глазом. Нервировала. Феликс вынул её и повертел в руке, чудом унимая тремор. Нашёл зарядное устройство, подключил, но так и не осмелился открыть галерею. Вместо этого заговорил, как Кукольное Чревовещательное Нечто:
— Ну, здравствуйте. Что нашли? Ты полетишь из окна прямо на бетон. Второго я скину с лестницы. Если он не свернёт шею, то я помогу. Третьего прижму к стене. Догадываешься, зачем? Дети — не совсем моё. Тем более мальчики. На ночь глядя я вас не отпущу.
Не сразу, но всё-таки затошнило. Отвращение спрессовало язык. Феликс склонил голову и закрыл глаза, впервые за долгое время думая о Бан Чане чисто, открыто и без уловок. Время уничтожило его образ. Раскололо на несколько частей. Что хуже — до старости оставаться в неведении, наткнуться на него в тёмном переулке или увидеть убийство на старой плёнке?
Феликс выдохнул. Услышал, как гудит компьютер. Наверное, Хёнджин слушал музыку. Или смотрел что-то.
Видеокамера оттягивала ладонь, молясь, чтобы её распахнули, изучили, потрогали.
— Ладно, — занервничал Феликс, поглядывая на компьютер. — Я запущу запись. Хотя бы попробую.
Не хотел. Смертельно. Однако кто-то бродил по его дому, разбил две кружки, сымитировав начало долгого субботнего дня, что закончился кровью. Вариантов было два. Один страшнее другого.
Сердце колотилось и готовилось сорваться, как собака с привязи. Феликс крутился на стуле и набирался храбрости. Затем клацнул по клавиатуре, пробудив экран, краем глаза увидел всплывшую папку с видеозаписями.
Тут же зажмурился. Ослаб.
Вся его жизнь ютилась на одной чёртовой видеокамере...
— Посмотрим, — Феликс попытался расслабиться, потянулся к монитору, стёр слой пыли. Присмотрелся. — Этот фрагмент идёт сорок минут и тридцать секунд. «Понедельник». Понятно. Бред какой-то. «Я следил за тобой, и ты пришёл». А здесь жёлтая машина. Как много всего... «Жертва заждалась маньяка». Кассета с таким же названием лежит в коробке? Да, действительно. На ней мы играем в снежки — о̷н̷ ведь наблюдал за нами. И последняя запись...
«Завтрак был подан прямо в постель: дети сами забрались в дом».
Видеозапись запустилась с тихим гудением и вылилась на клавиатуру сырным светом.
Вот и всё.
Конец.
Никак не отвести мокрого взгляда.
«Теперь вы нас свяжете?» — раздался голос Хёнджина.
Лучше бы маньяк так и сделал. Связал и убил, а не мучил до сих пор.
В комнате стало на несколько градусов холоднее. Феликс разглядывал маленького Хёнджина: тот стоял ровно, как будто проглотил копьё, и периодически смотрел прямо в камеру.
«Что? Нет-нет, — притворное изумление. — Вы боитесь, а я хочу довести ваш страх до такого состояния, что он станет привычным и уйдёт на фон. Так сладок мёд, что, наконец, и гадок: избыток вкуса убивает вкус».
Очерчивая щеку Хёнджина и почему-то улыбаясь, Феликс шёпотом поправил:
— ...отбивает.
В ту же секунду раздался стук. Мягкий стук — то ли ложка упала в кашу, то ли... Феликс быстро поднялся на ноги. Сорвал видеокамеру со шнура, пихнул её в карман — поближе к рации, — вздрогнул, когда стук повторился, и опустил взгляд. Шум доносился из подвала. Незнакомый, неизученный, но Феликс распознал его моментально.
Бита. Голова. Всё сходится.
Феликс рванул вперёд, стукаясь во всё подряд. Испугался. Вдруг по-настоящему испугался, ссохся. Практически пополз по стенам, дёргаясь каждый раз, когда бита прилетала по голове.
— У меня сейчас глаза треснут... — бормотал он, царапая обои. — Хоть бы не Хёнджина. Хоть бы не Бан Чан.
С лестницы в подвал едва ли не слетел.
Пробежал ещё немного.
Замедлился.
Остановился.
В клубе дыма и жемчужной пене, натёкшей из сломанной стиральной машины, сидела его мама. Худощавая, сморщенная, с отсутствующим взглядом. В пальцах — сигарета. Между колен — влажная бита. Рядом на залитом кровью матрасе лежало нечеловеческое промятое чучело, когда-то бывшее отчимом. По рубашке можно было отличить. Только по ней.
— Он разбил супницу, — отозвалась мама.
Феликс с ужасом осознал критичность положения. Чего он только не боялся: волков, маньяков, лающих подростков, фотографий и видеофайлов. Оттого не обращал внимания на женщину, медленно сошедшую с ума.
Как и она не обращала внимания на него.
— Это я её разбил, — сказал Феликс.
— Он сломал всю посуду.
— Мам,
мам, это я сделал. На твоих глазах.
— Нет.
— Да!
— Нет. Тебя тут нет. Мой сын сказал, что не будет появляться дома.
Она терзалась. Сомневалась. Выглядела сгоревшей — давно мёртвой, всеми забытой, стёртой с лица земли. Очень одинокой.
— Зеркало, ей-богу, — прошептал Феликс, аккуратно сжимая цыплячье запястье. — Ты слишком глубоко в мыслях.
— Мой сын сказал, что не будет появляться дома, — повторила мама. — Почему ты приходишь?
— Как я могу тебя бросить?
Она вскрикнула, скинула с колен биту, вогнала окурок в лодыжку — Феликс даже не успел подставить ладонь — и взмолилась, как заколдованная икона:
— Уходи отсюда! Убегай из города! Я позвонила куда-то, я куда-то позвонила... Скоро здесь будут журналисты и офицеры, дай мне сил всё пережить... Моего сына здесь давно нет.
Феликс медленно отпустил её запястье. Сделал шаг назад. Ещё и ещё.
Психически нестабильная женщина до сих пор ждала сына, пусть хоть мёртвого. Готовила для него ужин к завтраку, не выбрасывала ни одну записку, оставляла дверь открытой.
Родная мать закурила вторую. Она делала затяжку за затяжкой, прокручивая в голове перевод очередной детской книжки.
Отчим лежал неподвижно. Очевидно — мёртв. Забит по глупости. Феликс вздрогнул, вспоминая его объятия, отвернулся. Посмотрел в потолок. Там, на самом верху, пылились подозрительные коробки. В каком уме нужно быть, чтобы беречь их, никого к ним не подпускать, гладить по ночам шершавые бока, подцеплять скотч... Феликс наконец почувствовал себя странным.
Ощутил презрение.
К маме. К себе. К давно ушедшему отцу. К нелюдю в горчичном свитере, брезгливым медсёстрам, злобным одноклассникам, безжалостным репортёрам. Ко всему свету.
А следом ощутил ненависть к Бан Чану. Неподъёмную. Страшную. К этому чёрствому ублюдку с большими жёлтыми глазами, как мельничные колёса.
Феликс искусал губы в кровь, выбрался наружу, нырнул в туман, достал рацию, произнёс:
— Приём. Собирайся и приходи. Ты знаешь — куда. Конец.
Пошёл к дому, в котором когда-то прятался. К дому, в котором его до сих пор не нашли.
Побежал.
И привидения, что скрывались во мгле, услужливо перед ним расступились.
***
Дети и подростки туманного городка любили облачаться в костюмы маньяков.
Каждый октябрь десятки маленьких Фредди Крюгеров сражались с дюжинами Джексонов Вурхизов за горсть праздничных конфет, пока Майклы Майерсы — все в дешёвых кривых масках — наблюдали за потасовками из-за деревьев. Девочки предпочитали костюмы до одури голодных ведьм, русалок и медсестёр-убийц. Дети постарше выбирали более кровожадных персонажей, а подростки ими становились: на один день, тридцать первого октября, они бесились, орали и месили других. Идеальное время. После праздника костюмы пылились на стульях, в шкафах или под кожей, ожидая своего чудовищного часа.
Минхо обматывался в самое поношенное тряпьё. Чанбин крал чужое, брал своё и создавал уникальных уродцев. Сынмина прозвали туалетной мумией за однообразный бумажный костюм.
Бан Чан всегда облачался в какого-нибудь зверя. Медведь, вепрь, буйвол. Волк. И наряд безумца он запросто на себя натянет. У него получится лучше всех, даже Хёнджин так безупречно не застегнёт молнию маньячного костюма.
Феликс выдохнул: рано об этом думать.
Подвал держал в тисках. Красное свечение ХИС'а скользило по ступеням — Хёнджин дрожал. Он долго держался, но страх всё-таки облепил мышцы и встряхнул их. Феликс гипнотизировал тёмные углы, до которых не доходил свет.
— Я не знаю, что делать, — с болью признался Бан Чан. — Все мысли в тупике.
Он нервно ходил туда-обратно, не отрывая взгляда от дверной ручки. Феликс чувствовал его надлом. Мышление исказилось, критика давала слабину. Бан Чан хотел править, хотел лидировать, хотел броситься на поиски остальных. Заверить: «Всё в порядке! Мы справимся!» Но это была до того наглая ложь, что Бан Чан оставался в подвале. Сжимал, разжимал кулаки и тихо мычал, кусая губы.
Наконец сказал:
— У меня очень странные ощущения.
Хёнджин поднял взгляд — Феликс не увидел, а почувствовал, — и произнёс одно-единственное неуместное слово:
— Прятки.
И оказался прав, ведь Бан Чан поразился:
— Да. Боже, как ты так быстро меня понял?
— О чём вы? — оробел Феликс.
Хёнджин задумчиво постучал костяшками по ступени.
— Мы все сейчас в разных местах, — принялся нервно объяснять Бан Чан. — О̷н̷ в том числе. Нас волнует, где о̷н̷, а его волнует, где мы.
— А мы прячемся, — прошептал Феликс.
— И будем это делать, пока получается. Но нужно всех найти.
— И что дальше? — глухо уточнил Хёнджин. — Возьмёмся за руки, махнём на прощание и выйдем кучей?
Бан Чан раздражённо отозвался:
— Предлагаешь просто сбежать?
— Кто-нибудь может выбраться и позвать на помощь. Сейчас о̷н̷ нас не посчитает.
Дельная мысль. Феликс смутился: ему она совершенно не приходила в голову. Бан Чан выглядел не менее затравленным. Он с трудом взял себя в руки и неуверенно, но гордо пошёл наперекор:
— Это опасно.
— Это шанс.
— Как с бритвой?
Хёнджин едва заметно сжал губы.
— Выкладывай, — приказал Бан Чан. — Быстро всё рассказывай.
— Зачем?
— Потому что я не могу поверить, что Сынмин резко отупел и не загадал ни одну долбаную загадку, а потом напал с бритвой на долбаного убийцу.
Прозвучало до поразительного обвиняюще. Хёнджин устало уронил голову. Он молчал недолго, но секунды проседью врастали в скальп. За одну тёмную минуту Феликс из ребёнка превратился в морщинистого белого старика.
— Да, это я попросил Сынмина так себя повести. И это я дал ему бритву. Изначально так планировал.
Голос — плеть.
Феликс вспомнил рыдающего Джисона, его шаг к Хёнджину и предательское: «У него бритва». Странно. Теперь в словах и слезах проклёвывалась логика. Определённый путь. Феликсу нужно было больше времени, которого не оставалось, поэтому он спросил в лоб:
— Ты знал, что Джисон тебя сдаст?
— Как это можно знать? — вздёрнул бровь Хёнджин. — Я сам его попросил, чтобы о̷н̷ отвлёкся, а Сынмин решился.
— Сумасшедший! — сокрушался Бан Чан.
— Зато о̷н̷ теперь ранен. Вы это понимаете? Ранен. Из него кровь прямо хлестала, особенно из бока. О̷н̷ теряет силы. Не сможет издеваться всю ночь, поэтому у кого-то есть шанс сбегать за помощью...
— Почему ты сам не взял бритву? — зло перебил Бан Чан. — Зачем отдал Сынмину?
Замечательный вопрос, весьма подозрительный, но нужный и своевременный. Феликс ровно позвал:
— Хёнджин.
— Что?
— Ответь, пожалуйста. Не молчи.
Хёнджин вновь уронил голову, но уже набок. ХИС протянул вдоль его горла алую полоску — выглядело зловеще. Феликс не посмел отвернуться. Подумал: «Зачем ты отдал бритву? Ведь ты сам... мог».
— Не смейтесь, но мне показалось, что именно от меня о̷н̷ что-то такое ожидал. Что это я кинусь, а не вы. — Хёнджин выдохнул — запахло сыростью. — Заметили же, как о̷н̷ сразу поверил Джисону и попросил меня потрогать.
— Я об этом как раз подумал, — согласился Феликс.
Хёнджин улыбнулся ему настолько мягко, насколько позволило ледяное лицо.
— Вот видишь.
— Нет, — вскипел Бан Чан, — ты отдал её, чтобы отвлечь от себя внимание.
ХИС упал и покатился по ступеням — настолько Хёнджин растерялся.
— Прости?
— Просто натравил маньяка на Сынмина.
— Ты что такое говоришь?
— Говорю то, что вижу. Но зря ты всё это сделал. О̷н̷ обещал нас отпустить.
— Семерых, Бан Чан.
— О̷н̷ врал. Точно врал. У него не было никакого желания нас убивать.
—
Нас? На тебя-то о̷н̷ так не смотрел.
— Как?
— Как на мясо, — с вызовом произнёс Хёнджин.
— Блеск. Теперь о̷н̷ на всех так смотрит.
— Не нравится? Или страшно?
— Какой же ты псих всё-таки!
— Я пытаюсь спасти всех, а не семерых!
Феликс молча наблюдал за ссорой, катая люминесцентную палочку по ступени. У него ехала крыша. Болела голова. Ныла гортань. Плыло перед глазами. Он вслушивался в звуки подвала, пытаясь отыскать дыхание выдуманного сообщника, и в какой-то момент действительно различил шорох.
Кто-то скрёбся в дверь.
— Слышите? — побледнел Феликс. — В дверь царапаются.
Бан Чан и Хёнджин мигом умолкли. В красном свете они были совсем одинаковые: злые, едкие и жуткие. Лидеры. Каждый — по-своему.
Шум повторился.
— Как думаете... — Феликс тяжело выдохнул. — Кто это?
— Кто-то очень слабый, — ответил Бан Чан и вдруг крепко обхватил ладонь Хёнджина. Потряс, сжал со злостью, отпустил. — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сглупил и наехал, как дурак. Я возьму себя в руки, клянусь. И... открою дверь. Проверю. Один. Спуститесь на пару ступеней ниже, заткнитесь и не двигайтесь.
Стало ясно: он боялся. Очень сильно боялся. Ссоры не имели смысла, если возле подвала задыхался избитый друг.
Бан Чан провернул ручку и решительно толкнул дверь.
Иллюзорно весь засиял. Первый король, самый красивый и смелый! Не бросит в беде, подаст ладонь и вытащит из кучи эльфийских трупов, разогреет молоко и позовёт гулять. На его спине отчётливо развевался плащ. Корона светилась, меч искрил волшебством, а доспех рвался наружу из недокормленного тела.
Ослеплённый и обездвиженный Феликс округлил глаза. Околдовался, заразился. Липкий от крови, но уколотый королевским светом, он потянулся вперёд всей душой, всем очищенным сердцем.
Навсегда запомнил силуэт в проёме. Заново влюбился.
Бан Чан выбежал.
Дверь захлопнулась.
Мир умолк: ни скрипов, ни дыхания, ни шагов.
Тьма рассекла пополам и начисто въелась в кожу — остались только круглые от боли глаза. Тревога нежно обняла со спины, ткнулась в шею, откусила половину макушки. Ощущение обмана осело на языке. Феликс впервые... сомневался.
Секунды шли. Минуты.
Феликс решил, что умер. Всё придумал, приукрасил, неправильно понял — и едва в голос не засмеялся от абсурда. Хёнджин чуть повернул к нему голову, словил блестящий взгляд и сказал:
— Никогда не делай так, как сделал Бан Чан.
— Понять не могу. Он что, убежал?
— Я не знаю.
— Хёнджин. Хёнджин! Он вернётся?
— Меня о таком не спрашивай.
— Он вернётся?!
— Меня не спрашивай! — повысил голос Хёнджин, но тут же сдался. Предположил: — Думаю, Бан Чан сам не знает, вернётся или нет. Стресс слишком большой. Так моя мама говорит, когда делает что-то странное.
Он упёрся виском в стену, признаваясь:
— Знаю, о чём говорю. Я тоже делал кое-что странное.
Феликс покачался на пятках и заторможенно спросил:
— И что же ты сделал?
— Заставил Сынмина взять бритву. Правда заставил. А когда промывал руку Джисона, то специально шумел, чтобы о̷н̷ услышал, чтобы знал, где мы возимся. Это сработало. А ещё без спроса пошёл за тобой в ванную, ведь стуки были слишком громкими. Стуки и твои всхлипы.
— Я... плакал?
— Ты весь в порезах и синяках, — кивнул Хёнджин, — как тут не плакать?
Феликс смутился.
— Даже не заметил.
— Нет, Феликс, нет. Ты заметил. Самое страшное здесь то, что ты просто не помнишь. — Хёнджин украдкой наблюдал за его реакцией. — В общем, Бан Чан в каком-то смысле прав. Ну, насчёт внимания. Но я не отвлекал его от себя, а распределял между всеми.
— Зачем?
Глупый вопрос, но вялый ответ всё же последовал:
— О̷н̷ ни разу не тронул Чонина, а тебя дважды утащил в ванную. Дважды! Я испугался. Если бы так продолжилось, тебя бы не было в живых до всех этих загадок и пряток. Мне это не понравилось.
«Мне это не понравилось». Резануло так, что Феликс схватился за голову и лихорадочным шёпотом, полным надежды, спросил:
— Ты меняешь правила?
— Я? — не понял Хёнджин.
— Мы играем? Мы на твоей кухне?
— Нет.
— Скажи, что я сейчас открою глаза, по-настоящему открою глаза, и они не вытекут, а я окажусь за кухонным столом. Скажи! Пожалуйста!
— Успокойся, — занервничал Хёнджин. — Ты жутко разговариваешь.
— Пожалуйста, соври мне, — чуть не зарыдал Феликс. — Я больше не хочу сходить с ума!
Медленно открылась дверь.
В проёме, через который лился приглушённый лампочный свет, возник контур. Без плаща, без короны, но Феликс безошибочно распознал в нём Бан Чана и облегчённо выдохнул, а Хёнджин мигом заострился.
— Пойдём.
— Куда?
— Наверх. Сынмину плохо.
Скупо, коротко, наотмашь. Значит, серьёзно.
Бан Чан держал на руках чёрного котёнка. Легонько укачивал, прижимая к сердцу, и безэмоционально бормотал:
— Этот дружок, кажется, голоден. В дверь царапался. Не могу его бросить...
— Нам точно надо наверх? — перебил Хёнджин.
— Не знаю. Там, вроде, все ребята. И Сынмин. В крови.
Скупо, коротко, наотмашь. До ужаса отрешённо. Что он успел увидеть — секрет, но подействовало смертельно. Феликс захотел потрепать Бан Чана по щеке или похлопать по плечу, но побоялся, что Хёнджин его за это ударит.
— А о̷н̷ где?
— Не видел. Ну? Пойдёте?
— Конечно пойдём, — ответил Хёнджин и решительно поднялся по лестнице, оставив за собой кровавые отпечатки. — Какой план?
— Сбежать вместе.
— Не получится.
— Получится, — огрызнулся Бан Чан.
Они вновь заспорили.
Феликс практически плыл по ковру и стенам, умоляюще воззряясь к потолку и пытаясь абстрагироваться от тихой ругани, вылезти из кожи, разорваться на куски и клочки. Он был зажат меж двух огней.
Нужно ли делать выбор?
— Пусть Феликс побежит за помощью. Прямо сейчас.
Просто слушать?
— Нет, это опасно для всех! О̷н̷ ещё больше разозлится!
Что-то предложить?
— Нас могут вытащить, Бан Чан.
Встать на чью-либо сторону?
— Никто нам не поможет. Я живу на улицах, я это знаю. Мы все соберёмся в одной комнате и слезем со второго этажа. Выпрыгнем, свалимся — что угодно.
Вместе. Не смотри так. Господи, не смотри на меня так.
— Входная...
— Входная дверь заперта. Чанбин пытался, но не смог открыть.
— Нужно ещё раз попробовать. Это безопаснее, чем...
— Ты можешь просто меня послушаться?!
— Ты меня тоже не слушаешь.
Феликс сдержанно уточнил:
— Может, заткнётесь?
Бан Чан и Хёнджин удивлённо на него обернулись. Потёртые, измятые, уставшие. До одури запуганные. Они были загнаны в угол, задавлены и избиты, целиком проглочены, и Феликс знал, что в их лицах кроется необъятный ужас. Но лица — тряпочные. Потянуть как следует, и всё посыпется под ноги.
— Ты прав, — первым опомнился Хёнджин. — Мы с ума посходили.
— Есть такое, — напряжённо отозвался Бан Чан, рассматривая ступени и перила. — Крыша уже едет. Ну ладно, пойдём.
И, слегка отодвинув Хёнджина, он первым направился наверх.
Для мальчика двенадцати лет Бан Чан был невероятно талантливым. Говорили, что за такими идут хоть на край света, — если лидер за эту грань вообще пустит.
На втором этаже было ужасно тихо, прохладно и темно, как... Как в раю. Феликс поразился ассоциации, но после подвального ада любая лестница уведёт на небеса. Пусть небеса и окажутся жёлтыми со всех сторон: ковёр, стены, тусклая лампа. Только капли крови на обоях были насыщенными.
— Сюда, — шепнул Бан Чан.
Он толкнул белую дверь, за которой приглушённо бормотал телевизор, и исчез. Феликс и Хёнджин переглянулись. Вошли следом.
В этот момент Феликс куда-то провалился. Наверное, всё дело в гипнозе: из экрана телевизора его манила Кукольная Учительница, рассказывающая, как правильно пользоваться иголкой с ниткой, какие грибы нельзя есть и что делать, когда теряешься в лесу. Кукольные ученики — все на тонких верёвочках — усердно кивали. Феликс отчётливо видел в персонажах своих друзей. У одного даже блестел на руке бинт, как у Джисона, а другой был в дырах, точно Сынмин. Учительница бубнила, бубнила и бубнила. Затем сказала: «Я выбрала одного из вас для участия в конкурсе».
И Феликс вынырнул.
В спальне, на краю кровати, лежал свёрнутый в клубок Сынмин. Чонин апатично гладил его мокрые волосы. Минхо прижимался разбитой щекой к окну, а Чанбин — Чанбин! — всхлипывал. У шкафа стоял позеленевший Джисон. Он едва удерживал истерику, сверля Феликса неожиданно злым взглядом, и вслух отчитывался:
— Думаю, о̷н̷ в ванной. Видели, сколько кровищи рядом с ней? И думаю, о̷н̷ всё слышит. Знает, что мы всё ещё не убежали, поэтому не торопится.
Пока Джисон рассказывал, телевизор, глухой и слепой, перебивал его гулом:
— ...перейдëм к новостям недели. Девочка-подросток была найдена задушенной в мотеле... Шокирующий вызов поступил в службу экстренной помощи: звонившему оказалось пять лет...
Феликс вздрогнул, когда Джисон к нему резко подскочил и обвиняюще затараторил:
— А не убежали мы из-за тебя. Где сообщник?
Ненависть. Вот, что отравляло воздух. Она сбивала с ног и не клеилась со старым добрым Джисоном, который готов был простить любую ошибку за горсть конфет.
— Нет ведь никакого сообщника, — наконец озвучил Чанбин.
Феликс не стал отрицать или переубеждать. Он просто умер на месте. Бесповоротно. Психику снесло моментально. Что это? Ад, прикрытый шёлковой накидкой рая? Искупление грехов? Подлость воспалённого мозга? Это — пытка. Дьявол показывает самое болезненное воспоминание, пока тело плавится в мешке, в который Феликса давным-давно заботливо уложил маньяк...
Хёнджин мимолётно, но до безобразия ощутимо коснулся его запястья.
Всё верно.
Они живы.
Пока что.
— Простите, — выдавил Феликс.
Комната кружилась, Учительница вернулась и теперь хитро подглядывала, а Хёнджин изогнул бровь:
— Что с Сынмином?
— Его поймали, — сухо отчеканил Бан Чан и зарылся носом в шерсть котёнка. — Солнышко, не мяукай.
Феликс подошёл к кровати, склонился над мокрым окровавленным комом с лицом друга и дыханием старика.
Это всё моя вина. Приподнял одеяло и отшатнулся.
Колотые раны. Так ведь называется? Тошнило, но отворачиваться было нельзя. Пришлось сесть на край кровати и пригладить волосы Сынмина. На пальцах осталась кровь.
— Смотрите. — Минхо привлёк внимание: распахнул окно и наполовину высунулся. — Там дымоход, по которому Феликс залез на чердак. Если мы перейдём в другую комнату, то окажемся рядом с ним. Надо будет просто не соскользнуть. Но есть одна проблема.
Всё это было не здесь.
— Ты как? — тихо спросил Феликс.
Сынмин поморщился, однако не ответил.
— Что за проблема?
Всё это происходило не с ними.
— Та комната закрыта. Замóк там легче, чем на входе, но нужно что-нибудь острое.
— Нож? — нахмурился Хёнджин.
— Или бритва, — выдохнул Минхо. — Но и нож, и бритва валяются где-то внизу. В этой комнате ничего нет. Я обыскал.
— Ни шагу отсюда не сделаю, — мигом сжался Джисон. Перевязанная рука висела камнем, щёки багровели. — Всё испорчу, если выйду, вы ведь меня знаете.
— Я могу поискать, — неуверенно предложил Чанбин, поглядывая на Бан Чана. Тот играл с котёнком и походил на умалишённого. — Но вы уверены? Можно ведь слезть с чердака.
— Долго, — не согласился Минхо. — И чердак слишком высоко. Сынмин не выдержит. Я не выдержу. Труба, может, тоже.
— Ладно, но всё-таки... О̷н̷ же в доме.
— О̷н̷ в доме, — подтвердил Хёнджин, — но, как мне кажется, пока без сознания. Даже не так... О̷н̷ не в состоянии. Поэтому у нас мало времени. Скоро о̷н̷ проснётся и начнёт искать.
Феликс погладил Сынмина по щеке, встал, отряхнулся и, съедаемый враждебными измученными взглядами, повиновался:
— Я схожу за ножом.
Понял, что Бан Чан по привычке хотел крикнуть: «Нет!»
Увидел, как сжались его губы.
Услышал лаконичное:
— Иди.
Почувствовал, что прятки начинаются.
Выскользнул из спальни, как призрак, и аккуратно закрыл за собой дверь.
