лоск

      Очередная бессонная ночь сухостью отпечатывается в уголках глаз. Те устремлены на поглощённый мраком горизонт, которого с минуты на минуту должны коснуться первые лучи раннего утра. Чонгук не помнит, когда проснулся. Дрёма едва коснулась век, прежде чем те распахнулись и оставили привычно изучать узоры на потолке спальни. Он не зажёг прикроватную лампу, не поднёс спичку к фитилю свечи. При свете и без того мучавшие его мысли казались ощутимее. Тяжелее.       Однако от них не укрыться, как в юности, под одеялом, спрятавшись от кошмара и зная, чувствуя внутри, что обрести покой можно в родительской спальне. Достаточно лишь спустить ногу с постели и, не позволив спрятавшимся под ней монстрам схватить тебя за щиколотку, сорваться вниз по коридору, в родные объятия и убаюкивающие голоса, всегда служившие большим домом, нежели любое, даже самое красивое и надёжное здание.       Как, например, то, что стало Чонгуку новой обителью. И то, что возвысилось по соседству, отделённое зеленеющей оградой и неделей отсутствия встреч.       Вниз по коридору есть дверь, в которую он может постучаться. Не раз, в особенно плохие ночи, Чонгук делал именно это и скрывался от собственных мыслей рядом с человеком, которого поклялся любить, поддерживать и оберегать. Кто дал ту же клятву в ответ. Амелия ни за что бы не отказала, он это знает. Только его не тянет. Не тянуло с тех пор, как они очутились на этом конце света.       Чонгук не спит уже которую ночь подряд. Отвлечением становятся привезённые с собой книги и письма от родителей, бережно хранимые им в конвертах. Тоска по дому ночью становится сильнее. Не на что отвлечься, — ни на быт, ни на работу, — и потому сердце остаётся наедине с сознанием, и оба предают его, вызволяя наружу то, что не способно показаться при свете дня.       Пальцы путаются в волосах, беспорядочно спадающих на лоб, и убирают их с лица. Чонгук упирается ладонями в перила и опускает голову, ссутулившись. Между лопатками, вниз по сгорбившейся спине подобно каплям испарины проносится усталость. Она забирается в позвонки, оседает между и ноет, лишь усиливая своё давление при попытке набрать воздуха и распрямиться, вернуть своей осанке ровность и уверенность, которые Чонгук не чувствует.       Он чувствует утомлённость, но сна как назло ни в одном глазу. Тело просит отдыха, но не желает ему поддаваться. Этот парадокс разрывает изнутри.       Обернувшись через плечо, Чонгук бросает тягостный взгляд на постель. Следом — на прикроватный столик, в котором в тщетной попытке заснуть этой ночью перебирал письма, пока не осознал, что их прочтение смятённость только усугубило.       Он потерял достаточно сна, чтобы убедиться: среди повисших на рёбрах страхов больнее всего скребётся страх провала, не дающий выдохнуть дольше, чем на пару мгновений. В уединённой тишине Чонгук не может не терзаться мыслями о том, оправдывает ли надежды родителей, которые те, ни на мгновение в нём не сомневаясь, выражают в своих письмах. Изложенные на бумагах строчки в такие ночи становятся скорее угрызением, нежели панацеей против скрипящей в сердце тоски. Чонгук не может вынести мысли о том, что способен их подвести. Не помогает и то, как наседает Теодор, чьей амбициозности хватило бы на все этажи зданий на Уолл-Стрит, куда они с Чонгуком наведались минувшим вечером.       Эта поездка высосала из него все соки. Он никогда ещё не ощущал себя столь не к месту, как в окружении голосистых, неусидчивых, жаждущих всего и сразу людей. Они не позволяли вымолвить и слова, говоря наперебой и сочетая в себе нетерпение до результата и способность без умолку говорить на самые отдалённые от повестки темы, от бессмысленности которых пульсировало в висках.       Теодор вписался в их ряды, словно заложил в прожорливые небоскрёбы первые кирпичи.       Но даже похвала, последовавшая в машине после завершившей поездку встречи, не успокоила бунтовавшие в неуюте нервы.       «Ты молодец, Чон. Но не расслабляйся. Держись молодцом. Вскоре работать с нами будет хотеть каждый в этой плодоносной стране, и нам важно не просто держать планку, а задирать её туда, где никто другой не сможет с нами конкурировать».       Оправдать надежды своего тестя Чонгук давно перестал пытаться. Тот вечно желает большего, не останавливается на достигнутом, как бы высоко ни вскарабкивался. Первые годы это вдохновляло. Теперь — выматывает до основания костей, едва удерживающих каркас измотавшегося тела.       Чонгук пытался соответствовать, за эти годы приложил столько усилий, сколько в нём было, чтобы идти с Теодором нога в ногу. Но он не такой. Никогда таким не будет.       Однако нежелание подвести родных, ради которых он приехал сюда и тем самым взял на себя ношу ответственности, вес которой не оценил трезво, не даёт опустить руки. Чонгук себе этого никогда бы не простил.       Сухие от бессонницы глаза отрываются от постели и падают в сад, укутанный тенью спящего лишь наполовину дома. Его аромат слышен даже этажом выше, нежный и разбавленный отдалённой солью океана, что плещется по ту сторону участка. На расцвётших бутонах мелькает роса, но взгляд задерживается не на пахучих цветах. Высаженные семена тигровых лилий проросли из-под бережно увлажняемой земли первыми стебельками. Чонгук замечает, что несколько колышков оказались опрокинуты и просели в чернозёме. Это подождало бы утра. За ночь ростки не распустятся и уж точно не сгниют под упавшей опорой.       Ноги всё равно несут его из спальни, навстречу безлюдному утру и солнцу, начавшему свой путь по лестнице светлеющего горизонта.       С кухни Чонгук подцепляет стакан и наливает себе воды, чтобы увлажнить горло. Сливовый пирог, испечённый миссис Рейчел, под стеклянным клошем стоит на кухонном островке. Вечером, по возвращении с материка, кусок не лез в горло, как бы ни упрашивала его подкрепиться Амелия. Аппетит не пробуждается и сейчас: в его голове слишком много всего, чтобы телесные нужды прорвались сквозь заслонку неспокойного разума.       Осушив стакан, Чонгук наполняет его вновь и наконец устремляется к зашторенной двери, что ведёт прямиком в сад, в тайне от проезжающих мимо возвышающегося на участке особняка.       Земля оседает на подушечках пальцев, когда те бережно выравнивают колышки. Шёлк комкается на коленях и оседает поверх влажного газона, собирая с того землю и капли росы, но Чонгук не замечает этого. Его взгляд устремлён к росткам, которые он орошает водой с полуулыбкой, показавшейся на искусанных губах. Происхождение семян, пустивших первые, совсем ещё хрупкие и тонкие корни у него в земле, всё ещё вызывает трепет. Щёки теплеют, несмотря на утреннюю прохладу, побуждая руку взметнуться, чтобы накрыть тыльной стороной ладони вспыхнувшие скулы.       Касания не происходит. Чонгук замирает с зависшим над цветами стаканом, когда глаза его невзначай цепляются за безымянный палец. На том не красуется кольцо. Он всегда снимает его на ночь. Золотой ободок покоится у кровати, среди других драгоценностей и украшений, привезённых из дома. На часах, сложенных там же, сейчас должно быть около пяти утра. Об этом говорит и продолжающий наполняться светом оттенок неба, застеленного кронами деревьев.       Чонгук не замечает. Его вниманием завладевает участок кожи, по обыкновению огибаемый обручальным кольцом.       От того нет следа. Он знает, что не носит кольцо достаточно долго, чтобы ободок отпечатался на коже, оставил выемку, неоспоримо выдающую занятость сердца и души. Мысль об этом холодит. Думать о подобном преждевременно. Чонгук женат неполные четыре года.       Осознание того, что впереди ждут десятилетия, — если их с Амелией не подведёт здоровье, а судьба упасёт от невзгод, — холодит пуще прежнего. До гусиной кожи, покрывшей обнажённые шёлком запястья и шею.       Рассвет пробирается из-за угла дома и отражается в потревоженной ступнями хозяина росе, своим переливом вырвавшей из пучины собственного сознания. Чонгук поднимается с затёкших колен и одёргивает халат, прежде чем выйти из тени. На миг открывающийся на побережье вид завораживает. Амелия, блаженно спящая сейчас в соседней от его спальне, назвала бы оттенок неба персиковым. Чонгук осекает себя мыслью, что она может и не спать. Возможно, терзается так же, как и он. У неё есть на то все поводы.       Почему-то это его совсем не тревожит. Что угодно, но не признание ставшего им другом в чувствах, адресованное его супруге. Законной, но не любимой. Не так, как её могли бы любить.       Не так, как Чонгук любит…       Движение на периферии зрения привлекает сжавшиеся было в кровоточащий комок мысли решившего вернуться в дом хозяина. Отблеск света за оградой участка врезается в сетчатку, поверх которой расползлись налитые кровью сосуды. Застывшему Чонгуку требуется мгновение, чтобы разглядеть в нём не естественный свет, не игру лучей восходящего солнца. Лампа. Принадлежащая единственному, кто в столь ранний час может ступать по соседней от него земле.       Дыхание замирает в груди, и остановку его компенсирует мигом участившееся сердцебиение. Чонгук вжимается лопатками в стену дома, за угол которого скрылся, прежде чем его могли бы уличить. Абсурдность того, что он прячется на своей же земле, не касается сознания. Он выжидает с минуту, не заметив даже, как впился подушечками пальцев во вжатый в грудь стакан. Не знает, видел ли Тэхён его, догадывается ли, что Чонгук тоже не спит. В чём причина прогулки вдоль разделяющего их ограждения во время, когда положено блуждать во снах.       Господин Ким же блуждает под самыми его окнами.       Чонгук не замечает, сколько проходит времени, прежде чем он решается ступить из тени дома. Шаги почти не слышны по траве, а может, дело в шуме крови в его ушах, заглушающем все звуки. Сквозь кроны деревьев пробирается расцвётший во всей своей красе рассвет, но привлекает взор не это. Тэхёна не оказывается на участке. Ничего не подложено и под дверью, на укрытой навесом веранде. Чонгук выдыхает, ощущая, как проседает раздавшаяся было грудная клетка, едва уместившая в себе расплясавшееся сердце.       Пока его глаза не проскальзывают к почтовому ящику на краю участка.       Сердце с новой силой начинает отбивать сумасбродный ритм в его груди.       Роса тысячью мелких иголок колет щиколотки, но её холод не обжигает, как и забравшийся под ворот спальной рубашки бриз. Чонгук не запахивает её крепче. Он не чувствует своего тела, крадущегося по участку так, словно тот принадлежит не ему. Всё, что стоит перед глазами — это огонёк керосиновой лампы, что промелькнул на соседней земле сквозь сумрак мыслей и пропитанное горечью расстройство сна.       Если Тэхён лишился этой ночью сна сродни ему, и бессонница привела его к участку Чона, может ли причина ей крыться в том же, чем истощён Чонгук?..       Белоснежный конверт покоится на небольшой стопке куда более пожелтевших, протертых и заклеенных почтовыми марками. Чонгук замирает на мгновение, вцепившись пальцами в холодный металл почтового ящика. Его глаза сверлят конверт так, будто тот ему мерещится, порождённый потерей сна, никогда не проявлявшего к Чонгуку благосклонности.       Одно касание до бумаги убеждает в том, что та — отнюдь не воспаление потрясённого сознания.       Чонгук укрывает конверт на груди, под спальным халатом, словно кто-то может уличить его, когда взбегает вверх по лестнице. Он не осознаёт, как дрожат его руки, пока не промахивается с дверной ручкой в попытке бесшумно закрыть за собой дверь спальни. Замок щёлкает избыточно громко, достаточно, чтобы быть услышанным в соседней комнате. Чонгуку едва хватает терпения выждать, чтобы убедиться, что в той не проснулись. Кровь не перестаёт шуметь в его ушах, затрудняя восприятие чего-либо за пределами головы, в которой пульсирует.       Ножик вскрывает печать, и с замиранием над ней подушечек пальцев он осознаёт, что воск ещё тёплый. Тремор рук становится сильнее. Чонгук не может найти ему внятную причину, все они скучились в его голове. Всё так же дрожащей рукой он откладывает нож на прикроватный столик, подле обручального кольца. Совсем не обращает на то внимания, не в силах оторвать глаз от вскрытого им конверта.       Сложенные пополам листы едва не выскальзывают из пальцев. Чонгук сжимает их сильнее, но в страхе смазать своей кожей чернила и продавить бумагу старается сдержать свой запал. Глаза впиваются в первые строчки и убеждаются в принадлежности почерка. Свет лампы ему не померещился, как не ошибся он и в нёсшем эту лампу.       Никто иной, как Тэхён.       Первые строки застигают врасплох. Линии выведены бережно, но накладываются друг на друга так, что Чонгук не с первого раза разбирает запечатлённые в них слова. И узнаёт их не сразу, лишь когда добирается до знакомого имени из мифа о сотворении мира, вплетённого в их культуру, и понимает — Тэхён прочитал ещё одну переданную им книгу. Пропитался ей так, что выписал целый отрывок, некогда прочитанный и самим Чонгуком.       «Вы дали мне столько книг, но признаюсь, что среди всех рассказов и повестей особенно меня коснулся этот. Мы рождаемся, живём и погибаем в одном мире, делим одно солнце, одну землю, одну луну. Но эта история мироздания так отличается с теми, которые я слышал от людей сквозь мои годы, что я не могу на ней не задержатся. Позвольте же выложить то, что она в меня возбудила, и прошу, простите ошибки, ведь пишу я от тронутой ею души на языке, в котором она сложилась.       На моём балконе в наше последнее свидание Вы сказали, что у луны есть звёзды. Однако сначала у неё было солнце. В этой истории их разлучили друг у друга, вынудив разойтись по разные стороны проведённой между землёй и небом черты. С тех пор из ночи в ночь она должна спешить за ним по небосклону, но не может нагнать, и всякий раз в этой гонке они находяться так же далеко, как и на начале. Даже окружённую звёздами, это тревожит её так сильно, что она гребнями волн выскальзывает на берега, обливая песок, который хранит тепло солнца, касаясь его единственным оставшимся путём. Это так больно, но так красиво. Я поражён тем, что нахожу отражение прежде касавшихся меня мыслей в культуре, которую даже не знал. И не понял бы, что она сидела в меня все эти годы, в моих мыслях и сердце, если бы не Вы.       Мы ведём корреспонденцию которую неделю, и каждый раз, когда я сажусь за письмо, то думаю о том, сколько хочу Вам сказаться, но боюсь, что язык меня предаст. Почему-то сейчас это не пугает. Полагаю, дело в ночи, в которой я пишу это письмо. Ночью ты боишься темноты, теней, того, что они прячут. При свете дня остаётся бояться лишь того, что прячется в тебя…       Я признаюсь, что и моя душа которую неделю волнами обливает хранящий тепло солнца берег в надежде впитать себя его тепло. Только моё солнце прячется за неприступными для меня скалами. Я понимаю это, но не могу прекратить погоню. Верьте, когда я говорю, что пытался. Всем, что в меня есть. Пока не осознал, что, впервые испытав бездыханность от этой погони, впредь жить без неё не стал способен. Пускай на считанные мгновения, но она даёт мне больше тепла, чем способны миллионы окружающих меня звёзд.       Чонгук. Я позволю себе дерзость обратиться к Вам на «ты», но лишь потому, что эту дерзость в меня будите Вы…       Я пленён тобой. Все мои мысли — о тебе. Я не могу есть, не могу спать, не сгорая от желания быть рядом с тобой. Ни в соседних домах, ни в обществе чуждых мне людей. С тобой и только с тобой, в тех смыслах, которые раньше я боялся произнести в голове.       Ты присвоил мою душу, а у меня нет сил сопротивляться её передаче. Забирай её всю, поскольку она каждой каплей моих горюющих волн принадлежит тебе.       Жаждущий называться твоим, Т.»       Слабость, слово за словом охватывавшая тело, собирается в ногах и вынуждает те подкоситься. Чонгук опускается на край постели, чувствуя, как неистово бьётся его сердце. Кажется, что вся кровь хлынула к нему, сосредоточившись между рёбер, но те не ощущаются клеткой для привыкших издыхаться лёгких. Он не чувствует своего контура. Где заканчивается телесная оболочка, где кожа обтягивает остолбеневшие мышцы и сменяется тонким слоем одежды, за которым сквозит наполняющийся солнечным теплом воздух. Балкон за его спиной всё так же распахнут. Чонгук не оборачивается, не замечает колыхания волос, порождённого забирающимся в спальню ветерком. По шее бегут мурашки. Глаза бегут по строкам и из раза в раз замирают поверх последней.       Жаждущий.       Чонгука колотит всем телом.       Заполошный вдох врывается в горло и расталкивает рёбра. Он перечитывает письмо снова, скользит горячным блеском глаз по строкам, написанным на родном для них языке. Опечатки и очевидный трепет рук, выводивших местами искривлённые буквы, не способны исказить заложенный в них смысл. Чонгук захлёбывается им, упивается волнами, что столкнулись с неприступностью его скал и просочились сквозь каменные надломы, пока влагой не проступили в уголках его глаз.       Руки всё ещё трясутся, зажав в подушечках похолодевших пальцев исписанную бумагу. Чонгук резким движением складывает её и вжимает в грудь, под самыми ключицами, где исступлённо колотится сердце. Он слишком поражён, чтобы осознать всё то буйство эмоций, что наполняют его.       Приглушённые шаги в разделённой с Амелией гардеробной врываются в сознание оглушившим на миг цунами. Чонгук укрывает конверт в столике, там же, где держит все письма Тэхёна, и задвигает полку так суматошно, что ненароком вынуждает лампу опрокинуться с ощутимым грохотом. Сердцебиение всё ещё рикошетит в груди, и не думая успокаиваться. Падение лампы не могло быть не слышно в комнате по соседству.       Это опасение подтверждается: пару мгновений спустя из-за двери между гардеробной и спальней слышится стук. Чонгук встряхивает головой и потирает глаза, надеясь, что его недосып не покажется очевидным, когда принимает просьбу войти.       — Всё хорошо?       Светлая макушка появляется в дверном проёме, привлечённая неожиданным шумом. Чонгук выравнивает упавшую лампу и убеждается, что абажур не надломился, прежде чем взглянуть на Амелию. Миг они просто смотрят друг на друга, разделённые пеленой не сошедшего со взора девушки сна и его отсутствия, заметного в сплетении сосудов в чёрных глазах. Чонгук разрывает зрительный контакт первым: взгляд опускается на колени, между которыми он спрятал свои трясущиеся ладони. Амелия выдыхает, убедившись, что он в порядке, и улыбается краешками губ, когда проходит в его спальню. Её взгляд всё ещё заспанный, и она прячет зевок ладонью, когда присаживается на край кровати рядом с мужчиной.       Он не может не обратить внимания на уже надетое на её руку по пробуждении кольцо. Его собственное покоится на прикроватном столике. Внутри того — то, что, вопреки всем законам природы, пустило трещину по хвалебно стойкому драгоценному металлу, пускай трещина эта и не видна по обыкновению чутким девичьим глазам.       Когда взор Амелии проясняется и поднимается к его лицу, то девушка промаргивается и сводит тонкие брови к переносице. Чонгук догадывается, что вид у него красноречивый. Он лишь надеется, что кажется измотанным, невыспавшимся, возможно, взволнованным. Только бы Амелия приняла это за усталость и потерю сна, которые, она знает, для него привычны, и не разгадала истинную причину. Ту, из-за которой воспалённые глаза его блестят, а руки продолжают подрагивать, зажатые между коленями.       — Сварить тебе кофе? — спустя мгновение тишины спрашивает Амелия. Её взгляд в последний раз проходится по супругу перед тем, как она, приняв его кивок, поднимается с постели.       Удержанные девушкой в себе беспокойство и любопытство прошибают очередной волной дрожи. Чонгук всеми силами старается скрыть её из своего голоса.       — Спасибо, Амели.       Обернувшись через плечо на пороге спальни, она посылает ему короткую улыбку. В свечении утреннего солнца, пробирающегося в дом, белокурые локоны напоминают собою нимб, очертивший её контур.       Чонгук зажмуривается что есть силы, когда Амелия скрывается из виду. Тыльные стороны запястий вжимаются в глаза в попытке прогнать из-под век отпечаток силуэта. Хрупкого, незаслуженно заботливого. Женского. Вызывающего что угодно, но не тягу, не желание и не любовь.       Оставленные солнцем блики под веками вытесняют волны. Пенистые, с отблеском лунного света, отражающегося на беспокойной водяной глади. И блеск одинокой лампы, сверкнувшей той самой тягой под его окном.       Чонгук выдыхает, чувствуя, как проседает грудная клетка, а вместе с ней и трепещущее сердце. Наполненное жаждой и жаждущее в ответ. Эту жажду не утолить заботливо сваренным кофе, не спрятаться от неё на дне винного бокала, призванного хмельной пеленой чувства пригубить. Его руки всё ещё дрожат.       Он силой заставляет себя надеть на трясущийся безымянный палец обручальное кольцо, прежде чем подняться на слабых ногах и последовать за Амелией, навстречу вступившему в свои законные права утру.

***

      Несмотря на соседство и сотни тоненьких, но крепких нитей связи, завязавшихся за минувшие месяцы, они с Тэхёном не видятся в последующие дни. Господин Ким дома, Чонгук видит это по горящим вечерами окнам и автомобилям, ни одна из которых не покидает обширный участок. Однако он тонет в делах, переписке с родителями, пусть и коротких, но отвлекающих поездках с Теодором и потому не сразу находит смелость посетить его.       Сделать что-то с написанным в письме.       В каждый из этих дней Чонгук не может перестать думать о вверенных ему витиеватыми чернилами словах.       Тэхён жаждал называться его.       Если Амелия и замечает перемену в своём супруге, то не говорит об этом голосом. Теодор в одну из встреч склоняется к нему и, накрыв плечо Чонгука ладонью, сжимает и встряхивает, пока не видят партнёры. В его взгляде так и читается вопрос: «всё в норме?». Чонгук кивает коротким движением головы и расправляет плечи, отчего ладонь тестя соскальзывает и выпускает его из своего капкана. До завершения переговоров он всецело включается в разговор и даже берёт инициативу, чем приятно удивляет другую сторону, когда делает встречное предложение.       Это помогает отвлечься, но лишь ненадолго. Стоит оказаться наедине, как спрятанное письмо тут же всплывает в мыслях. Чонгук не может думать ни о чём другом.       Он так и не вернулся к нему с момента первого прочтения. Сердце сходило с ума от мысли о том, чтобы вновь пробежаться глазами по его строчкам. В одно мгновение Чонгук заламывал себе пальцы, чтобы сдержать порыв и не сорваться вверх по лестнице, перечитать письмо вновь и убедиться в том, что оно реально, не пришло к нему в бессонной ночи желанным миражом. В иное Чонгук боялся ступить в свою спальню настолько, что бессонные ночи проводил в уединении гостиной.       Только бы не оставаться наедине с вложенным в письмо — и его ладони — сердцем.       Он не знает, от чего хочет спрятаться. Хочет ли. Всего пара листов вызвала в нём столь сильный переполох, что Чонгук взаправду ощущает себя вывернутым наизнанку. Со всеми страхами, болями и тайной, годами, всю сознательную жизнь укрываемой им так глубоко внутри, что незаметно для него самого она нашла своё отражение в глазах, в которые он так хочет и в то же время боится до ужаса взглянуть.       Значит ли это, что он был совсем не так скрытен, как казалось ему самому? Что, помимо Тэхёна, заметить, понять, почувствовать мог кто-то ещё? Теодор, миссис Рейчел? Их с Амелией новые друзья?       Амелия знает. Они никогда не говорили об этом, но Чонгук знает, что она понимает. Понимала всегда, с момента, когда семьи поставили их перед фактом — им суждено связать себя узами брака.       Догадываются ли их близкие, что этот брак для состоящих в нём — фарс?       Эта боязнь вынуждает замкнуться, и, к удивлению и ощутимому, но молчаливому беспокойству Амелии, отказаться от приглашения Джейн на чай. Чонгук не знает, пригласили ли только их или девушка пожелала собрать у себя всю компанию, но всё равно ответил деликатным отказом, сославшись на дела. Амелия не приняла приглашение следом, вопреки заверению Чонгука в том, что ей не стоит лишать себя приятного времяпровождения. Девушка просто качнула головой и улыбнулась ему.       Он не позволил себе вглядеться в её улыбку достаточно, чтобы различить в той неискренность.       Так проходит почти неделя, прежде чем Чонгук срывает с запястий навешанную им же цепь и вызволяет письмо из конверта. За окном поздний вечер, почти что ночь. Амелия давно легла спать, утомлённая жарой. День и вправду выдался душным. Чонгук верит словам девушки и домоправительницы, поскольку сам судить не может — его лёгкие не способны были наполниться воздухом с мгновения, когда он различил блеск лампы у своего дома. Он едва ли дышит и теперь. Листы, вызволенные из конверта, легки как пёрышко, но ощущаются в ладонях грудой камней, что Чонгук бросал в себя все эти дни, — на самом деле, жизнь, — поскольку не верил в то, что ему содержимое письма может быть позволено.       Что у него есть шанс и право пробуждать жажду. Пробуждать её в другом мужчине.       Чонгука снова начинает колотить.       Губы безмолвно произносят строчки, которые отпечатались в памяти так, что он не способен был вытолкнуть их из своей головы, даже если бы попытался. На этот раз его руки не дрожат, но дрожат ресницы. На них вновь проступает соль, но она не жжёт и не искажает лицо мелкими трещинами. На губах, дошедших до пронзающей подписи, показывается улыбка. Чонгук касается её подушечками пальцев, чтобы убедиться в правдивости своих эмоций, поскольку не доверяет собственному телу, а взгляд его в отражении замылен.       Он не помнит мгновения, когда в последний раз ему было так тепло. И это тепло — ничто по сравнению с летней жарой, что отголосками осталась в нагретой зашедшим солнцем веранде, на которую Чонгук выходит, не имея ни сил, ни желания больше прятаться.       Имея лишь жажду.       Она превосходит над страхом и разрывает его в мелкие клочья. Спонтанность и следование сердцу так на него не похожи, но Чонгук устал от стагнации. Не узнаёт эту сторону себя, но это впервые на его памяти не пугает. Он чувствует лишь нужду взглянуть в ту единственную пару глаз, что, помимо него самого, лицезрела как прижатое к сердцу письмо, так и его душу.       В окнах соседнего дома сквозь шторы не заметен свет. Это пробуждает волнение, но Чонгук видел, как Тэхён вернулся домой этим вечером. Автомобиль всё ещё припаркован неподалёку от ведущей к парадным дверям лестницы. Он делает глубокий вдох, когда, миновав ведущую сквозь сад тропу, останавливается на пороге. На занесённой для стука руке не надето кольцо. Он даже не заметил, что оставил его подле постели. В пальцах другой сжато письмо. Чонгук роняет к нему взгляд и сжимает кулак сильнее, прежде чем постучаться.       Минута минует в ожидании перед тем, как он решается постучать снова. Листы бумаги тихо хрустят в пальцах, сжавшихся поверх написанных там строк. Чонгук повторяет их в своей голове, не позволяя тихому огоньку надежды на то, чтобы застать хозяина дома, погаснуть в груди. В той с каждым мгновением всё сильнее начинает отбивать от рёбер сердце.       — Чонгук?       Он оборачивается и вздрагивает, когда замечает поднявшийся за ним по лестнице силуэт. Даже в сумраке позднего часа Чонгук узнаёт в нём Тэхёна. Все заготовленные было слова разом теряются на языке. Должно быть, мужчина прогуливался по саду, когда он наконец решился навестить его.       Позвавший его голос мягкий, но пропитан осторожностью. Словно Тэхён не знает, может ли так к Чонгуку обращаться. Позволить себе эту дерзость, когда прошлое его позволение обернулось недельным молчанием. Это не могло не породить в нём то же волнение, что в себе копил Чон.       В этот миг, стоит неуверенной вкрадчивости всё таких же внимательных глаз пролиться на лицо Чонгука, как тот корит себя за то время, в которое извёл их обоих, собираясь с мыслями на долгожданный отклик.       Глаза Тэхёна за неимением ответа с его лица смещаются к сжатому в пальцах письму. Чонгук следует за взглядом мужчины и смыкает распахнувшиеся было губы, чувствуя знакомую до мурашек бездыханность и трепет, обжигающий лёгкие. Невольно он оглядывается по сторонам, вдруг явственно осознав обнажённость их положения. Лестница к порогу Тэхёна столь протяжённая, что обзор на неё открывается с заезда, позволяя лицезреть особняк, на который извечно приезжали поглазеть из-за ворот охочие туристы и ценители архитектуры. Парадная дверь возвышающегося за его спиной дома буквально на ладони.       Тэхён, кажется, понимает просочившуюся в его глаза заминку. Поймав взгляд Чонгука, он делает шаг назад и сворачивает со ступеней к ответвлению лестницы, ведущей в глубину укрытого ночью сада.       Чонгук принимает приглашение без слов.       Тень деревьев утаивает их от лунного света, что слабо пробивается сквозь расплескавшиеся вдоль горизонта облака. Взгляд Чонгука не покидает спину идущего впереди господина Кима. Это обращение кажется чужеродным его мыслям и наверняка горчило бы на языке, произнеси Чонгук его вслух. Только голос подводит его, как и бездыханное горло. Однако то, что Тэхён не прогнал его, придаёт уверенности. И ему есть, что сказать.       Он останавливается, когда то же делает Тэхён. Их глаза пересекаются, стоит мужчине обернуться. Волнение тревожной горечью подкатывает к горлу и отравляет выдох, который Чонгук выпускает, переступив с ноги на ногу. Он не может оторвать от Тэхёна глаз. Теперь, когда этими самыми глазами заглянул в его сердце, расписанное в доверенном ему письме, не знает, как смотреть на мужчину по-иному. Не хочет смотреть.       Всё ли это время его созерцали так рьяно и пронзительно нежно? Чонгук был так ослеплён своей тревогой и стыдом, годами вбиваемым в его голову и сердце, что не заметил, как тянулся к нему тот, к кому влекло его самого?       — Боюсь, я задолжал тебе ответ.       Чонгук опережает Тэхёна, когда тот открывает было рот, чтобы нарушить молчание. «Тебе» отнюдь не режет слух, не полосует глотку изнутри. Чонгук замечает, как набирает Тэхён воздуха, когда слышит обращение, и как подрагивают его веки, едва не смыкаясь, но он останавливает себя. Словно не хочет ни на миг упускать Чонгука из вида.       Сглотнув, он позволяет себе ступить ближе. Всего на шаг, но дыхание спирает до дрожи. Возможно, ему кажется, но пальцы Тэхёна подрагивают, будто в порыве к нему, но он сдерживает себя и сжимает руки в кулак.       Ладонь Чонгука пылает от жажды ощутить касание до тёплой кожи, но он не решается. Пока нет.       — Тогда, на конюшне, ты спросил, боязливый ли я человек, — говорит он так тихо, что походит на шёпот. — Я боюсь многого. Не прижиться, не оправдать надежды семьи, не преуспеть в торговле и расширении нашего дела. Но больше всего я боюсь упустить себя, знакомство с тем, кто я такой… Познакомиться с кем-то другим, очередной версией себя, выструганной уже новыми обстоятельствами, — улыбка пробирается было на его губы, но так же скоро угасает. — До переезда сюда я не знал, кем являюсь вдали от семьи и дома. Я боялся этой встречи, но также трепетал от осознания предстоявшей мне свободы. Но она всё также меня пугала. Так же, как пугало то, что начало связывать нас.       Глаза опускаются к письму, которое Чонгук перехватывает обеими руками. Поэтому от внимания ускользает то, как хмурит Тэхён брови и как преломляется его взгляд, под которым остаётся разве что дрожать и исходить откровениями, которые Чонгук не надеялся когда-либо произнести вслух. И знать, что его услышат. Так, как не слышал никогда и никто.       — Ты помог мне побороть страх конной езды, — продолжает он до того, как может поддаться внутренней дрожи волнения. — Ты помог не только не потерять свои корни, но и проникнуться ими по-новому. Ты помог почувствовать себя как дома в месте, где я не рассчитывал обрести столь искренний покой. Ты помог побороть этот страх и вместо него вдоволь ощутить ту свободу, которая когда-то казалась мне недосягаемой. Но между тем мне всё ещё боязно.       Чонгук прижимает тыльную сторону ладони к вдруг задрожавшим губам и, не выдержав, отводит блеснувший взгляд. Каждое «ты» полосует сердце, но оно принимается биться ещё сильнее, исходя всем тем, что так долго таилось во мраке гибельной тайной. Непроизвольно веки опускаются в стремлении отогнать подступившую и к ресницам дрожь, но Чонгук выдыхает и отводит руку от лица, на котором чувствует чуткий, такой невероятно нежный взгляд. Его же своим встречает, слово за словом выталкивая кирпичи из ограды вокруг своей души, ведь:       — Во мне годами затачивались эти шипы, на которые напарывалось всё, что не вписывалось в выложенный передо мной путь. Тот, который ожидал меня ещё до моего рождения.       — Чонгук.       Тэхён подаётся ближе, не выдерживая более разделяющее их расстояние. Его имя из этих уст звучит так мучительно нежно, что Чонгук затаивает дыхание. Непреднамеренно, а потому, что забывает, как дышать. Тэхён смотрит на него так мягко, и его лихорадит от этого внимания, но он не может отвести от мужчины блестящих солёными звёздами глаз.       Беззвучный ах срывается с губ, когда его руки обхватывают, касаются бережно и переплетают их пальцы. Тэхён забирает у него письмо, но лишь для того, чтобы сложить его и спрятать в нагрудном кармане рубашки Чонгука. Прямо поверх неистово бьющегося сердца.       Его ладонь задерживается на груди, с отделяющей от кожи шёлковой тканью. Тэхён отрывает от неё глаза и поднимает их к лицу, что обращено к нему чистым листом, приглашением, мольбой принять и, закрыв собою, оберегать. От всего, с чем Чонгук больше не может бороться.       — Покажи мне свои шипы, и я покажу тебе, что не страшусь уколоться. До тех пор, пока каждый укол позволит исчерпать твой страх и освободить место тому покою, которое в твоих глазах нашёл я.       Ладонью, что всё ещё помнит отчаянно бившееся в неё сердце, Тэхён накрывает скулу Чонгука и проводит вдоль ресниц, что стремительно слипаются от влаги. Тот выдыхает резко, дрожаще, обегая отчаянным, почти неверящим взглядом склонившегося к нему мужчину. Замирает его взгляд на губах.       Его мольбу приняли. Вопреки затянувшемуся молчанию, всем тем тревогам, на поводу которых Чонгук едва не свернул с узкого, такого узкого и зыбкого пути, в конце которого его могло бы ожидать утраченное счастье.       Он никогда прежде его не испытывал и потому не сразу даёт имя чувству, что волнами захлёстывает его берега. Но у неё уже есть имя. Оно же подписалось в письме, что зажато между ними, прямо на сердце, поверх которого стоит та же роспись.       Жажда Тэхёна взаимна. И Чонгук утоляет её, когда, сомкнув влажные ресницы, впитывает выдох мужчины и встречает его на полпути, прежде чем они сплетаются в поцелуе.       Касание губ прошибает подобно молнии, поразившей своим блеском ночное небо. Чонгук чувствует, как разом подрезаются все удерживающие его тело нити, но земля не уходит из-под его ног. Его ловят, оплетают и прижимают к себе так надёжно, что он теряет понимание, где заканчивается сам и где начинается Тэхён. Поцелуй выскабливает последние ошмётки воздуха из его лёгких, но Чонгук не хочет отрываться, чтобы вдохнуть ещё. Его ладони накрывают грудь Тэхёна и вцепляются в неё до скомкавшейся рубашки, в которой он наощупь узнаёт свою ткань.       Это становится последней каплей, что толкает за грань и набрасывается морской пеной на его рушащиеся скалы, солью пробираясь между их губ.       — Постой, постой… — заполошно срывается с языка, когда Тэхён, почувствовав эту соль, пробует отстраниться и растревожено заглянуть в надламывающееся в его близости лицо. Это пробуждает в Чонгуке столь пронзительную тревогу, что он впивается в плечи мужчины крепче, только бы ни на мгновение не упустить его жар. — Нет, не отпускай меня. Просто… вот так, — просит, дрожаще выдохнув, и касается лба Тэхёна в попытке восполнить утраченное дыхание. — Хочу вот так.       Чонгук не выдерживает поцелуй, чувствует, как мелко подрагивает всё его тело. Чувств в нём так много, они не помещаются, мурашками проступают на коже в попытке вырваться на свободу и обнажить его лунному свету.       Тэхён понимает. Он влечёт его ближе, оплетает талию, рёбра, по которым ползут бесконечные лапки бабочек. Дрожащие ладони Чонгука цепляются за его плечи и шею, тянутся к лицу. Кожа к коже. Он притирается скулой к скуле мужчины, вдыхает его запах, прикрыв глаза. Тёплые всполохи дыхания тревожат лицо, забираются в выемку губ, проскальзывают внутрь. Поцелуй всё ещё жжёт их. Чонгук не замечает, как жжение сменяется влажным жаром, что его и породило.       Он не может перестать дрожать. Взгляда из-под трепещущих ресниц, на замершее так близко к нему лицо, — красивое, такое красивое в этом свете, любом свете, даже в темноте Чонгук узнал бы его наощупь, запоминая лепку скульптора бережными, нежными касаниями трясущихся ладоней, — хватает сполна, чтобы осознать, что дрожь у них обоюдная.       Впервые его сердце находит отклик в другом, к которому привязалось. Это чувство пронзает так, что каждая клеточка тела наполняется мелодией струн, которых наконец коснулись знающие его ноты пальцы. Чонгук встречает взгляд, пред которым пал в мгновение, когда их глаза пересеклись на этой самой земле.       Впервые она поистине ощущается для него обретённым заново домом.