лоск

      Мягкая стынь тревожит кожу лица и забирается в ворот сорочки. Свежесть ночного воздуха кружит голову. Та не кажется сонной, пускай отголоски дрёмы отпечатались под тяжёлыми веками, что едва успели распахнуться. Чонгук смыкает их на мгновение, когда упирается ладонями в перила.       Вокруг нет ни единого пылающего огонька: вся округа погружена в глубокий сон. Время на часах в спальне, стоит оглянуться через плечо, показывает три ночи. Ведьмин час. Так о нём отзывалась Амелия, пронёсшая в себе поверья родины сквозь несчётные моря и океаны. В это время особенно сильны духи и силы, неподвластные тонкой натуре человеческих умов и слепоте их затуманенных своей же циничностью глаз.       Чонгук не верит в колдовство, пускай его культура пестрила духами и обогащала их тысячами сказаний вровень всем иным с момента зарождения. Он знает только, что ему не спится. В три ночи он лишается сна и размыкает веки, пока не заканчивает пересчитывать плетения узоров на потолке. Лишь тогда Чонгук зажмуривается и отмеряет секунды между вдохами и выдохами своей придавленной думами груди, прежде чем просесть в вязком забвении до восхода солнца.       В эту ночь Чонгук выбрался из постели, так и не начав считать.       Деревья, вздымающиеся на его участке, растекаются во все стороны, кои заметны опылённым сном и мыслями глазам. Их пик едва касается луна, то и дело прячущаяся в изгибах облаков. Этой ночью те занимают собой весь тёмный небосклон. Чонгук за месяцы жизни здесь уже изучил его, может воспроизвести очертания окрестностей без нужды лицезреть их.       Он находит себя на этом балконе не впервые. Не впервые позволяет своим глазам покинуть горизонт и сорваться в сторону лиан, что оплели ограждение соседнего участка.       Дом господина Кима кажется особенно могучим в кромешной темноте тихой ночи. Океан слишком далеко, по ту сторону особняка, чтобы услышать его волны. Чонгук слышит шёпот листвы, слышит отголоски собственного дыхания в обнажённом ветру горле. Его окутывает тоска. Сильнее всего — по дому. По чувству твёрдой почвы под ногами, в которой с годами осели корни тебя и твоей семьи. По ощущению, чуткому и трогающему сердце, что в соседней комнате тебя ждут родные объятия, в которых можно ненадолго осесть и зажмуриться, поджав ноги и уткнувшись лицом в собственные колени. Выдохнуть и опереться на чужую вздымающуюся грудь, в коей для тебя выкроено место.       Амелия наверняка спит. За годы жизни вместе она, по памяти Чонгука, ни разу не просыпалась по ночам, не лишалась сна от тревог, не ворочалась в постели. Это вызвало бы зависть, не знай он, что только в этом крепком сне девушка находит покой. Тот самый, которого её лишило некогда принятое ими решение, потревожившее сон у него.       Только Чонгук знает, что в этих руках, пускай и ставших ему близкими, он того же покоя не найдёт. Не найдёт и здесь, на другом конце Земли от своей семьи.       Ему пора перестать пытаться. Не в его годы, не в его положении, не в его браке.       Облака на ночном небе выпускают луну из своей перьевой тени. Лианы вдоль ограждения покрыты каплями прошедшего к полуночи дождя и потому отражают её хрупкое свечение, пока то не теряется во вновь поглотивших его облаках. Чонгуку не нужно зажигать свечу, чтобы разглядеть то, к чему вновь смещается взгляд. Белоснежные колонны, отблески мозаики и позолоченных орнаментов, высокие окна, скрывающие погружённую в сон чернь. Пальцы сильнее сжимают перила, что переняли тепло его ладоней. В доме рядом не горит свет. Он свыкся с тем, что в его жизни по ночам не спится лишь ему одному.       Пора возвращаться в постель.       С последним взглядом украдкой Чонгук выдыхает и отталкивается от перил в теплоту своей спальни.       Мгновение спустя в окне третьего этажа по соседству смыкаются шторы.

***

      — Ваш завтрак, господин.       Обедню привычно наполняет аромат кофе. Сегодня в ней по-особенному тихо. Слышатся только удаляющиеся шаги домоправительницы, за которыми вскоре возобновляется безмятежный звон посуды с кухни.       У них есть радиоприёмник, восседающий среди фарфоровых ваз и картин, что вывешены в обедне. Амелия время от времени слушает на нём разговорные передачи, чтобы перенять американский акцент. Чонгук предпочитает слушать музыку. Но сейчас ему нравится и тишина.       Её же сохранила миссис Рейчел, когда по утру обронила быстрый взгляд на чужие воспалённые от лишённого сна глаза и едва заметные синяки под ними.       Завтракает за столом Чонгук один. Амелия, Джейн и Ребекка отправились в летний домик последней. Вылазка на несколько дней была призвана отвлечь Джейн от отъезда в город её супруга, который она оттягивала как могла. Однако работа ждать не могла, и потому в роскошном особняке, который Чонгук увидел издалека, когда отвёз Амелию к месту встречи с подругами, осталась лишь хозяйка.       Отдых от домашних и семейных забот пойдёт Амелии на пользу. По трепетному блеску её глаз было заметно, как обрадовало её это предложение. Как счастливо она собирала в поездку небольшую сумку, не забыв по наставлению Ребекки и купальник.       Остаться наедине и прочистить голову желал и Чонгук.       Серебряная ложка помешивает густой кофе в расписной чашке. Он делает глоток и, раскатав вкус на языке, отставляет её на блюдце, но глаз от стола перед собой не отрывает. Во второй его руке лежит письмо из утренней стопки газет и корреспонденции, наводнивших почтовый ящик.       Конверта от господина Кима в них этим утром Чонгук не нашёл.       Он не даёт себе задержаться в мысли о том, почему искал ответ на ту записку, что сам оставил среди почты мужчины двумя днями ранее. Возможно, тот пока ещё не проверял пришедшие к нему письма. У такого человека, как господин Ким, наверняка не так много свободного времени и вне командировок. А, возможно, дело в том, что эту записку Чонгук, следуя просьбе, написал на корейском. Тэхёну нужно было время, чтобы её перевести.       В ней не было ничего развёрнутого и личного. Лишь одно из любимых сказаний Чонгука.       «Нет коротких путей в место, куда стоит идти».       Этими словами он стремился вдохновить не терять настрой и продолжить изучение языка. Ему оно силы придавало не раз, в самые разные жизненные этапы. В их следующую встречу, когда бы она ни случилась, Чонгук намерен поинтересоваться у господина Кима, получилось ли вникнуть во вторую переданную им книгу. В то же время он который раз ловит себя на мысли, что мог бы обсудить с ним что-то ещё. О чём бы Тэхёну ни захотелось бы поговорить, как на словах, так и на бумаге.       Только вот ручка не ложится в ладонь. В той покоится отчётность об отбывшем в родные края товарном судне.       Ответное письмо домой отчалило с ним в Пекин прошлым вечером. Чонгук отправил родителям гостинцы, среди которых сложил фотографии побережья и их участка. К моменту прибытия судна уже наступит папин день рождения. Желание быть там, поздравить отца вживую он не смог побороть несмотря на понимание, что не может покинуть Штаты сейчас, когда их бизнес только уверенно пустил корни.       Среди писем этим утром Чонгука также ждали вести от Теодора: он с юристами составил первый драфт договора, но желал ещё раз повидаться с господином Кимом и, возможно, пригласить его на встречу со своими партнёрами. И напроситься на визит на одну из шахт взамен. Письмо заключила настоятельная просьба посодействовать этому. Теодор полагается на Чонгука в том, чтобы заручиться доверием их инвестора, ведь, по словам Амелии, их уже связали нити приятельства. Осталось лишь затянуть их в тугой, не распутываемый узел.       Подобно тому, что золотом кольцует его безымянный палец.       Чонгук не успевает опустить к нему глаза. Из коридора слышится трель звонящего телефона.       Отложив бумаги, он встаёт из-за стола и проверяет время — стрелки на том пересекли восьмой час. На календаре пятница, последний рабочий день недели. Последний их корабль покинул порт, а значит, что до понедельника дел быть не может. Только если не случилось что-то непредвиденное.       Брови Чонгука сведены к переносице, когда он отвечает на телефонный звонок и подносит трубку к уху. Все его догадки развеиваются голосом, что раздаётся из той.       — Чонгук.       — Доброе утро, — слегка растерянно, но отнюдь не в дурном смысле отзывается Чонгук. Волнующее ощущение дежавю оплетает лёгкие и карабкается по горлу, к распахнувшимся губам, как и в первый их звонок. Взгляд шарит по столику, где стоит телефон, человека на другом конце которого Чон обнаружить совершенно не ожидал. Его растерянность чуть не перерастает в неверие, пока он не слышит его вновь.       — Вы заняты сегодня?       Голос Тэхёна мягкий, спокойно интересующийся. Чонгук оборачивается назад, в тишину своего дома. Ни один серьёзный план не приходит в голову. Однако признаться в собственном бездействии ему кажется зазорным.       — Собирался заняться счетами.       Он кусает губы, когда слышит едва уловимый выдох по ту сторону трубки.       — Что же, в таком случае не буду...       — Вы что-то хотели?       Чонгук крепко обхватывает телефонный провод. Словно так он может удержать разговор на крючке, пока не поймёт, зачем мужчина позвонил ему этим утром.       — Да, — отвечают ему спустя мгновение. — Пригласить Вас посетить Филадельфию. Там расположен один из ключевых нефтеперерабатывающих заводов этого берега.       В голосе Тэхёна можно уловить расстройство, а вероятно, что Чонгук приписывает тону сказанных слов завядшее в нём чувство. Он отгоняет его, сильнее сжав провод телефона, когда ближе прижимает к уху трубку.       — Я был бы не против, — соглашается он, коротко улыбнувшись. — Я давно хотел побывать за пределами штата. Счета могут подождать.       Тёплый смешок по ту сторону телефонной линии задирает уголки губ ещё выше.       — Хорошо. Я заеду за Вами в течение получаса.       На протяжное мгновение Чонгук остаётся у столика, на котором повесил телефонную трубку. За время жизни здесь ему пока так и не довелось покинуть Нью-Йорк. Мысль о том, что соседний штат ему покажет никто иной, как Тэхён, наполняет предвкушением. Даже если поездка носит скорее деловой характер, если судить по месту назначения.       Чонгук заканчивает завтракать и собирается ровно к моменту, когда машина заворачивает на его участок. Этот автомобиль господина Кима он ещё не видел — откинутая крыша позволяет солнцу коснуться бежевой кожи сидений и светлой шляпы хозяина кабриолета, что паркуется аккурат напротив входной двери.       Взгляд Тэхёна из-под шляпы отражает приветственную улыбку, что показывается на его лице при виде спускающегося по лестнице Чонгука. Он наклоняется через переднее сиденье и щёлкает дверной ручкой, чтобы распахнуть её ему навстречу. Учтивость этого действия отдаётся в дрогнувшую ладонь, что касается нагревшейся на солнце дверцы.       — Вы не пригласите с нами Теодора? — уточняет Чонгук перед тем, как сесть в автомобиль.       Тэхён задирает голову, чтобы встретить его взгляд теперь, когда Чонгук остановился так близко. В глазах того читается колебание, порождённое мыслью, что Теодор должен быть частью этой поездки. О ней он Чонгука и просил. Ехать без него кажется... неправильным.       Однако господин Ким на его вопрос склоняет голову, которой непринуждённо качает.       — Не горю желанием, нет.       — Но он, а не я, оценивает… — продолжает Чонгук, замешкавшись с метнувшимся на заднее сиденье кабриолета взглядом.       — Чонгук.       Он замирает, сжав дверную ручку. Его имя этим голосом из раза в раз застаёт его врасплох. Глаза возвращаются к лицу, в чертах которого спряталась непоколебимая, мягкая уверенность.       — Я вижу, что Вы более чем способны вести суждения сами. Теодор всегда может прийти в мой дом и ознакомиться с моими делами. Мои двери открыты, — заверяет Тэхён. — Однако пригласил я Вас.       Эти слова развеивают последние опасения, что штормили Чонгука с завершения их телефонного разговора. Он наконец садится в автомобиль и осторожно захлопывает за собой дверцу, поверх которой опускает руку. Её тепло передаётся телу сквозь лёгкую ткань пиджака.       Часы на оголившемся запястье показывают без десяти минут девять. Чонгук оглядывается на закрытую им дверь дома и затем — на Тэхёна, что смещает рычаг в коробке передач, чтобы обернуть фырчание двигателя в ход.       — Сколько займёт дорога? — спрашивает он, наслышанный о длительности перемещения между штатами.       — Не более шести часов в оба конца, если нам не встретятся заторы, — подтверждает его догадки Тэхён, когда выкручивает руль одной рукой, чтобы свернуть с участка. Через плечо он оборачивается к Чону и посылает ему улыбку. — Но не переживайте, она пролетит быстро. Это место стоит длинного пути.       Чонгук отводит глаза поверх ближней к нему двери и прячет на мгновение сомкнувшиеся веки от утреннего солнца за краем своей шляпы. Значит, Тэхён получил его записку, смог её перевести. Ему не чужды длительные поездки, но на этой земле столь продолжительная дорога для него станет первой. Однако это не удручает, не предвещает скуку и мутность укаченного тела. Усмиряет сердце и то, что взгляд господина Кима будут держаться на лобовом стекле, нежели на нём.       Правая рука Тэхёна остаётся на коробке передач между ними, когда он выезжает на главную дорогу. Чонгук опускает к ней взгляд, замечая ровный крой пиджака и серебряные запонки, переплетение отдающих голубым вен под тронутой загаром кожей. На большом пальце мелькает тонкий ободок. Чонгук прежде его не замечал. Солнце отражается от кольца, слепя взгляд, но он отводит глаза, лишь когда замечает, что Тэхён обернулся к нему. Благо, шляпа укрыла избыточно задержавшийся взор от чужого и укрывает его теперь, когда Чонгук отзывается на сказанное Тэхёном и возвращает глаза за стекло.       Вид на побережье забирает дыхание. Во все прошлые поездки из Лонг Айленда в Нью-Йорк он был за рулём, из-за чего не мог в полной мере насладиться красотой природы и тем, как постепенно дома становятся всё выше и выше по мере того, как они приближаются к материку. Вскоре их высокие пики блеском стёкол застилают само солнце. Голос Тэхёна кажется якорем в шуме города, но улицы не так насыщены в рабочие часы, позволяя быстро свернуть на пересекающее границу штатов шоссе.       Лучи не напекают, несмотря на отсутствие крыши над головой. Вопреки прерывистому беспокойному сну этой ночью, Чонгук не испытывает усталости, пока они проезжают Нью-Джерси. Он даже не замечает, как океан ускользает с горизонта и сменяется лесами и встречающимися по дороге городками, пока они с мелькнувшим на обочине знаком не въезжают в Филадельфию.       — Вы знали, что раньше именно этот город считался столицей Америки?       Чонгук качает головой, которую оборачивает к сидящему рядом мужчине.       — Нет. Лишь то, что здесь были подписаны Декларация независимости и Конституция Соединённых Штатов.       Тэхён согласно хмыкает.       — Я проведу Вам небольшую экскурсию позже. Неподалёку отсюда находится здание, где много лет назад была подписана Декларация. И полагаю, что Вы проголодались. В одной из старейших забегаловок этого города подают отменные хот-доги.       Упоминание еды пробуждает прежде не волновавший Чонгука голод, но он не зацикливается на этом чувстве. Они делают очередной поворот, когда красный на светофоре сменяется на зелёный. Вдали, на другом конце кажущейся нескончаемой улицы жилые дома сменяют громоздкие, внушительные здания среди извергающих тёмный дым труб. Должно быть, они уже прибыли в место назначения.       Предположение Чонгука оправдывается. Их машину пропускают на пункте въезда, даже не проверив документы. Тэхён приветственно кивает вышедшим распахнуть ворота охранникам и слегка давит на педаль, чтобы неспешно заехать на территорию завода. Ещё на подъезде к нему в воздухе почувствовался стойкий запах производства и чего-то горючего, но Чонгук не морщится. Его переполняет любопытство, вплетённое в восхищение масштабами унизанных трубами зданий.       — Тэхён!       Стоит им припарковаться, как навстречу из ближайшего здания выходит одетый в рабочий комбинезон мужчина. На его руках мелькают испачканные в чём-то напоминающем сажу перчатки, которые он не без труда стягивает, чтобы протянуть покинувшему салон Тэхёну ладонь.       — Сегодня как раз завершаем месячную партию для Форда-младшего, — отчитывается он, сверкнув улыбкой. Она особенно ярко выделяется на едва закоптившемся лице. — Заехали проинспектировать?       Тэхён на вопрошание усмехается и качает головой, похлопывая мужчину по плечу.       — Я вам доверяю. Целью моего визита служит другое, — он оборачивается к своему спутнику, что тоже ступил из машины, и ободряюще подзывает к ним. — Чонгук, познакомьтесь. Это Уолтер, заведующий заводом. Работает здесь с момента его основания.       Они пожимают друг другу руки. Наощупь ладонь мужчины огрубевшая, закалённая тяжким трудом. Его воплощение предстаёт глазам, стоит пройти внутрь через массивные двери, из которых Уолтер вышел встречать прибывших. Шум и лязг металла бьёт по барабанным перепонкам, но замечает Чонгук не это. Всем его вниманием овладевает терпкий запах, куда более концентрированный внутри, нежели на улице. От него хочется зажмуриться, чтобы препятствовать попаданию в глаза, но предплечья Чонгука касается ладонь, и он оборачивается к ободряюще улыбнувшемуся ему Тэхёну.       — Мы пройдёмся, если не возражаете, — обращается тот к Уолтеру, что успел вновь натянуть рабочие перчатки. Ладонь мужчины всё ещё касается пиджака Чонгука. — Я хочу показать господину Чону, как происходит переработка нефти.       Уолтер прикладывает руку к груди и остервенело качает укрытой шапкой головой.       — Конечно же нет. Только прошу, не приближайтесь к колоннам. Они сейчас на пике разогрева, от жары можно потерять сознание.       Чонгук коротко кивает. Тэхён выпускает его предплечье и проходит вперёд, приглашая последовать своему примеру. Одёрнув воротник рубашки и распахнув верхнюю её пуговицу под воздействием уже кажущегося жарким воздуха, Чонгук следует за уверенно шагающими вперёд мужчинами.       Шум становится громче и едва не оглушает, когда они, надев маски, заходят в просторный цех, сияющий переливами стали и вспышек искрящегося огня. Среди многочисленных труб мелькают рабочие, одетые в те же комбинезоны, что и Уолтер. Сложно представить, какая температура окружает их, если на таком расстоянии, у самой стены цеха, кожа уже грозится покрыться испариной.       — Похоже на ваше производство? — обращается к нему Тэхён, замедлив шаг и сократив разделявшее их с Чонгуком расстояние, чтобы они могли слышать друг друга.       Тот качает головой, но не в отторжении.       — У нас всё делается вручную. Мастера часами окрашивают каждую ткань и скрепляют нити, прежде чем натянуть их на станок, — поясняет он. — И даже тогда каждое движение выполняется руками. Это очень кропотливая работа.       — Вы занимаетесь производством ткани? — уточняет Уолтер, идущий с другой стороны от господина Кима, ближе к аппаратуре.       Чонгук кивает.       — Да. Шёлка, если быть точным.       — Ох, представляю, как непросто его изготавливать, если судить по цене, — восклицает хрипло заведующий. — У моей жены есть шёлковый платок, доставшийся ей от матери. Она надевает его, только когда выходит в свет, и бережёт как зеницу ока. Говорит, что это самое ценное, что у неё есть, помимо обручального кольца.       Губы Чонгука трогает почтенная улыбка, отражаясь в глазах. Он тянется во внутренний карман своего пиджака и вызволяет оттуда одну из визиток, которые носит с собой всегда, когда покидает дом.       — Заглядывайте, если будете в Нью-Йорке, — предлагает он, протянув деловую карточку с адресом бутиков, в которых продаются их ткани. — Думаю, мы обязательно подберём что-нибудь по вкусу для Вашей супруги. Покажите эту визитку, и вам сделают скидку.       — Я бы пожал Вам руку, но... — он кивает на перчатки, которые туго перевязал на запястьях, чтобы те не соскользнули от избыточного труда. Чонгук понимающе качает головой и поджимает губы в улыбке. Она же паутиной морщин показывается в уголках глаз Уолтера, прежде чем он оборачивается к своим подчинённым вслед за громким звуком распахнувшейся дверцы на одной из цистерн. — Пойду проверю их. Рад был знакомству, Чонгук. Надеюсь, Вам у нас понравится.       Они обмениваются прощальными кивками, и напоследок мужчина посылает Тэхёну учтивый мах рукой перед тем, как трусцой побежать к скоплению рабочих. Те столпились вокруг одной из цистерн, одетые в плотные, местами запачканные чёрным комбинезоны с такими же измазанными перчатками на руках. Сосредоточенность их лиц и сила в орудующих аппаратурой телах вызывают искреннее восхищение.       — Это такой труд, — не может не обмолвиться Чонгук, поражённый условиями, в которых работают здешние служащие. В воздухе так жарко, и весь он пропитан этим густым тяжёлым ароматом, который наверняка пробивается даже сквозь маски. Кажется, что подойди он ближе к одной из труб, как у него заслезятся глаза.       Вместо этого они находят кротко улыбнувшегося господина Кима.       — Вы правы. Кто-то считает подобную работу грязной, но она заслуживает почтения и похвалы. Эти люди трудятся изо дня в день, чтобы сделать жизни других лучше. С таким справится не каждый.       Он оглядывает своих рабочих, убрав руки в карманы брюк. На Тэхёне сегодня относительно светлая одежда, но он не посчитал нужным накинуть один из халатов, что привлекли взгляд при входе в цех. Вопреки отличию своего одеяния, он вписывается в окружающие их колонны и трубы уверенностью расправленных плеч и знающим, наблюдательным взглядом, что вбирает идущую работу, которой господин Ким некогда занимался сам.       Когда мужчина оборачивается, то ловит задержавшийся на его профиле взгляд Чонгука и задирает уголки губ.       — Пройдёмте, я покажу Вам разницу между сырой и переработанной в топливо нефтью.       В следующем помещении оказывается куда прохладнее. Чонгук бесшумно выдыхает, когда снимает маску по примеру Тэхёна, и вновь поправляет ворот своей рубашки, что не ускользает от чужого внимания. Его проводят дальше, и спасением взгляду является окно, которое мужчина приоткрывает, чтобы пропустить внутрь воздух. В том всё равно нет привычной свежести, но Чонгук её и не ищет. Тело успело привыкнуть к запаху, и он одаривает Тэхёна благодарной улыбкой, прежде чем его вниманием овладевают массивные цистерны подобно той, которую в цехе окружили рабочие.       — Здесь хранятся уже переработанные бензин и керосин, готовые к отгрузке. Их заберут этим вечером, — объясняет Тэхён и проходит к нише неподалёку у окна, которую Чонгук не заметил сразу. Она от углублённого пола до высокого потолка заполнена коробками и файлами с бумагами. С гулким звоном металла мужчина спрыгивает на нижний уровень, минуя расположившуюся на другом конце ниши лестницу, и опускается на корточки, чтобы подтянуть к себе ближайшую коробку.       Чонгук проходит за ним и останавливается у края, в то время как Тэхён выцепляет несколько контейнеров. Каждый помечен разными цветами, в которых кроется их содержимое. Тот, что господин Ким открывает первым, помечен синим.       — Это бензин, — уточняет он, когда характерный запах наполняет воздух вокруг них. Чонгук склоняется и заглядывает в контейнер, наполненный жидкостью с крайне стойким ароматом. Тэхён наблюдает за тем, как он едва щурит глаза, и сам слегка улыбается. — А здесь хранится керосин, — указывает он на контейнер, помеченный красным. — С Вашего позволения открывать его я не буду. Ради нашей же безопасности.       Чонгук не пробует возразить. С интересом он провожает взглядом два контейнера, что мужчина убирает обратно в коробки, прежде чем вернуться к нему с небольшой прозрачной колбой. Содержимое её Чонгук узнаёт и без вербального подкрепления.       — Нефть, — всё равно озвучивает Тэхён. — Её привозят сюда с юга. В этих окрестностях почти нет месторождений. Только газ, и то — в небольшом количестве.       Он передаёт Чону колбу и достаёт пробку, чтобы при желании можно было принюхаться. Запах оказывается не таким резким, как Чонгук ожидал. Вполне возможно, что он окончательно привык к пропитавшему здесь всё тяжёлому аромату и потому не ощущает горечи, которую предвосхищал. Разглядев колбу, он едва покачивает ею, из-за чего нефть обволакивает стекло и оставляет на нём насыщенные тёмные разводы. Чонгук с трудом может уложить в голове, что из содержимого этого сосуда можно произвести не только топливо, но и ткань.       — Теодор предлагает нагревать её сильнее, чем мы делаем для того, чтобы получить керосин или бензин, — словно читая его мысли, заговаривает Тэхён. — Такие технологии уже существуют, но этот процесс ещё предстоит претворить в жизнь. Температура нагрева нефти должна достигнуть не менее восьмисот градусов, чтобы спровоцировать нужную химическую реакцию.       — Как человек может работать в такой температуре? — не может не задаться вопросом Чонгук.       — Специальная экипировка и техника безопасности. Приближаться к колоннам во время перегонки запрещено, — глаза Тэхёна, возведённые к нему, становятся теплее. — И сила духа, разумеется. Без неё никуда.       Когда Чонгук возвращает колбу, то прослеживает взглядом, как он вновь присаживается и убирает её в одну из коробок. Помещение успело наполниться относительно свежим воздухом с момента, когда Тэхён распахнул окно, но и на его загривке и шее заметна лёгкая испарина. Чонгук ощущает, как холодит ветерок и его едва взмокшую кожу, и, не думая, смахивает волосы с висков лёгким движением пальцев.       Внимание, стоит господину Киму оглянуться, привлекает тёмный развод на одной из его рук. Сам Тэхён этого, кажется, не замечает, когда подходит к краю ниши и намеревается взобраться на него. Машинально Чонгук протягивает ему ладонь, желая помочь. Тэхён с улыбкой признательности принимает её и в одно движение напрягшихся мышц оказывается наверху, с ним, вновь. Его брюки смялись в области колен, но мужчина не тревожится этим, как и отступивший назад Чонгук. Взгляды обоих падают на тёмно-коричневый след, который с кожи Тэхёна перенял помогший ему взобраться Чонгук.       — Прошу прощения, — спохватывается тот, нахмурившись. — Я и сам не заметил, как заляпался. Надо поскорее её смыть.       Только Чон на извинения качает головой. Его не охватывает брезгливость. Он осторожно рассматривает пятно, стараясь не испачкать рукав белой рубашки. Кожа переняла запах, к которому Чонгук вновь принюхивается, пока не замечает мелькающую на губах наблюдающего за ним с приподнятой бровью Тэхёна улыбку.       — У Вас она и на волосах, — деликатно отмечает он, сместив взгляд с глаз Чонгука на его висок. Чон и сам уводит глаза в сторону, словно может разглядеть собственную кожу, и осторожно подносит руку к месту, на которое устремлён взор Тэхёна.       На подушечках его пальцев остаются тёмные крапинки нефти, в самом деле оставшейся на виске, когда Чонгук поправил волосы.       — У нас есть чем очистить кожу. Пока можете вытереться этим, — предлагает господин Ким, стоит ему смутиться и опустить запачкавшуюся ладонь. В чистой руке потянувшегося в нагрудный карман Тэхёна мелькает белый платок.       — Но я же его испачкаю, — пробует возразить Чонгук, сведя брови. Ткань, пускай и не шёлковая, на вид кажется дорогой.       Мужчина на его отговорку качает головой.       — Ничего страшного. То, что у Вас на лице, куда его дороже.       Эта фраза, повисшая в воздухе между ними, звучит двусмысленно. Они оба отводят глаза, когда достигают второго её дна, и Чонгук чувствует, как горит его кожа, по которой проводит платком, чтобы поскорее избавиться от пятна. И дело совсем не в духоте завода или керосине, разложенном по коробкам. И не в лёгком жжении, что охватывает участки тела там, где его коснулась нефть.       Вопрошающий взгляд в глаза напротив убеждает, что Чонгук вытер её с кожи и волос. То же он делает и с ладонью, всё ещё волнуясь из-за того, что пачкает чужой платок. Заляпанным оказалось и кольцо, из-за чего Чонгук снимает его и проходится по оголившейся коже перед тем, как вернуть золотой ободок на безымянный палец.       Тэхён не выглядит расстроенным тем, что его платок оказался испачкан. Он и сам проходится по коже упустившей безупречную белоснежность тканью, когда Чонгук возвращает его, и затем отбрасывает в мусорку. Их взгляды пересекаются вновь, и в них больше не пылает таким явственным смущением.       — Я покажу Вам, где здесь можно умыться, чтобы окончательно избавиться от следов, и тогда прокатимся по городу. Что скажете?       Предложение такое заманчивое. Чонгук предугадать не мог, что окажется в сердце другого штата, когда терзался бессонницей этой ночью. Если бы не стойкость бензина в ноздрях и не едва заметные тёмные следы на коже ладоней, он бы усомнился в том, что всё это — взаправду.       Но Тэхён стоит перед ним, несомненно настоящий, и уголки его губы вздёрнуты в терпеливом ожидании ответа. Чонгук не может не отозваться согласием, смотря в эти глаза.       — Ведите.       Тревога за испорченный платок ускользает из головы с яркостью улыбки, которую дарует ему Тэхён, прежде чем сделать именно это.