лоск

      Насыщенно-винные стены кабаре освещают тусклые светильники, увешанные каплями хрусталя. Его тонкое бренчание прорывается между мелодиями, что льются со сцены. На той один за другим сменяют друг друга танцоры и танцовщицы, разодетые в самые разные наряды — от чёрных перьев и бисера до атласных корсетов и кружевных чулок. Особо дерзкие образы и вовсе лишены верха, обнажая маревой зале усыпанные мелкими блёстками и испариной тела.       Чонгук держит свои глаза на столе и поднимает их, лишь когда его вовлекают в разговор. Беседа непринуждённая: они собрались ради неформального ужина с партнёрами Теодора. Выбранное под сей повод место для него с Амелией стало неожиданностью. Теодор не скрывал полуулыбки со своего лица с момента, когда машина высадила их под вывеской кабаре. Его деловым советникам и приятелям выбор импонировал, если судить по расслабленности их грузных плеч и непринуждённой, властной манере сменяющих сигары на стаканы с алкоголем в обильной жестикуляции рук.       Однако того же не скажешь о его семье.       Амелия чуть ближе льнёт к Чонгуку, одёрнув наброшенную на поджатые плечи накидку, когда вереница танцоров в очередной раз минует их столик. Несколько девушек задерживаются, призванные завлекающим цыканьем разделяющих с ними ужин. Укрытые в перчатки ладони ложатся на грудь поверх строгих пиджаков, а покидают их уже со свёрнутыми купюрами, дарованными за толику падкого внимания. Чонгук подавляет порыв дёрнуть плечом. Амелия под его боком этот порыв из себя выпускает, стоит одной из танцовщиц склониться и прошептать что-то на ухо восседающему во главе стола Теодору. Несколько мужчин, сидящих за столом, — Чонгук отчего-то не может вспомнить их имена, — подначивают его, улюлюкая и поднимая стаканы с выпивкой. Теодор на это отмахивается и убирает ладонь танцовщицы кабаре со своего плеча, качнув головой. Сквозь уложенные усы, однако, проглядывается ухмылка.       — Амели, тебе по нраву еда? — задаётся вопросом он, словно напряжённость девушки единственно может заключаться в неудовлетворении ужином.       Девушка, метнув взгляд к Чонгуку и пересёкшись с ним глазами, качает головой и опускает ту. Тень прячет растревоженные черты её лица.       — Да, папа. Я не пробовала вина вкуснее.       Цепкие отцовские глаза отливают уверенностью.       — Так улыбнись, милая. У нас на то есть все поводы мира.       Он поднимает свой стакан с коньяком и улыбается дочери. Та обхватывает и сжимает ножку бокала с вином, когда следует жесту и сталкивается с взметнувшимся со всего столика стеклом в предложенном тосте.       Они расположились в уединённом уголке, подальше от сцены, но обзор на неё всем гостям открывается прекрасный. Им выделили лучшие места, не без содействия одного из друзей Теодора, приходящегося давнишним знакомым владельцу заведения. Чонгук не следит за сменой танцев, что влекут за собой аплодисменты и возгласы из завороженной толпы, подобно им собравшейся в элитном кабаре в переулках Манхэттена. Другие же сидящие за столиком наслаждаются вечером сполна.       Чонгук никогда прежде не бывал в подобном заведении. Помимо самого антуража кабаре его до потери слов поразило то, что среди танцоров мелькают и мужчины. Некоторые номера и вовсе исполняют лишь они. Это казалось скандальным, — самой что ни на есть провокацией, — однако никто за столом, да и во всём кабаре не кажется отвращённым подобным явлением. Чонгук был наслышан об открытости американских нравов ещё до переезда сюда. Только то, как исполняли свои номера мужчины на сцене кабаре, всё равно потерянной краской разлилось по его коже и не сошло до сей минуты, как бы ни избегал он смотреть на движущиеся в свете софитов тела.       Сухие, слаженные, отточенные. Не женские, но движущиеся мягко и плавно, с изяществом и грацией, которую принято считать женственной.       Аплодисменты в который раз за вечер встречают танцоров с окончанием номера. Чонгук не может оторвать свои ладони от натянутых поверх коленей брюк.       Закуски продолжают возникать среди ножек бокалов и пепельниц, заполненных выкуренными сигарами, чья дымчатость вплетается в витающий в кабаре аромат. Его ноты показались бы приятными, не дави они так пронзительно на виски. С каждой минутой к голове подступает тяжесть, сдавливающая череп и оттого — мысли. В тех пуще всего всполошенной птицей бьётся желание попросить счёт и вернуться домой.       Дорога до Лонг-Айленда сквозь вечерние городские заторы никогда ещё не казалась столь притягательной.       Чонгук в этот миг отдал бы всё за то, чтобы очутиться в тени зеленеющего лабиринта на соседнем участке от его. Потеряться в свёрнутых листах писем, запрятанных в тумбочке при кровати. Оказаться в седле пятнистого коня, ступающего подле не менее благородной лошади с наездником ей подстать.       — Соглашение о разработке вот-вот будет подписано.       Голос одного из ближайших друзей Теодора встряхивает и возвращает в разговор. Чонгук обращает к нему взгляд из-под тяготеющих вымотанностью век и вбирает задранный в довольстве край морщинистых губ, припорошенный табаком.       — Американцы не подозревают, что их ждёт, — подтверждает Ганс, в очередной раз затянувшись. Он крутит сигару в пальцах, пока второй рукой облокачивается на спинку бархатного кресла. В его глазах, оторвавшихся от подпалённой сигаретной бумаги, пышет усладой. — Мы встряхнём весь рынок.       Теодор голосисто цокает. Тем самым привлекает к себе внимание всего стола.       — Мыслите шире, Ганс. У меня нет ни капли сомнений, что мы вскоре выйдем за пределы Штатов.       Мужчина обдумывает его слова, пока вновь затягивается сигарой. Минуту славы себе урывает сидящий по другую сторону Теодора партнёр.       — Никто не знает европейский рынок так, как Вы.       За это он удостаивается похлопывания по плечу. В замутнённых выпивкой глазах Ганса, выдохнувшего табак к томительному свету люстры, сквозь густую струю дыма проглядывается примирение.       — Не стану спорить, — он ухмыляется и с пренебрежением качает головой. — Эта коврижка должна пресытить тех, кто и помыслить не может о шёлке.       Чонгук ощущает на себе несколько взглядов, в том числе Ганса. Ладони, лежавшие прежде на бёдрах, покрываются тонким слоем испарины и переплетаются до побеления фаланг пальцев, сжавшихся под скатертью. Он не поддакивает брошенным надменно, за его счёт, словам. Мужчина на это ведёт бровью, но не пробует прикопаться и вдавить в нанесённую им ссадину.       Людей за их столом много, и потому каждый общий диалог за пару минут распадается на несколько малых. То же происходит и с этим завитком разговора: Ганс отвлекается на обсуждение рабочей поездки, которая предстоит им на следующей неделе, в то время как Теодор и сидящий рядом с ним мужчина задерживаются на животрепещущей теме сделки.       — Вы уверены в том, что ткань из нефти не будет вредна для кожи? — интересуется второй, словно этот вопрос не поднимали с сотню раз с тех пор, как проект впервые разбросал свои семена по жадной до урожая почве в отсеках их кошельков.       — Не нам же её носить, — смеётся другой партнёр, Уильям или Уилл, сидящий между мужчиной и Чонгуком. Звук этот, грудной и до безобразия искренний, подхватывают все услышавшие.       Кроме разделяющих фамилию Чон. И Теодора, лишь дёрнувшего уголком губ, пока глаза его поверх поднесённого к лицу стакана наблюдают за дочерью и молчаливым зятем.       Отстранённость их края стола нарушает подоспевший с новыми закусками официант. В приглушённом свете отблески сменяющих друг друга тарелок и стаканов замыливают и без того помутнённый взгляд и кружат гудящую который час голову. Чонгук не может не вздрогнуть, когда в этом водовороте его предплечье крепко обхватывают и встряхивают. По-приятельски и вкрадчиво.       — Вы здесь меньше года, но уже пустили корни, — заявляет Уильям — или всё же Уилл? — склонившись так, что его прелое дыхание, пропитанное коньяком, обжигает кожу там, где сходятся шея и линия челюсти. — Об этом мечтает каждый бизнесмен, кто перебирается в Америку, но добиваются единицы. На Вашем месте я бы радовался и кичился, а не отсиживался в тени.       Он натянуто улыбается, когда мужчина немного отстраняется и вновь встряхивает его плечо, словно закрепляет этим жестом свои слова.       — Поздравляю, Чонгук. С такими родственниками, — кивок в сторону Теодора, — Вы пойдёте далеко. Ещё дальше и выше. Цените, что в Вашей жизни есть не только средства, но и люди, кто подскажет, как правильно ими распорядиться.       Их бокалы встречаются, и коньяк в стакане Чона едва не выплёскивается за каёмку. Партнёр не замечает, уже задрав свой стакан дном к хрусталю люстры. Янтарная выпивка последними каплями стекает по стенкам, прежде чем он оборачивается и окликает прислуживающего их столику в жажде повторить.       — Говоря о правильном распоряжении средств…       Взгляд Чонгука, собиравшегося было отлучиться на свежий воздух в неистовом желании проветрить голову, привлекает склонившееся к нему через Амелию лицо. Очередной импульс мигрени простреливает виски от заискивающего тона, такого предсказуемого, что становится дурно. Однако деться некуда, и Чонгук выслушивает предложение, расписанное как крайне заманчивое его выдвигающим. Таких предложений он уже наслушался с начала вечера и даже не может в это мгновение припомнить их все. Каждый второй из собравшихся на ужин посчитал нужным, будь то невзначай или же с пугающей прямолинейностью, озвучить ему свои плодовитые идеи. Инвестиция в новый сорт кукурузы, выкуп пяти сотен гектаров земли в округе Аллегейни для разработки нового газового месторождения, — «я Вас уверяю, он там в таком обилии, что мы озолотим и наших правнуков», — приобретение акций граничащей с разорением сети быстрого питания, которую непременно спасёт новое меню и смена вышедшего из моды фирменного стиля, и «когда Вы свободны на следующей неделе? Я бы хотел представить Вас одному моему кузену»…       Чонгук ощущал себя сундуком, вокруг которого наворачивали круги высунувшие свои языки змеи. Теодора же эти проявления предпринимательского духа, судя по всему, только тешили.       Касание ладони до колена высвобождает из удавки этих мыслей. Скатерть укрывает ноги, как и сумрак заведения, но ощущение хрупкого прикосновения безошибочно. Как и его инициатор.       Амелия оборачивается к Чонгуку через плечо, подтянутое так, что из виду прячутся украшающие шею колье и серёжка, затерявшаяся среди собранных в причёску волос. Её взгляд такой тонкий, пронзительно ищущий заверения в том, что он всё ещё здесь. Ощущает себя столь же ярким бельмом на холсте по-кровавому багряных красок, что и она.       Мужчина, сидящий за ней, продолжает разглагольствовать про свою бизнес-идею, в которую Чонгука желал бы вовлечь. Однако тот его уже не слушает. Назойливый голос мухой жужжит на периферии слуха, но никак не может пробиться сквозь захлопнутую девичьей рукой створку окна.       Мимо стола с завершением очередной мелодии проносится ворох перьев и обрамлённых алой помадой улыбок. Танцовщицы не кажутся сильно старше Амелии, возможно, где-то уступают ей в годах. Те же красивые ткани, та же тушь на пышных ресницах, тот же румянец на щеках. Только у Амелии он вызван смущением, измотанностью. Отчасти — вином, что скопилось недопитым на дне бокала. Скулы танцовщиц пылают движением и пудрой, нанесённой в стремлении усладить публику, что их окружает. Сидит с ними с Чонгуком за столом и впитывает всякий танец, охватывающий сцену, с хищным восторганием в глазах.       Чонгук накрывает ладонь девушки своей и сжимает. «Вскоре поедем домой», безмолвно произносят встретившиеся глаза. «Хорошо», отвечает вторая пара. Мелкие трещинки в голубых радужках латаются, прежде чем вернуться к охваченному бурными спорами столу.       Стоящий за ним гул больше не кажется таким всеобъемлющим, и на короткое мгновение дышать становится легче. Как бы ни жгли плотоядные глаза и ни витали вокруг туманные узоры пахучего табака.       Чонгук обещает подумать о встрече с кузеном, когда возвратится из предстоящей им с Теодором поездки. Выдох облегчённо покидает застывшие в вежливой улыбке губы, оттенённые очередным глотком коньяка, который мужчина ему подливает перед тем, как наконец скрыться из глаз.       Поднеся стакан к губам, Чонгук не может не подумать о том, что отдал бы всё, чтобы взамен горючему янтарю в том принять бокал калифорнийского шампанского, горечь которого в этот миг кажется ему слаще всего на свете. Кончик языка проходится по губам, будто вспоминая вкус, позднее заботливо пригубленный десертом. Кажется, что это было так давно, но Чонгук ощущает его столь явно, что на мгновение забывает о том, что его окружает.       Навстречу софитам на сцену выходят разодетые в костюмы артисты, чей номер должен подвести череду выступлений к завершению. Взгляд с бархатных штор падает на циферблат часов, проглядывающих из-под рукава рубашки. Ещё немного, и можно будет высвободиться домой. Чонгук прислоняется лопатками к спинке кресла и настраивается на последний из номеров, частью которого себя незыблемо ощущает.       Вот уже четвёртый год.       И разодет он не в перья, не в вышитые бисером рубашки и не в замшевые туфли на каблуке. Его реквизит — тонкий отлив золота, обвивающий безымянный палец сильнее, чем самый туго затянутый на танцующем теле корсет.

***

      — Не хочу, чтобы лето заканчивалось.       Ребекка, закинув ноги на соседнее кресло и скрестив их в щиколотках, с душой потягивается навстречу лучам приближающегося заката.       — У нас впереди ещё месяц, — с той же леностью тянет Фред, рассевшийся по другую сторону столика от девушки.       Та фыркает.       — Я осведомлена, Торрес. Представляете, у меня тоже есть календарь.       — Какая в этих краях осень? — живо интересуется Амелия, прежде чем зерно перепалки успевает прижиться в вечно подготовленной для неё почве.       Пластинка в сопровождающем вечер граммофоне в который раз меняет мелодию. Ребекка пускается в увлеченный рассказ о том, как приятен на побережье сентябрь и как неспешно медь вытесняет зелень листьев и приносит тем, кто взращивает на своих участках овощи и фрукты, небывалые урожаи. Фред, к неожиданности Амелии, как бы невзначай упоминает, что у него под окнами из года в год к завершению лета созревают груши, те, что китайского сорта. Это приводит девушку в по-детски искренний восторг. Намечавшийся было спор растворяется в наливающихся персиковым оттенком лучах, освещающих фасад дома за их спинами.       Несмотря на ласкающее тепло вечера, Тэхён зябнет. По прибытии Амелия сообщила Ребекке, что Чонгук отлучился из города и вернётся не ранее чем через три дня. На него это навевает тоску. Стулья, вынесенные на веранду, заполнены не до конца не впервые, но именно сейчас пустующее рядом с Амелией кресло продолжает бросаться в пасмурно-отвлечённые глаза.       За столом, помимо Чонгука, отсутствуют ещё трое. Кларк застрял на материке в связи с намечающимся раундом переговоров, которые требовали постоянного присутствия в городе. Джейн в отсутствие мужа находила утоление в их компании. Этим вечером роль её увеселителя на себя с готовностью взял Джо.       Два прогуливающихся вдоль берега силуэта мелькают среди бликов на водной глади, отражающей садящееся солнце. Судя по обильной жестикуляции модельера, тот о чём-то рассказывает идущей рядом Джейн, пока в руках её мелькают сорванные с разрешения Тэхёна в саду цветы. Девушка, как и другие гости, собравшиеся на поздний обед, восхитилась бутонами, что распустились на участке за столь незначительное время, что миновало с прошлой их встречи здесь же.       Тэхён наблюдает за тем, как свет преломляется и пробирается сквозь колонны ротонды, которую минует гуляющая вдоль сада пара. Мыслей в его голове много, и отдалённо туда же прорывается разговор рассевшихся за столиком. Тэхён слышит голоса, впитывает непринуждённый тон беседы, но не вникает в её суть. Отрывает от созерцания лёгкий скрип, порождённый отодвинувшимся в своём кресле Фредом.       — Это удручает.       Моргнув, Тэхён распрямляет ссутулившуюся было спину и отставляет стакан с незаметно растаявшим от тепла его ладони льдом на край столика. Нить упущенного им разговора проскальзывает в ушко и вплетается в сознание прояснившейся головы вместе с реакцией Ребекки.       — Его чувства безобидны.       — Чувства? — в тихий голос Амелии, встрепенувшейся вместе с Тэхёном, пробирается удивление. Она растерянно оборачивается к побережью, за которым так или иначе наблюдали все они.       — Не говорите, что не заметили, как беспамятно Джо влюблён, — ласково, но с усмешкой отзывается Ребекка, склонившись к подруге.       Щёки той, вопреки тени навеса, заметно румянятся. Амелия распахивает губы, чтобы что-то сказать, но не находит слов и лишь переводит взгляд к берегу, на гуляющих там Джейн и Джо.       — Это даже очаровывает, — мгновение спустя продолжает Ребекка. — То, как привержен он ей, пускай и знает, что шанса не имеет никакого. О таких чувствах любят писать европейцы. Моя младшая сестрёнка запудрила себе все ожидания от любви, начитавшись их романов.       На её губах сверкает ласковой, совсем беззлобной улыбкой.       Тэхён мгновение наблюдает за профилем Амелии, устремившей взор к побережью. В её чертах оглушение миг за мигом перерастает в что-то, напоминающее сожаление. Или, быть может, сочувствие. Эмоция в трепете её ресниц грустная, но девушка смаргивает её, поспешно и будто через усилие, когда повисшая за столиком тишина прерывается грудным вздохом.       — Не представляю, каково это — любить чужую жену, — тянет Фред. — Бедняга Джо.       Амелия, вздрогнув, опускает глаза к ладоням, сложенным ею на коленях. На той, что покоится сверху, сверкает тонкий ободок кольца. Она тянется было к нему подушечками пальцев другой руки, но останавливает себя и сжимает обе в кулаки. От её рухнувшего в ноги внимания укрывается то, как оборачивается к ней Фред, стоит ему промолвить последние слова.       Тэхён на ремарку приятеля стискивает челюсть и, выдохнув, молчаливо отводит взгляд.       Он не представляет отнюдь.       Тэхён любит чужого мужа.       Письмо, написанное им прошедшей ночью, всё ещё ощущается в пальцах. Шероховатая бумага, выведенные поверх неё линии, вышедшие поразительно ровными, вопреки тремору писавших их рук. В них остался очередной кусочек души, продолжающей кромсаться. Однако Тэхён не ощущает разбитость. Впервые за, должно быть, всю свою жизнь, ту, которую он знает и помнит, он ощущает себя целым.       За исключением одного лишь кусочка, что лишил его сад проблеском чёрных глаз этим летним вечером.       Мысль о том, чтобы оставить письмо в почтовом ящике соседнего участка, приводит в невыносимый трепет. Неуверенность давно не пересчитывала своими костлявыми пальцами его рёбра, давно не скреблась изнутри грудной клетки, стиснутой волнением. Оно горчит на корне языка, несмотря на сохранившуюся на губах сладость лимонада. Тэхён делает новый глоток и перекатывает его вдоль нёба, устремив взор к горизонту, к которому ползёт заходящее неспешно солнце.       — Джейн никогда бы не предала Кларка. Она в нём души не чает.       — Как и он в ней.       Возбуждённые спором голоса Ребекки и Фреда становятся тем магнитом, что удерживает в потерявшем было контур теле. Тэхён невольно вскидывает брови, когда обращается к друзьям, привычно ощетинившимся в своих баталиях друг с другом.       — Некоторых не останавливает даже любовь, — парирует Ребекка, характерно покачивая обутой в лакированную туфлю стопой. — Адреналин, тяга к запретному — то ещё искушение.       Фред, подперев подбородок, издаёт едва внятный звук, что-то между фырканьем и цоком, но достаточно тихий, чтобы его не уловила возбуждённая спором девушка. Его лицо, однако, говорит само за себя. И черты Фреда вытягиваются только сильнее, когда Ребекка, наигранно тяжко вздохнув, перекидывает одну ногу на другую и, одёрнув примявшуюся шёлковую юбку, заговаривает вновь.       — Многих женщин учат терпеть. Закрывать глаза на измены, чтобы сохранить семью, не сеять раздор. Чего сравнивать похождения на стороне с постоянством и надёжностью, которую даёт брак, — ещё один вздох, на этот раз куда более искренний, нежели театральный. И припечатывающее его убеждение, сказанное твёрдо и беспрекословно: — Но я бы терпеть не стала.       — Но что, если брак не по любви? — задаётся вопросом Фред, оторвав подбородок от ладони. В его тоне на медленном огне всё ещё бурлит провокация. — Если семьи связали двух людей, и те так и не прониклись друг другом, но не имеют иного выбора, кроме как поддерживать впечатление. Разве они не заслуживают чувств, не заслуживают искать и найти того, с кем могут быть вместе, даже в тайне?       — Кажется, кто-то в свободное время зачитывается дрянными романами.       Ребекка усмехается с неприкрытой издёвкой. Её искрящийся взор смещается к Амелии, подобно Тэхёну лишь слушающей продолжающуюся дискуссию, однако не находит в подруге поддержку. Глаза той всё так же устремлены вниз, к пальцам, что перебирают кромку платья в тени узорчатого стола.       На Амелию косится и Фред. Его губы приоткрываются, наверняка готовясь съязвить в ответ, однако Ребекка опережает его, когда вдруг обращается к хозяину дома:       — Тэхён, а что думаете Вы?       — Что нам стоило бы уделить внимание иной теме.       В глазах Амелии, взметнувшихся к нему, Тэхён видит поддержку. Однако взгляд Ребекки, по обыкновению живой и лукавый, нежелание спорить двух соседствующих с ними за столиком не считывает.       — Отчего же? Я не хочу обсуждать погоду или, упаси Господь, предстоящие выборы в Конгресс. Разве не интересно дискутировать о чём-то столь животрепещущем?       В этом, по крайней мере, они с Фредом сошлись: тот подхватывает разговор, который Тэхён деликатно попытался оборвать, словно и не было произнесено последних реплик.       — Бекки, то, о чём мы говорим, случается не только в дрянных романах. И намного чаще, чем Вы думаете. Не все могут позволить себе брак по любви.       — Но измена этого не исправит. Только усложнит и без того бедственное положение.       — И всё же она может быть выходом, — настаивает Фред с каким-то нездоровым блеском в глазах. — Или даже осмелюсь сказать, что спасением. Возможно, единственным из возможных.       — Оставайтесь при своём мнении, а я останусь при своём, Торрес, — отмахнувшись, вздыхает Ребекка. По голосу девушки чувствуется, что, провалив попытку вовлечь в дискуссию Тэхёна, она потеряла к ней интерес. — В свой адрес я измену никогда бы не допустила. Потому я и одна. Мужчины падки на плотское предательство.       За бурным обсуждением стол будто бы погрузился под купол, оградивший от остального мира. Сквозь его надуманные стенки словно и не доносятся приближающиеся к веранде шаги, пока острый носок туфелек не задевает стекло воображаемого купола и не вынуждает тот эфемерными осколками оцарапать лица собравшихся за столом, когда разбивается вдребезги.       — О чём вы так пылко болтаете?       Джейн с безмятежной улыбкой оглядывает лица друзей, перекатываясь с носка на маленький каблук и обратно. Её лучезарность только успевает пошатнуться на порах по-странному молчаливой враждебности, повисшей за столиком, как Фред решает взять на себя ответственность за любезное пояснение.       — Ребекка полагает, что на измены способны лишь мужчины.       Вдох, собиравшийся было пробраться в присмирившую биение сердца грудную клетку, выходит у Тэхёна свистящим. Он на мгновение прикрывает веки и потому упускает, как по новой воспламеняются угли в глазах Ребекки.       — Я так не считаю. Не коверкайте мои слова.       Джейн перебегает между ними взглядом, в который проскользнула тревожность от темы, о коей она столь невинно поинтересовалась. Ребекка, скрестив руки на груди, задирает подбородок и смотрит на Фреда с вызывающим прищуром, будто провоцируя продолжить клевету. Амелия же бегло оборачивается к Тэхёну, хранившему молчание с начала разговора, как и она. Во взгляде девушки проглядывается столь пронзительная растерянность и желание сменить направление беседы, что ей невозможно отказать.       — Джейн, Вы случаем не проголодались за прогулкой? — обращается к девушке Тэхён, приподнявшись из-за стола ей навстречу. — Думаю, ужин будет готов с минуты на минуту.       — Тэхён, как Вы проницательны!       Прихлопнув в ладоши, Джейн расцветает в яркой улыбке предвкушения. Встревоженные тучи разгоняются в её глазах и сменяются радостным блеском, подчёркнутым зажжёнными вдоль сада с наступлением вечера огнями.       Ребекка зажимает губами тонкую сигарету, пока свои Фред растягивает в безэмоциональной улыбке. Его глаза всё продолжают возвращаться к Амелии, расцвётшей от перспективы застолья так, словно она только и ждала чего-то, на что можно было бы отвлечься. По крайней мере, при потчевании спорить будет куда затруднительнее. Об этом думает и Тэхён, когда просит прислужника накрыть на стол для намечающегося ужина.       Джо поспевает к ним, как раз когда выносят еду. На расспросы, что его задержало, он поясняет, что присмотрел на окраине сада цветок, который захотел переложить на брошь, сложив лепестки из ткани. В нагрудном кармане его пиджака уже покоится эскиз, перенесённый на всегда носимый при себе блокнот. Все они склоняются над рисунком, но восторг первой озвучивает Джейн.       — Мне сошьёте первой!       — Непременно. Хоть завтра.       Джо улыбается, до ямочек на перенявших летнее солнце щеках, пока бережно убирает эскиз броши обратно в пиджак. Все они садятся за стол, и когда Тэхён оглядывает своих гостей, чтобы убедиться, что все они при блюдцах и сервизе и ни в чём не испытывают нужды, то уличает, как Амелия перебегает взглядом между севшими рядом Джо и Джейн, словно видит их впервые. Это едва не показывается в уголке дрогнувших губ печальной улыбкой.       Он помнит, когда впервые осознал трагичность чувств, которыми его близкий друг пропитался к неприступно занятому сердцу. Какое неверие, затем — сострадание он испытал, такое же молчаливое и чистое, как и непрошенная, неразделённая и не имеющая шанса быть разделённой любовь Джо.       Как помнит и миг, куда более свежий и оттого болезненный, когда распробовал трагичность подобных чувств сам.       Одна лишь мысль о том, что они могут быть столь же неразделёнными и не иметь ни малейшего шанса, поглощает его изнутри.       — Тэхён, Вы молчаливы сегодня, — замечает Джо, когда еда тает на блюдах и сменяется чаем, за которым так или иначе болтали все, кроме принявших беседу у себя дома.       Ребекка перехватывает ответ до того, как Тэхён даже может отставить чашку.       — Не донимайте господина Кима. Он так много работает, что ему на пользу в свободную минутку немного помолчать.       — Вы сами всеми силами пытались втянуть его в наш с Вами спор, — припоминает колко Фред.       — Я с Вами не спорила. Спорить означало бы, что я горела желанием убедить Вас в чём-то. Мне же на Ваше мнение категорически всё равно.       Джейн разряжает новый завиток перепалки, когда вспоминает про принесённый ею с собой десерт — ванильный рулет, рецепт которого хранится в их семье не первое поколение. У Амелии загораются глаза, и она с присущей ей деликатностью просит им поделиться. Фред в это время склоняется к Ребекке за сигаретой и сносит остроту взгляда девушки, которая ему, тем не менее, не отказывает. Тэхён, наблюдая за ними, позволяет себе улыбку. Она становится шире, когда в глаза бросается то, как корчит лицо Джо, оказавшийся в виду дуновения ветра прямиком на пути выдыхаемого Фредом табачного дыма. Однако его настроение этим вечером не способно испортить ничто. Не в этой компании и не при этих обстоятельствах.       На сердце и у Тэхёна на время становится легче. Не отягощает его даже то, какую усталость он на самом деле ощущает после насыщенной на работу недели. Как бы ни любил он своё дело, время от времени груз его не ощущать становится невозможно.       В особенности, когда тяготы в груди больше, чем в голове.       Вечер, вплоть до захода солнца, проходит за теми же разговорами, но без особых возгласов и новых бурных споров. Стоит Джейн прикрыть ладонью первый свой зевок, как Джо вызывается отвезти её домой. Это побуждает засуетиться и остальных гостей.       — Давайте я вас подвезу, — предлагает двум девушкам Фред, когда задние фары автомобиля Джо скрываются за воротами. Его глаза задерживаются на Амелии, накинувшей на плечи накидку теперь, когда ветер с вечернего сменился прохладой полуночного.       Ребекка, подхватив подругу под локоть, соглашается за них обеих. На этом и решают разойтись, но не перед тем, как попрощаться с принявшим их у себя другом. Фред последним переступает порог дома, похлопав Тэхёна напоследок по плечу. Дверь за гостями закрывается с щелчком, что привычно разносится вдоль просторных стен, перекрытых единственной оставшейся в них тенью. Прислуга, отозванная с завершением ужина, отправилась отдыхать перед приёмом, который предстоит организовать завтрашним вечером по случаю прибытия в гости нескольких техасских партнёров. Но это будет завтра. Сейчас Тэхён гасит свет и погружает дом в полумрак сродни тому, что притаился под веками, как никогда желающими сомкнуться после бессонной ночи, проведённой за переписью одного и того же письма.       Спальня встречает распахнутыми ещё по утру шторами, из-за которых проглядывает ночное небо. Тэхён не зажигает прикроватную лампу, когда проходит к постели и роняет взгляд с сумерек горизонта на книгу, переданную ему Чонгуком. Ту, что наполнена детскими сказками страны, которая лишила многого обоих так же, как этим лишением их и объединила.       Первые страницы в ней исписаны карандашом, выделяющим неясные ему слова. Тэхён перекатывает на языке название и касается протёртого перевозкой и временем корешка, будто касается до её владельца. Тот тоже держал в руках эту книгу. Судя по загибу страниц, не раз. Если закрыть глаза, можно представить, что теплота его касания задержалась на бумаге.       Отступив от постели, Тэхён возвращает свой взор к окну, но устремляются его глаза не к горизонту. Дом по соседству проглядывает сквозь деревья. В нём не горит ни одно окно. Возможно, Амелия ещё не переступила порог, задержавшись в авто Фреда с ним и всегда умевшей забалтывать даже самых молчаливых Ребеккой.       Второго живущего под этой крышей не будет там ещё несколько дней.       Никогда ещё трое суток не казались столь бесконечными.       Взгляд обращается к письменному столу, поверх которого с минувшей ночи покоился запечатанный конверт. Тэхён сжимает в кулак ту руку, что вывела на нём строчки, намертво отпечатавшиеся в памяти. Английский подвёл его, и потому он изложил терзавшие его мысли на родном, пускай и надолго им забытом языке.       На этот раз его не терзала боязнь быть непонятым. Обратное душило куда сильнее.       Глаза находят луну, когда та показывается из-за облаков и окрашивает мелькающую в саду ротонду уже не в персиковый, а в прохладу белого, безупречного и холодного.       «Мы под одной луной, но это словно всё, что нас объединяет».       Горечь проведённого порознь вечера оседает на стенках сердца, одиночество сияющего в небе полумесяца разделяющего. Тэхён жил с этим чувством годами. Примирился с ним, нашёл в нём отдушину, даже выгоду. Покой. Заложил его в основу человека, которым стал.       Познав, однако, обратное от одиночества — родство, не кровное, душевное, — он не знает, как жил прежде.       Должно быть, и не жил вовсе. Существовал.       И теперь существовать без созвучной ему души стал не способен.       Тэхён так и не зажигает прикроватную лампу, когда ложится в постель. Не загорается и окно подле балкона, в котором ночами стало привычкой искать знакомый силуэт. Единственным источником света служит луна, пока не скрывается за облаком и не окутывает мраком, позволяя провалиться в лишённую сновидений дрёму.