лоск

      Капли оседают на листве, облачённой в лучи утреннего солнца, и переливаются таким пленительным блеском, что Чонгук невольно засматривается на свежепосаженные цветы. Их так много, что разбегается взгляд. Бутоны распускаются вдоль всего участка, купаясь в солнечном свете, и покачиваются от бережного полива, источая свой невообразимый аромат. С самого утра он не мог им надышаться — цветением наполнен был даже огибаемый цветами дом.       Он с теплом позволяет себе мысль о том, что родителям этот сад пришёлся бы по нраву. Маленький островок того, что распустился в родном доме и бережно взращивается заботливыми материнскими руками.       Идея запечатлеть цветы на фотографии и направить её вместе со следующим кораблём зарождается в голове и становится главным её фокусом. Потому Чонгук не слышит шагов, что приближаются к нему из-за спины, и шороха гравия под подошвами туфель, пока те не замирают совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки, что касается предплечья Чона, не расслышавшего мягкий оклик со спины.       Плечи вздрагивают и подтягиваются от неожиданности, и лейка чуть не выскальзывает из рук, прежде чем обернувшийся Чонгук выдыхает с облегчением.       — Вы застигли меня врасплох.       Тэхён выглядит искренне сожалеющим. Его рука прячется в карман брюк, натягивая светлую ткань, в чьём цвете Чонгук непроизвольно находит сходство с поливаемыми им лилиями. Эта мысль скоротечна, но почему-то едва-едва задирает исказившиеся удивлением уголки губ.       — Прошу прощения, — извиняется мужчина. — Мне подумалось, что Вы слышали мои шаги.       Чонгук на миг отворачивает голову, чтобы окончательно отпустить напряжение от неожиданности встречи и настроиться на неё. Когда их с Тэхёном глаза вновь встречаются, мужчина смотрит на него с переживанием, но, не найдя в Чонгуке видимого дискомфорта его беспокойством, сменяет сожаление приветственной, пусть и осторожной улыбкой.       Невольно взгляд Чонгука пробегается по саду за спиной господина Кима, словно выискивает повод, по которому тот решил навестить его. Он не находит ничего и потому возвращает глаза к лицу. Вопрос «Вы что-то хотели?» превращается в «чем я могу быть Вам полезен?», а затем и вовсе скоропостижно гибнет на языке. Тэхён считывает его растерянность, вызванную недолжным оповещением о своём прибытии, и жестом обращает затянувшееся внимание на окружающий их сад.       — Когда я дал Вам контактные данные моего ландшафтного дизайнера, я ни на мгновение не сомневался в том, что вместе вы сотворите что-то столь прекрасное.       Глаза обоих огибают расцветший долгожданно сад. В цветении выкупленный месяцами назад участок, кажется, сделал последний, такой необходимый глоток жизни, которую приютил на своей земле. Это было главной темой их корреспонденции в минувшие дни: взамен полезного контакта Чонгук передал господину Киму новую книгу, посвящённую корейским цветкам рождения. Следующее письмо содержало один лишь вопрос: «какая дата Вашего рождения?». Это смутило, но не вызвало пагубного давления или отторжения. Чонгук ответил так же коротко «первый день осени» и без каких-либо предположений оставил записку в почтовом ящике у соседнего участка.       В третий конверт днём спустя Тэхён вложил семена тигровых лилий.       «Чтобы связать Ваше рождение с землёй, на которую пролёг Ваш путь».       Этот жест тронул до глубины души. Чонгук, как бы ни скрывал это от чужих ему глаз и вопреки наставлениям родителей и позднее пришедшего в его жизнь тестя, вырос сентиментальным человеком. Ему изредка доводилось проявлять это, в особенности — при ком-то другом. Отголоски замечала лишь Амелия, ввиду переплетённых до предела жизней и непосредственной близости друг к другу настолько, насколько они могли себе позволить. Однако и это Чонгук укрыл от посторонних, запрятав очередное письмо в своей спальне, туда, где хранил все другие, и посадил семена сам. В глубине сада, под окнами, что спрятаны от проезжающих мимо дома глаз. Начал с них полив этим утром. И в эту ночь, в который раз найдя себя на балконе, смотрел на отведённый цветам кусочек чернозёма и думал о том, что вскоре будет любоваться цветением отведённых ему правом рождения бутонов.       Похвала Тэхёна подпитывает благоговение, что наполняло Чонгука при любовании садом всё утро. Он задерживает свой взгляд на ближайшем к нему кусте, которого касается подушечками пальцев, пускай и чувствует профилем, что взор мужчины вернулся к нему.       — Помощь мистера Холлистера была крайне полезна, — не может не отметить Чон. — Но у него очень... масштабные идеи. Мне, нам с Амелией, хотелось чего-то более...       — Умиротворённого, — подхватывает господин Ким с понимающей улыбкой. — Я вижу. У Вас получилось.       Трепет внутреннего благоговения показывается в блеске глаз.       — Благодарю, — отзывается Чонгук, наконец встретив взгляд мужчины. — И за эти слова, и за наводку, — в его взгляд мигом спустя пробирается учтивость, заслонившая смущение, когда он прочищает горло и абстрактно указывает в сторону возвышающегося за цветами ограждения. — Надеюсь, теперь наш участок будет соответствовать заданной соседством с Вами планке.       Тэхён качает головой, склонив её так, чтобы несогласная улыбка не показалась осуждающей. Его несогласие, тем не менее, пробирается в потеплевший голос.       — Вам не нужно соответствовать. В своём собственном, индивидуальном шарме нет ничего зазорного. Напротив, осмелюсь сказать, что без него потеряться куда проще.       Чонгук ничего не отвечает на это. Оно и не кажется нужным: молчание служит самым красочным согласием.       — Вы посадили лилии? — сменяет Тэхён тему, восполняя мимолётную тишину.       Улыбка возвращается на губы Чонгука.       — Да.       Он замечает, как взор мужчины снова проходится по саду, в окружении которого они замерли. Чон наводяще указывает в глубину, где спрятал врученные ему в бережно заклеенном конверте семена. От этого движения последние капли с лейки орошают носки туфель и едва не оседают на брюках. Спохватившись, Чонгук надёжнее перехватывает её и жестом ладони предлагает Тэхёну пройти из сада к переднему двору, чтобы не толпиться среди пропитанной водой земли и не запачкаться в ней ненароком.       Здешние жители не ведут хозяйство, и потому утро лишено обильного пения проснувшихся птиц или характерного шума вышедшего погреться на солнце скота. Тишина, стоящая в тёплых лучах, ощущается мягкой пеленой, которую не хочется нарушать. Украдкой Чонгук смотрит на идущего рядом мужчину, держащего руки в карманах. Взгляд того устремлён им под ноги, туда, где роса забралась в выемки между каменистой тропинкой, но оттенок его глаз не задумчивый. Чонгук не может считать в нём причину визита, пускай Тэхёну она может и не требоваться. Он принял бы его и так.       — Вы что-то хотели? — всё же рвётся с языка, когда они огибают дом и проходят к вздымающимся на порог ступеням. Перчатки комкаются Чонгуком в руках, обхвативших грубую плотную ткань, не позволявшую грязи, земле и шипам вредить коже.       Тэхён, найдя его сощуренный из-за солнца взгляд своим, на миг приоткрывает губы и тут же их смыкает. Так, будто он и сам позабыл о причине своего прибытия. Но он находится быстро, как и всегда. Лишь в нём невозмутимость Чонгука никогда не корёжила, а веяла доброжелательностью.       — Да. Я желал предложить Вам свою компанию, — поясняет Тэхён и без промедления добавляет, когда видит дрогнувшие ресницы Чона: — Точнее, заполучить Вашу и вписать её в свои планы посетить одно живописное место. В пределах штата на этот раз.       Лёгкость улыбки мужчины развеивает накрывший было плечи тремор. Столь непринуждённая манера, пускай и ставшая Чонгуку в господине Киме знакомой, всё же не прекращает застигать врасплох. Он не может сказать, что ему это не по душе. Только та всё равно продолжает тревожиться, поскольку, при всей уверенности и спокойствии Тэхёна, тот из раза в раз умудряется выбить землю из-под его ног.       Это не пугает так, как должно.       Предложение невероятно притягивает. Амелия отбыла с Теодором в Чикаго, о чём обмолвилась в их компании в последнюю общую встречу. Тэхён наверняка принял это к сведению и потому приглашает лишь Чонгука. Эта мысль даёт задержанному вдоху выскользнуть из раздавшейся от прельщённой неожиданности груди.       Тэхён смотрит на него в терпеливом ожидании, когда Чон находит его взгляд. Согласие уже читается в глазах, вспыхнувших тронутыми бликами в переливах солнечных лучей.       — Я был бы совсем не против.       Чонгук не помнит, как собирается в дорогу. Его спутник не раскрывает подробностей, только просит одеться свободнее, чтобы была возможность для манёвра. Эти слова вводят в лёгкое замешательство, но Чонгук не допытывается. Что-то в по обыкновению дестабилизирующей душевное спокойствие интриге вынуждает кончики его пальцев приятно покалывать.       У миссис Рейчел сегодня выходной, и потому дом остаётся пустовать, когда его хозяин запирает входную дверь. Тэхён ждёт у капота своей машины, припаркованной у тротуара. Чонгук в очередной раз ловит себя на мысли, как мог в своих думах не услышать приближения мужчины. Сегодня тот вновь за рулём кабриолета, на котором они выезжали в Филадельфию. Это воспоминание не раз нагоняло в минувшие с той поездки дни. Чонгук и представить не мог, что оно повторится так скоро.       — Готовы?       Тэхён минует капот, когда он спускается по лестнице и проходит к нагретому солнцем автомобилю, заведённому в ожидании него. Стоит ладони опуститься на ручку, как Чон осознаёт, что та уже была распахнута ему навстречу.       Эта спонтанность так на него не похожа. Идёт вразрез комфорту, предсказуемости, необходимой для того, чтобы подстроиться, не показать себя с дурной стороны. Всем устоям, стежками всаженным в контур мыслей и тела.       У Чонгука, встретившего взгляд мужчины поверх разделяющего их авто, выходит лишь кивнуть.       Голова опускается на спинку кресла, сквозь солнечные очки подставляя лицо свету, когда они выезжают на шоссе. Чон прикрывает глаза и вслушивается в ветер, огибающий капот автомобиля, и рёв проносящихся мимо, по встречной, машин. Тэхён держит одну руку на руле, пока вторая покоится на рычаге, и всё то же кольцо на мизинце привлекает внимание нехотя распахнувшего веки Чонгука. Он пробегается взглядом по ведущему машину мужчине, но отводит глаза, когда они заезжают на главную магистраль Лонг-Айленда. Его путь пролегал через неё множество раз с переезда в Штаты, но он так и не смог налюбоваться тем, какой живописный вид открывается на возвышающийся вдоль горизонта материк.       В этот раз дорога протекает значительно быстрее. Кажется, что не проходит и получаса, как машина с раскатистым фырчанием двигателя сворачивает на двухполосную дорогу, а затем и вовсе переходит на гравий, усыпающий проезд под кронами деревьев. Воздух вокруг, стоит автомагистрали остаться позади, наполняется столь яркой свежестью, что у Чонгука невольно кружит поднятую с кресла голову. Он с интересом осматривается по сторонам, но подтягивает плечи, когда в зеркале бокового вида ловит взгляд смотрящего на него господина Кима. Поворот головы спасает от внимания, но подставляет кожу беспощадному солнцу, что напекло дверцу автомобиля под закинутой на неё рукой.       Поражённый вдох замирает на губах Чонгука, забывшего про смятённость, стоит заметить деревянную вывеску, покачивающуюся в конце дороги. Конюшни. Год учреждения вызывает ещё больший всплеск удивления: их основали более ста лет тому назад.       — По Вашей реакции смею предположить, что я Вас удивил? — уточняет Тэхён, пускай ответ расписан на лице его спутника.       Чонгук качает головой и несколько взволнованного встречает лукавый взор мужчины.       — Признаюсь, что да.       — Это одно из тех мест, где я могу выпустить пар. Природа здесь восхитительная, и лошади… — он вздыхает с ощутимой теплотой. — Это поистине величественные создания. Никогда не забуду, когда оказался в седле впервые.       Чонгук ничего не говорит на это, поджав губы. Пальцы вернувшихся на колени рук сами собой принимаются постукивать по брюкам, упуская всю былую безмятежность, пока они проезжают остаток пути и ненадолго останавливаются перед сомкнутыми воротами конюшен. Пару мгновений спустя те распахиваются, и навстречу им выходят несколько человек, укрывающихся от солнца под объёмными шляпами. Те, однако, не напоминают ковбойские. Чонгук понимает, что навряд ли встретил бы их в восточном штате, и не хочет показаться в глазах господина Кима невеждой, упомянув это; знает, что тот, провёдши не один десяток лет в Техасе, удивится столь поверхностной аналогии. Потому и сохраняет молчание, со сдержанной наблюдательностью впитывая своё окружение, пока Тэхён паркует машину и приветствует подошедших к ним людей.       — Дружище, какая радость, что ты навестил нас!       Лёгкость обращения выбивает из колеи сильнее, чем место, в котором они оказались. Мужчина в шляпе похлопывает Тэхёна по спине, приобняв всем телом, стоит тому покинуть автомобильный салон. На нём высокие сапоги, кое-где испачканные в подсохшей глине, но господин Ким этого не остерегается. Лицо его украшает улыбка, и он приветствует остальных — женщину и двух парней, на вид не старше лет шестнадцати, — пока Чонгук следом за ним высаживается из машины.       — С кем мы имеем честь познакомиться? — голосисто заявляет встретивший Тэхёна, повернувшись к нему. Яркость ухмылки отливает от нескольких золотых зубов. Несложно представить, что в таком роде деятельности остаться без пары-тройки собственных совсем не затруднительно.       — Чонгук Чон, мы с господином Кимом живём по соседству, — представляется Чонгук, когда протягивает мужчине ладонь. Тот на это звучно цокает и, обхватив её совсем не деловито, притягивает Чонгука к себе, чтобы приобнять за плечо.       Их с Тэхёном глаза пересекаются, удивлённые с безмятежными. Толика забавы мелкими искрами переливается в карих радужках мужчины.       — Соседи! Что ж, мы будем счастливы показать конюшни Тэхёна во всей их красоте.       Взгляд Чонгука делается ещё более удивлённым, но он умудряется обуздать собственное вытянувшееся от растерянности лицо. Ему не чуждо знание, что состоятельные люди предпочитают обзаводиться самыми разными благами и символами роскоши, но конюшни… Чонгук и представить себе не мог, что Тэхён столь заинтересован в верховой езде. Они даже не касались этого за непродолжительные, но неоспоримо насыщенные на события и разговоры месяцы знакомства.       Он не решается озвучить эти мысли, не при посторонних, когда подстраивается под шаг двинувшихся к ближайшему зданию людей. Они наперебой рассказывают о том, как шли дела с последнего визита господина Кима, что тот слушает с предельной внимательностью, но всё же поглядывает на Чонгука, вкрадчиво смотрящего по сторонам. С каждым шагом воздух наполняет всё более стойкий характерный аромат, но самих лошадей нигде не видно. Должно быть, их держат в здании, к которому они подходят, укрываясь в отброшенной крышей тени.       — Зовите, если потребуется помощь. Мы — к вашим услугам, — роняет напоследок женщина и, улыбнувшись на кивок господина Кима, скрывается за ближайшим углом вместе с последовавшими за ней парнями.       Мужчина в шляпе подпирает плечом деревянную стену, вздёрнув козырёк так, чтобы без стеснения наблюдать за пожаловавшими на конюшни. Его глаза осматривают остановившегося с руками за спиной Чонгука с ног до головы и затем уходят в сторону, к ограждённому забором полю, продавленному следами копыт.       Тэхён тоже оглядывает поле и затем, будто убедившись в чём-то, что искал взглядом, переступает порог конюшни. Его пиджак расстёгнут, как и верхние пуговицы рубашки, светлой и свободной. В голову закрадывается мысль, что он оделся так легко, чтобы не стискивать движение в седле. О том же мужчина перед выездом попросил Чонгука. Неужели они?..       Чон встряхивает головой и прячет глаза в усыпанной сеном земле, когда за этим движением его ловит метнувшийся к нему взгляд конюха. От него спешит укрыться, пройдя в пропахшую сеном и стойким запахом лошадей конюшню по пятам Тэхёна.       — Что ещё Вы имеете в собственности? — решается Чонгук спросить, когда нагоняет мужчину. Тот остановился около ближайшей ко входу дверцы, окаймлённой решётчатыми прутьями. На поводу любопытства и в ожидании ответа Чон отрывается от профиля Тэхёна и прослеживает, куда устремлено его внимание. Дыхание спирает в горле, стоит глазам упасть на великолепного оттенка гриву, зачёсанную на один бок. Окраска лошади в стойле поражает: серые и чёрные пятна рассыпаны по всему массивному туловищу жемчужного оттенка. Сама она склонилась над сеном и неспешно пережёвывает его так, словно и не замечает заглянувших к ней посетителей.       — Это их конюшня, — отвечает Тэхён на позабытый было Чонгуком вопрос, вернув своё внимание спутнику, даже если тот продолжает любоваться удивительной красотой животного. — Я лишь помогаю там, где это нужно. Лошади — удовольствие пусть и безмерное, но требующее значительного внимания и ухода.       — Благодаря Киму они ни в чем не нуждаются.       Конюх подхватывает разговор со своего места у самых дверей. Тэхён ничего не говорит, только вздёргивает уголки губ. Его фокус обращается к пятнистой лошади в стойле.       — Как она? Перестала пинать свой живот?       Конюх, встрепенувшись от перемены темы на очевидно трогающую его сердце, весь приободряется.       — Да, к нашему всеобщему ликованию! Новый ветеринар отменно справляется со своей долей. Гроза цапнула его за плечо во время последней клизмы, но это так, пустяки.       — Точно ничего серьёзного? — с обеспокоенностью уточняет Тэхён, нахмурившись, когда слышит про укус.       — Сам спроси.       Мужчина кивает на другой конец конюшни, где мелькает светлая рубашка, измазанная в пятнах разной величины и цветов. Ветеринар отзывается на свист-оклик и торопливо пакует свою сумку, наполненную всевозможными склянками и приспособлениями неизвестного предназначения, чтобы выдвинуться к их компании. Из-под ворота его рубашки, стоит ему повернуться, на самом деле мелькает повязка, огибающая плечо мимо виднеющейся под майкой ключицы. Свою сумку парень несёт в другой, не перебинтованной руке, но походка его уверенная, даже торопливая. Словно ему не терпится поскорее оказаться в обществе, навестившем конюшни.       — Как Ваше плечо? — интересуется Тэхён, всё так же хмурясь, когда ветеринар минует протяжённый коридор.       — Всё в порядке, сэр, — заверяет тот, когда они обмениваются приветствиями, зримо смутившись от интереса к своему здоровью, и потому отшучивается: — До венчания успеет зажить.       Конюх на эти слова добродушно усмехается и прицокивает. Они с парнем переглядываются, но тот на шутливое одобрение своих слов тушится и вновь находит суетливым взглядом господина Кима.       — Что насчёт Грозы? Фрэнк передаёт, что она перестала лягать свой живот.       — Всё так, — согласный кивок со вздохом. — Колики случаются в жизни каждой лошади. Я прошу чаще выгуливать её, чтобы разминать тело и способствовать пищеварению. А так она даст фору многим из лошадей, которых я обслуживал. Ей нужно больше движения, но из того, что я видел, не многие решаются ездить на ней, что печально.       Края губ ветеринара заметно опускаются, придавая загорелой юности его лица оттенок уныния. Тэхён коротко кивает, скорее самому себе, нежели кому-то ещё, и вновь заглядывает в стойло, на закончившую жевать сено Грозу.       — Благодарю Вас за внимание и заботу о ней, — обращается он к парню с почтительной улыбкой, прежде чем повернуться уже к конюху: — Фрэнк, если не возражаешь, я выведу её на прогулку.       Тот разводит руками.       — Никак нет. Она вся ваша.       Чонгук отступает в сторону, всё ещё удерживая руки скрещёнными на пояснице. Пальцы невольно сжимаются вместе со щелчком щеколды на стойле. Лошадь на знакомый звук приближающейся свободы поднимает голову и наконец являет себя в полный рост. Дверца стойла достаёт ей до самой грудины. Кажется, словно при желании она с лёгкостью перескочила бы через ограду и вырвалась на свободу. Это соответствовало бы её имени и нраву, проявившемуся в укусе на плече ветеринара.       Ладонь Тэхёна накрывает пятнистую переносицу и ласково поглаживает в безмолвном приветствии, на которое Гроза отзывается, подавшись навстречу прикосновению. Глаза мужчины становятся мягче, упуская озабоченность здоровьем как лошади, так и ветеринара, прежде чем он снова обращается к конюху.       — Что насчёт Бриза? Он сегодня здесь?       — Да, через два стойла отсюда, — хмыкает тот. — Отдыхает после вчерашнего забега, катал детишек. Хотите повидаться?       Господин Ким кивает.       — Мы захватим на прогулку и его.       Чонгук вздёргивает глаза с рассматривания убранства конюшни на мужчину и затем — на Тэхёна. Тот не смотрит на него, вернув своё внимание к Грозе, но догадка во встрепенувшейся голове перерастает в осознание со стремительной скоростью, что не сдержать никакими поводьями.       — Дайте мне минуту, чтобы снарядить его.       С кивком укрытой шляпой головы Фрэнк вразвалку направляется к стойлу, в котором, по его словам, отдыхает конь по кличке Бриз. Чонгук провожает его взволнованным взглядом, но переключается на Тэхёна, когда чувствует его глаза на себе. Ему сложно скрыть тревожную оторопь из своих черт.       — Когда-нибудь ездил верхом? — окликом обращается к нему Фрэнк, не оборачиваясь, пока копошится за раскрытой им дверцей стойла.       Чонгук хочет качнуть головой, но осознаёт, что конюх этого не увидит, и потому произносит вслух:       — Нет.       За ответом не следует осечки или осуждения. Фрэнк, выглянувший в проход, и плечами не жмёт.       — Не переживай. Он очень ласковый. Я таких спокойных жеребцов никогда не встречал, — уверенно бросает он и оборачивается в стойло, повышая голос на пару октав. — Ты у нас уникальный, да ведь, красавец?       У Чонгука перехватывает дыхание, когда мгновение спустя мужчина выводит из тени послушно ступившего на волю коня. Его окраска однотонная, значительно темнее Грозы, и в росте он уступает ей на пару-тройку дюймов. Однако это не отнимает от его величия и грации в спокойных шагах, отдающих цокотом подков по засыпанному сеном полу.       Не раз Чонгук слышал, что лошадей называют животными самыми что ни на есть благородными, но считал это фигурой речи. Теперь ему ясно, что в этих двух словах укрывалось ни что иное, как неоспоримая истина.       Фрэнк с не присущей его облику нежностью проводит ладонью вдоль морды жеребца и что-то говорит ему тихим, но несомненно ласковым голосом. Руки Чонгука непроизвольно расслабляются за спиной и опускаются по швам. Часть его хочет обернуться и найти Тэхёна, черпнуть в нём окончательную убеждённость в том, что всё это значит, но другая манит ступить ближе, туда, где Фрэнк перекидывает через туловище Бриза начищенное до блеска кожаное седло.       Несмотря на то, что перед ним жеребец, он кажется кротким и не характерным. Об этом говорят и слова Фрэнка. Чонгук был убеждён, что лошади более спокойные и покладистые, нежели кони, но даже клички двух увиденных им животных раскрывают, что роль играет и нрав.       В сознании, вопреки любованию, всплывает перевязанное плечо ветеринара и ровный ряд зубов Грозы, пережёвывавших сено. Вдоль позвонков пробегает разряд лёгкой дрожи, вплоть до кончиков сжатых в кулаки пальцев. Чонгук заставляет себя расправить плечи и осторожно подступается к мирно причавкивающему жеребцу, на котором Фрэнк ловко застёгивает седло. Заметив движение сбоку от себя, Бриз поворачивает голову и едва не задевает его предплечье влажным носом. Шумный выдох, отдалённо напоминающий человеческое фыркание, обдаёт тыльную сторону ладони. Чонгук ловит себя на том, чтобы не отступиться.       Не бойтесь показывать себя.       Его глаза находят Тэхёна поверх напряжённого плеча. Внимание того уже устремлено к Чонгуку, и приободрение в полном надежды и непоколебимости лице побуждает решиться и протянуть руку к изящной шее.       Первое прикосновение пробирает до мурашек. Лошадиная шкура оказывается удивительно плотной и гладкой на ощупь. От касания, даже такого нерешительного и лёгкого, в плече Бриза подобно волнам перекатываются мышцы, что говорит о высокой чувствительности, и сам он переступает с одной передней ноги на другую, но не отстраняется. Чонгук всё равно понимающе отводит руку, чтобы ненароком не причинить дискомфорт.       — Он готов, — подытоживает Фрэнк, застегнув последний из ремешков на седле, и похлопывает жеребца по спине, поверх которой ловит глаза Чона. — Запрыгивайте.       В глазах мужчины мелькает подначка, но без злого умысла. Он поглаживает Бриза по крепкому плечу и напоследок одёргивает поводья, звякнувшие серебряными застёжками. Чонгук вбирает всё это с различимой растерянностью, но ему не требуется просить о помощи. Та приходит сама:       — Позвольте Вам подсобить.       С облегчённым выдохом он принимает протянутую ему ладонь господина Кима и упирается в неё, чтобы продеть одну из ног в стремя. Чонгук старается не медлить, чтобы не оттягивать момент и не вариться ни секундой дольше в своей предосторожности. Ещё один вдох, сжавшиеся пальцы и толчок от земли, необходимый для того, чтобы перекинуть ногу через крепкое туловище жеребца. Задержанное было дыхание вырывается из груди, когда Чонгук осторожно усаживается в седле, опускает вторую из ног в стремя и кладёт ладони перед собой, поддев плотный кожаный край седла.       — Удобно?       Глаза опускаются к тёмной шее, укрытой заплетённой гривой. Несмотря на внутреннее волнение от осознания собственного положения, Чонгук не может сказать, что в седле ему неуютно. Напротив, размер того способствовал бы расслаблению, не будь он сам на взводе.       Чонгук хочет ответить кивком, но когда опускает взгляд к Тэхёну, то читает в его глазах нужду убедиться в его комфорте вербально.       — Да.       Губы мужчины украшает столь обрадованная улыбка, что любое волнение в её свете теряет отброшенную на ссутуленные плечи тень.       Фрэнк проговаривает основные правила и поправляет осанку Чонгука, в то время как господин Ким возвращается к Грозе и осматривающему её ветеринару. Он кивает на всё сказанное и исправно повторяет всё то, о чём наказал конюх, когда тот выражает сомнение в восприимчивости своего слушателя. Это оказывается не так сложно: не зажиматься, двигаться вместе с седлом, не тянуть лишний раз за поводья и не издавать громких звуков. Чонгук постарается падать безмолвно, если всё же умудрится выскользнуть из седла.       Движение тела под ним приводит в изумлённый трепет, стоит Бризу тронуться с места и неспешным шагом последовать на улицу. Фрэнк удерживает повод в одной руке, но это, кажется, и не требуется. Жеребец идёт сам, и поводья не натягиваются в расслабленной хватке, что ещё раз убеждает Чонгука в том, что ему не грозит серьёзная опасность. По крайней мере, до тех пор, пока он не напрягает ноги и не повышает голоса.       И не грозится выпасть из раскачивающегося под ним седла.       Фрэнк сказал, что вчера Бриз катал детей. Навряд ли Чонгук, из всех людей, не только взрослых, сможет превзойти их в голосистости и неусидчивости.       Солнце по выходу из конюшни ослепило бы, если бы не шляпа. Его пекло пробирается сквозь льняную ткань пиджака, но, на удивление, не жарит. Погода этим днём замечательная, и Чонгук позволяет себе улыбнуться тому, что не проводит его взаперти, в окружении бумаг. Тэхён словно почувствовал его желание проветриться, воспользовавшись тишиной опустевшего дома, пускай совсем не так, как Чонгук мог бы вообразить для себя сам. Однако в нём не находится ни намёка на жалобу. Грудь раздаётся шире от глубокого вдоха, пропитанного напечённым солнцем сеном и полевой свежестью, окружающей просторные конюшни.       Считанные минуты спустя из-за спины слышится цокот копыт. Он находит взглядом господина Кима, стоит тому показаться из-за ворот. В глазах мужчины так и читается вопрос «всё ли в порядке?». Чонгук кивает. Волнение отступило и теперь медленно, но верно сменяется восхищением. Тэхён восседает в седле так, словно они с лошадью — единое тело. Он едва ли покачивается, стоит Грозе задать шаг на свежий воздух, к ожидающему их Чонгуку и Бризу. Поводья покоятся в одной его руке, пока второй он одёргивает козырёк шляпы и расправляет плечи, с которых исчез пиджак. Взамен накрахмаленному воротнику шею обвивает шёлковый платок, должно быть, повязанный Тэхёном перед оседланием лошади.       Вкрапление синевы ночного неба, изображённого на ткани, удивительно сочетается с подкладкой под седло и смолью волос, убранных им с волевого лица.       И как Чонгук не уличил свой подарок в нагрудном кармане Тэхёна? Неужто солнце напекло?       Фрэнк выпускает узду жеребца и делает несколько шагов назад, пока Чон того не замечает. Бриз пользуется предоставленной ему свободой движений, чтобы качнуть головой словно в разминке, готовясь к движению бок о бок с приближающейся лошадью. Чонгук осознаёт, что остался с ним один на один, лишь когда Тэхён подходит вплотную и тем самым побуждает отвести завороженные было видом мужчины глаза.       Не трепещи у Чонгука сердце, он бы высвободил одну из рук и коснулся заплетённой гривы Бриза. Пока же пальцы его только крепче обхватывают вверенную ему уздечку.       — Хорошей прогулки, — желает Фрэнк из тени конюшни, к которой успел отступить, махнув им укрытой в перчатку рукой. Тэхён машет в ответ и затем оборачивается к Чонгуку, с улыбкой и кивком головы предлагая тронуться с места.       Вспомнив слова конюха, Чон слегка пинает Бриза стопой, чтобы сдвинуться и перейти на шаг. Тот беспрекословно следует сигналу, и зародившееся движение невольно раскачивает в седле снова, но Чонгук удерживается на месте и перехватывает поводья, настороженно смотря на размеренно идущего коня. Он чувствует, что избыточно напряжён, и пробует расслабиться везде, кроме бёдер, из тревоги потерять равновесие. Стоит ощутить, что его больше не качает из стороны в сторону так сильно, как при первых шагах, как Чонгук решает, что поступил правильно.       Профиль его лица будто тревожит зуд, вызванный не знойно сияющим на безоблачном небосклоне солнцем. Когда он отрывает себя от наблюдения за безмятежно идущим Бризом, то видит в наблюдающих за ним глазах ступающего рядом Тэхёна знакомую до трепета улыбку.       Это вгоняет в смущение до покраснения, что можно списать разве что на опаляющие скулы солнечные лучи.       — У них красивые имена, — не может не обмолвиться Чонгук, когда насыщается созерцанием движущегося под ним массивного тела.       Во взгляде Тэхёна отражается согласная теплота.       — Работники конюшни называют их сами. Какие-то лошади попадают к нам после выхода из конного спорта. Мы даём им место для заслуженного отдыха. Кого-то выкупаем из неблагоприятных условий или подпольных скачек. Несколько жеребят родились прямо здесь, — вспоминает он с улыбкой. — Идея называть их в честь стихий и природных явлений принадлежала ещё прадедушке Фрэнка, основавшему конюшню. Это их незыблемая традиция.       Размеренный цокот двоящихся шагов успокаивает и способствует долгожданному расслаблению. Чонгук держит осанку, но старается не перенапрягаться, украдкой подглядывая, как движется в седле господин Ким. То, как свободно и легко покачиваются руки мужчины, вызывает восхищение. Незаметно Чонгук перехватывает поводья так же, как и Тэхён, и старается держать локти при себе, чтобы ненароком не дёрнуть за них и не спровоцировать Бриза на рысь или, напротив, остановку.       Во внимание теперь, когда Чонгук освоился верхом, наконец попадает природа вокруг. Они идут по тропинке, протоптанной не одной чередой копыт. Солнце то и дело заслоняют деревья, обрамлённые у корней упавшими с ветвей созревшими яблоками. Их запах наполняет воздух, сплетаясь с ароматом свежей травы и редких цветов, восходящих в поле по обе стороны от них. Чонгук и представить не мог, что на Лонг-Айленде скрывалось столь волшебное место.       Он никогда не прознал бы о нём, если бы не Тэхён. Осознание это пускай и греет, но не может не подпитывать пагубную тревожность, давно засевшую между рёбер, что Чонгук в этих взаимоотношениях берёт больше, чем отдаёт.       Тэхён не предлагал бы, не желай он этого сам. Он выразился с предельной ясностью, что никогда не идёт на то, что не кажется ему оправдывающим внимания. Они отныне партнёры. Однако это не вписано в контур соглашения, не запечатлено на связавших их бумагах. Этого Тэхён возжелал сам.       — Вы считаете себя боязливым человеком?       От неожиданности раздавшегося голоса, несмотря на его привычную мягкость, у просевшего было в мыслях Чонгука подтягиваются плечи. Он тут же осекает себя и опускает руки, радуясь тому, что не потянул за поводья и не сбил Бриза с плавного шага. Реакция на вопрос служит более чем красноречивым ответом, но когда Чонгук обращает голову к Тэхёну, то не видит в нём предубеждения.       — Смотря по чему судить.       — Вы уже взобрались на лошадь и ездите на ней не менее получаса.       В самом ли деле прошло так много времени? Чонгук поднимает взгляд к небу, щурясь уголками глаз. Солнце и правда взобралось выше по бескрайнему небесному полотну, лаская кожу лица. Он возвращает глаза к мужчине, обласканному теми же тёплыми лучами, от которых теплее становится и самому Чонгуку.       Бёдра чуть сильнее стискивают седло, когда Бриз минует каменистую возвышенность на встретившемся им холме, вынудив покачнуться.       — Он явно часто катает новичков, — позволяет себе отметить Чонгук.       — Он и скачет отменно.       Слова тут же вынуждают напрячься и с лёгким волнением покоситься на шею коня, ступающего вдоль тропы. Напряжение наездника отзывается в том слегка натянувшейся шеей и, по инерции, задравшимися плечами, но в остальном Бриз продолжает идти как раньше.       Глаза Чонгука поднимаются к Тэхёну. Тот растягивает губы в улыбке, которой не выходит противиться.       — Как насчёт того, чтобы ускориться?       Губы распахиваются за неимением слов. Чонгук пробует подобрать хоть одно, но может лишь закрыть рот, в смятении смотря на господина Кима. Тот уверенно, с непоколебимым спокойствием смотрит в ответ.       — Всё будет хорошо. Я даю Вам своё слово. Доверьтесь ему.       Слова обволакивают изнутри, и с удивлением Чонгук осознаёт, что в его голове наперегонки не сплетаются беспорядочные строки порождённых волнением мыслей и опасений. Для него так привычно ставить под сомнение всё новое и оттого — враждебное, но в это мгновение он не слышит в своём сознании ничего. Не находится ни капли отказа. Не шумит там даже сердце, привыкшее бросаться в нервный пляс всякий раз, когда сталкивается с неизведанным.       Надёжнее обхватив поводья, Чонгук натягивает их чуть выше и усаживается в седле. Края губ Тэхёна задираются выше. Однако он не даёт Грозе сигнал, пока не находит глаза Чона вновь, убеждаясь, что тот в самом деле готов.       Дыхание на мгновение покидает грудь, стоит набрать скорость. Наставления Фрэнка проносятся в голове и отпечатывают себя на подкорке, клеймом каждого слова просачиваясь из мыслей в тело. Чонгук поддаётся им и, удерживая сосредоточенным взгляд перед собой, позволяет Бризу свободолюбиво устремиться по полю вслед за Грозой и Тэхёном.       Сила и скорость, с которой мчится лошадь под ним, изумляет до бездыханности. Ветер забористо обдаёт лицо и шею и едва не срывает с головы шляпу, но ему удаётся перехватить ту, даже не осознав, что на миг он держал поводья одной лишь рукой. Когда Чон поднимает глаза перед собой, то ловит через плечо взгляд оглянувшегося господина Кима. Улыбка на лице мужчины передаётся ему и наполняет большой уверенностью, позволив окончательно отпустить себя и потеряться в сплочении с несущим его Бризом так, словно они стали единым целым.       Проходят то ли часы, то ли мгновения, прежде чем скачущая впереди Гроза замедляется и даже приподнимается на дыбы перед тем, как Тэхён опускает её и в одно ловкое движение перехватывает поводья в руках Чонгука, чтобы притормозить и Бриза. Вскоре обе лошади сбрасывают темп и переходят на шаг рядом друг с другом. Ладони Чонгука опускаются на край седла, из которого он так и не высколзнул. Из горла рвётся бездыханный смех. Щёки ласкает не столько солнце, сколько улыбка, пока он пропускает сквозь себя осознание, что только что произошло, и даже поглаживает плечо довольно сопящего жеребца в благодарности и восхищении.       Поводья как влитые возвращаются в руки, когда Тэхён передаёт их ему. Подушечки пальцев мужчины проходятся по костяшкам Чонгука, побелевшим от хватки на поводе, и оставляют за собой мелкие разряды снующего по телу тока. Стоит Тэхёну отстраниться и чуть увести свою лошадь в сторону, как они белеют сильнее. Чонгук выдыхает и расслабляет сжавшиеся было вокруг туловища Бриза ноги, позволив ему с концами отпустить былой запал.       — Что скажете?       Бездыханность слышна и в тоне Тэхёна. У Чонгука всё ещё кружится голова.       — Это… потрясающе.       Голос хрипит в горле, жадно глотающем воздух. Тот по новой покидает грудь, стоит Тэхёну заговорить вновь.       — Спасибо, что доверились. И ему, и мне.       Чонгук хочет сказать «спасибо за то, что это доверие внушаете», но осекается. Когда голос возвращается к нему, прочистившему горло, Чон зеркалит, отведя глаза к седлу:       — Я должен благодарить Вас за приглашение и такую возможность. Не уверен, что иначе решился бы подступиться к лошадям. Когда-либо в своей жизни.       — Они удивительные, — заверяет мужчина с трогающей душу искренностью. — Если захотите повторить, только дайте знать. Я всё организую.       — Спасибо, Тэхён.       Имя срывается с губ мягче, разведённое улыбкой и дрожью, порождёнными близостью к Тэхёну. Их лошади идут совсем рядом, и время от времени Чонгук касается бока Грозы, но не находит в себе сил увести Бриза в сторону. У обоих животных вокруг узды скопилась белая пена, но на беспокойство об этом Тэхён заверяет, что знак этот не плохой. Напротив, он говорит о том, как благоприятно сказалась на лошадях нагрузка.       В уютном молчании и переглядках они проходят ещё с сотню ярдов, прежде чем господин Ким овладевает его слухом снова, побуждая сердце потеряно встрепенуться.       — И прошу, не говорите, что Вы мне что-то должны. Я счастлив проводить время с Вами и показывать Вам красоту земли, на которой обосновался когда-то и на которой теперь обосновываетесь Вы. Не воспринимайте это как долг или услугу, за которую необходимо расплачиваться. Мне хотелось бы, чтобы для нас обоих это было чем-то, лишённым обязательств и преград.       Заключённое неделями назад соглашение сумрачной тенью возносится в мыслях, слегка отягощая прежнюю безпасмурность улыбки. Однако Чонгук не позволяет ей сойти с губ. Это не представляется возможным: Тэхён смотрит так откровенно, так просяще, что возразить ему не находится сил. Как не находится тяги напомнить, что обязательства эти тяготят Чонгука всякий раз, когда он обращает взор на соседний участок и размышляет о том, потеряет ли ту нить, что связала его с родной землёй, кровью, духом, позволив на чужеродной земле найти свой оплот.       Это громкое слово, рикошетящее в грудине из ночи в ночь, что зачастили с потерей покоя в минувшие недели. Только сейчас Чонгук не ощущает ничего иного, кроме покоя. Марает в нём руки, держащиеся за поводья, и окунается по локти, что то и дело порываются податься ближе, теснее, соприкоснуться вновь.       До мурашек по коже, пускай ему совсем не прохладно.       Оплот. Отныне партнёр.       Когда он смотрит на мужчину рядом, то видит лёгкость и у него на лице. Чонгук в раздающихся в нескончаемой попытке отдышаться лёгких ощущает дуновение гордости, восседая на ступающей вдоль поля лошади. Ему не хочется, чтобы эта тропа подходила к концу. Окрылённый, обескураженный собственной смелостью, он не прочь был бы добраться верхом до самого Нью-Йорка.       Об истечении времени говорит измор тела, захлёстанного ветром и складностью петляющих вслед за тропой разговоров. Запястья ноют, как и щиколотки, но Чонгук не придаёт этому значения. Он не может перестать улыбаться. Это так на него не похоже, но лёгкость в теле и разуме разбавляет тяготение напряжённых мышц от осознания, что он превзошёл своё волнение. И не один, а бок о бок с Тэхёном.       Человеком, раскрывшим в нём совершенно иной лик.       Чонгуку непосильно оторвать от него глаза. Каждое случайное касание отдаётся дрожью, до истомы сводящей тело. Внутри клокочет такое буйство эмоций, что разобрать их нет ни малейшего шанса, даже если бы Чонгук этого пожелал.       В этот миг он не желает ничего, кроме как никогда эту прогулку не заканчивать.       В том, как Тэхён смотрит в ответ, не уводя глаза и мягко направляя обоих лошадей сквозь ручьи и поляны обратно к конюшням, между каждой строки произнесённых ими слов, читается то же.       Чонгук слишком бездыханен, чтобы спросить. Как бы ни гложило края мыслей то, что непременно настигнет расправленные пока ещё плечи, стоит стопам вновь коснуться твёрдой земли.       Половых досок собственного дома. Того, в котором Чонгук живёт не один.       Кольцо забытым покоится между нагретой солнцем кожей и поводьями, что ведут по полевой тропе, прочь от этих терзаний, какой бы временной ни была эта панацея. Спрятавшаяся в выемках губ, с ароматом ветра и сена и привкусом переспелых яблок.

***

      Солнце мелькает у самого горизонта к часу, когда кабриолет второй раз за день заезжает на участок, принадлежащий Чонам. С каждой минувшей с прогулки минутой тело, в особенности ноги, заболевали сильнее, но это не неприятная боль. Она послужит напоминанием об испытанном, когда их с Тэхёном непременно разлучит расстояние и дела.       Ладонь неспешно накрывает дверную ручку и так же неспешно на неё надавливает. Чонгук слабо морщится, когда поднимается с сиденья и переносит вес на ноги, но укрывает это от Тэхёна. Ему не хочется отравлять послевкусие столь нежданно обернувшейся поездки излишним беспокойством.       — До встречи, — желает на прощанье Чон, когда закрывает за собой дверцу автомобиля.       Их с Тэхёном глаза пересекаются из-под козырька шляпы. На шее мужчины, несмотря на вернувшийся на тело пиджак, всё так же повязан подаренный им платок.       — До скорой встречи, — желает господин Ким в ответ.       Добавленное слово кажется такой мелочью, но сознание Чонгука её цепляет и оборачивает в атласную ленту и пакует в коробочке мыслей. Сродни той, что хранит в его спальне их корреспонденцию.       Желание запечатлеть пережитые эмоции и благодарность на бумаге, на родном ему языке, — единственное, что вынуждает оторвать ноги от земли и сквозь лёгкую боль тела направиться в сторону дома.       Когда Чонгук вставляет ключ в замок под удаляющийся рёв двигателя, то осознаёт, что передняя дверь не заперта. Значит, Амелия уже вернулась домой. Повесив шляпу в прихожей, он распахивает верхние пуговицы рубашки и то же делает с запонками, пока нерасторопно, на ноющих от нагрузки ногах проходит в приёмную. Замешкавшись с одной из запонок, Чонгук не сразу замечает сидящую за столом девушку. Только когда та опускает чашку на выставленное перед ней блюдце и встаёт из приютившего её кресла, он понимает, что она дожидалась его возвращения.       Поцелуй с промолвленным в скулу приветствием оседает на перенявшей оттенок загара щеке. Амелия всё ещё в выходном наряде, что наводит на мысль о недавнем приезде домой. Однако лицо её отстранённое, лишено привычной лёгкости и желания обсудить всё то, что она повидала, наконец выбравшись за пределы штата. Чонгук списывает это на усталость.       — Как съездили? — интересуется он, когда наконец расправляется с запонками и откладывает их в карман брюк.       Отступив к столу, Амелия опускает на неё ладонь и роняет к ней взгляд. Сверкнувшее в свете люстры обручальное кольцо привлекает внимание и Чонгука, когда девушка распрямляет пальцы и касается золотого ободка, прежде чем вздёрнуть к нему склонившуюся было голову.       — Хорошо. Папа хотел задержаться ещё на день, но я не могла более выносить эти нудные встречи и бесконечные рассуждения об ископаемых и облигациях.       На губах показывается улыбка. Амелия улыбается тоже, но движение краешков рта не достигает её глаз. Сильнее укутавшись в шёлковую накидку, несмотря на наполнившее дом июльское тепло, она отводит взгляд к столу вновь. Лишь сейчас Чонгук замечает на том вторую, нетронутую, судя по обилию в ней кофе, чашку.       — У нас был посетитель?       Амелия вздрагивает, словно опомнившись. Её кивок выходит натужным, порождая в непринуждённо спросившем Чонгуке растерянность.       — Да. Фред.       Брови невольно приподнимаются. Чон виделся с ним пару дней тому назад, в ателье Джо. Недолгий разговор и быстрая примерка, прежде чем они разбежались с договорённостью встретиться в ближайшую неделю, когда будут свободны и остальные в компании.       Он прочищает горло и смутно хмурит брови.       — Что он хотел?       Амелия не отвечает сразу, и Чонгук поднимает на неё любопытный взгляд. Она же сжимает губы и мгновение играется с краем шали, прежде чем вернуть к нему широко распахнутые глаза.       — Он выразил чувства ко мне.       Чонгук замирает, так и не согнав хмурую складку на своём лице. Амелия обегает его быстрым взглядом и заламывает брови, а с ними и исказившиеся в столь непривычной ей гримасе губы.       — Он говорит, что видит, что я не получаю должного от брака, — срывается с тех и припечатывается безрадостным смешком, выдавленным из сжавшейся груди. Только им обоим совсем не до смеха.       В приёмной повисает тишина. Чонгук берёт мгновение на то, чтобы собраться с мыслями, что в один миг опустошили его голову и не оставили там ничего, кроме обескураживающих белил. Встреча за встречей, разговор за разговором проносятся в воспоминаниях, но все они заточены под другое, магнитятся к иному. Не к Фреду, не к тому, как тот смотрел, вёл себя, говорил. Ничто не цепляло взор, ничто не вызвало подозрения.       Чонгук правда был столь ослеплён?       Внутри, как в сердце, так и в мыслях, не вспыхивает буря эмоций. Ни разочарование, ни злость, ни ревность. Чонгук чувствует смятение, совсем немного — неверие в то, что проглядел влечение, интерес, зарождавшийся прямо под его носом. Это сбивает с толку. Однако ему не позволена роскошь теряться в этом чувстве с головой.       Амелия с каждым мгновением смотрит на него с всё разрастающимся волнением, и от виноватого оттенка её глаз становится худо. Он так ей не идёт, что Чонгук находится со словами и сменяет огорошенность своего лица на заверение, которое девушке очевидно нужно. Кажется, что одно его слово способно надорвать её каркас и осколками рассыпать по мрамору пола.       — Ты же знаешь, что я не стал бы тебе мешать. Мы условились об этом перед браком, — напоминает он сквозь настигшую связки хрипотцу, вглядываясь в искажённые болезненностью переживаний глаза. — Если кто-то из нас влюбится в другого, мы не будем друг другу препятствовать.       — Но ты же понимаешь, как это скажется на тебе, на нас, на моём папе, если люди узнают, что я изменяю тебе?       Без подтверждения, но говоря куда больше, чем прямолинейное «да». Его ладонь накрывает её, покоящуюся на столе. Дрожь тонких пальцев передаётся Чонгуку, но так же скоро утихает, когда девушка опускает сверкнувшие влагой глаза.       — Амели, я не стану останавливать тебя, — настаивает он тихо, но с твёрдостью, которой её облику так не хватает. — Поступай так, как считаешь нужным.       Их глаза пересекаются, когда, шмыгнув носом, Амелия поднимает голову и с задержкой кивает. Её пальцы переплетаются с его, но так же скоро разжимают хватку и выскальзывают из-под ладони Чонгука. Короткий поцелуй обжигает скулу вновь, совсем не так, как при встрече. За ним не остаётся ни тепла, ни порождённого промолвленными ею словами озноба.       Подхватив две чашки, Амелия на мгновение застывает, прежде чем с взметнувшейся по её пятам шалью устремиться в сторону кухни чередой поспешных шагов. Чонгук провожает сдавленную измотанностью спину взглядом и возвращает руки в карманы, в которых оставил запонки. Глаза, стоит двери кухни закрыться за девушкой, смещаются к окну, выходящему на восток. Из приёмной видны очертания ограждения, отныне обрамлённого цветочными кустами. Лишь край соседнего особняка проглядывается поверх того, освещённый наступившим закатом.       Чувства, одно сумбурнее другого, сплетённые в какофонию красок и огней, слепящих взор. Брак, от которого этих чувств не получишь. В который без чувств вступали. Добровольно. Как бы ни подначивали семьи, общество, принятые в том нормы.       Амелия не призналась в том, взаимны ли терзания обнажившего ей своё сердце Фреда, но уверен Чонгук в одном. Одно из заточенных в гнёте этого брака сердец возгорелось, и потушить его не способна ни одна стихия. Даже раскинувшийся за оградой дома и мелькнувший в тревожащихся девичьих глазах океан.