лоск

      Стол завален бумагами, экземпляр за экземпляром которых скреплен от одного края до другого. Теодор сидит в окружении партнёров и юристов, которых привлёк для работы над договором и его осуществлением. Несколько из них склонены через его плечо над бумагами, поднеся к лицу очки, часть же исподтишка наблюдает за сидящим по другой конец стола господином Кимом.       В своей близости к ним Чонгук может слышать перешёптывания, недоумевающие, почему он привлёк одного человека, представленного им как приятеля нежели правового советника. Эти беспардонные бормотания пригоняют краску стыда к его лицу. Тэхён не подаёт виду, что увлечён чем-либо, кроме разговора с приглашённым им мужчиной — Джеймсом Ридом. Излучает волны дискомфорта, слабые, но уловимые пристальному взору, от которых скрывает тень люстры, лишь Чон.       — Чонгук, подойди на подписание.       Повелительный тон Теодора вырывает из вязкого ощущения беспространственности. Одёрнув брюки, Чонгук встаёт из кресла, чем мельком привлекает к себе взгляд господина Кима. Тот внимательно слушает своего собеседника и задумчиво кивает, подперев подбородок указательным и большим пальцами. Быть может, Чонгуку мерещится, но на миг его глаза проясняются, прежде чем вновь сделаться сосредоточенными и погружёнными в разговор.       Стены просторного кабинета таят в себе неоправданное по громкости эхо, коим отдаются его шаги к тестю. Столпившиеся вокруг того расступаются, чтобы дать Чонгуку взглянуть на документы, что стали целью сегодняшней встречи.       — Здесь, — указывает Теодор обратным концом перьевой ручки и затем перелистывает страницу, на которой проставлен ещё один прочерк, — и здесь.       Его ладонь обхватывает плечо Чонгука и ощутимо сжимает. Ткань пиджака комкается в хватке, из-за чего он поправляет рукав, когда оставляет свою подпись и делает шаг в сторону. Место Чонгука подле стула Теодора тут же занимают другие его сопровождающие.       Чернилам требуется время, чтобы высохнуть. Он задерживается взглядом на собственных инициалах, осевших на листах рядом с искривлённым почерком тестя. Под ней — его доверенного лица. Прочерком ниже стоит уже проставленная подпись вызвавшегося реализовывать дело химика. На удивление, кончики пальцев не окольцовывает дрожь. Теодор, перелистнув документы на первую страницу, чтобы убедиться в финализации всех формальностей с их стороны, с довольствием кивает.       Чонгук вдавливает подушечку большого пальца в золотой ободок и исподлобья поднимает глаза к господину Киму, к которому обращается и его тесть.       — Тэхён, дело за Вами.       Теодор жестом руки просит одного из своих людей подхватить подписанные ими экземпляры и отнести мужчине. Тот принимает бумаги и подаётся вперёд, чтобы склониться над столом. Его взгляд прикипает к досконально изученным листам, ради которых они собрались. Каждое слово в них проверено, перепроверено и высечено на подкорке сознания. Никаких подводных камней или лазеек, которые могли бы остаться незамеченными или проскользнуть в финальные экземпляры без ведома сторон. Чонгук убедился в этом, не мог подобного допустить. Не когда он негласно выступает гарантом, связующей нитью, лицом.       Однако поперёк горла с каждым сухим глотком всё равно нарастает ком. Сродни тому, что перекрыл дыхание с неделю назад, в последний раз, когда они были в обществе друг друга.       Чонгук встряхивает головой, чем привлекает внимание Теодора. Тесть не говорит ничего, но бровь задирает. Намекает держаться спокойно и уверенно. Не спугнуть.       Словно на господина Кима подобные жесты могут оказать какое-либо воздействие.       Чонгук вновь смотрит на него. Вбирает залом сомкнутых, но без напряжения губ, безукоризненность лица, окинутого тенью сосредоточенности. Глаза мужчины скользят по строчкам, с бумаги на бумагу, что сжата в тронутых бронзой пальцах.       И вот оно снова: желание встряхнуть себя. На этот раз Чонгук его подавляет. Объектом его фокуса становится Теодор, когда переглядывается со своими партнёрами и советниками и, усмехнувшись на слова одного из них, качает головой. Глаза под седыми бровями, отдающие довольствующейся насмешкой, сощуренно не покидают господина Кима.       Ощущение неуюта вновь начинает карабкаться по фалангам пальцев. От него хочется отскрестись, до красноты по усеянной холодной испариной коже. Тэхён и теперь не обращает внимание на заглушённый шёпот на неуместно веселящихся тонах в дюжине шагах от него. Хотел бы Чонгук обладать умением столь же искусно не придавать значения происходящему вокруг, не подпитывать тревоги, сидящие в клетке груди. Отметать всё, что посягает на внутреннее спокойствие, и оставлять без пищи чужие взыскания и колкости, которые сейчас совсем не уместны.       Всё, что он может в этот миг — это стремиться и проваливаться в стремлении отвести от мужчины свои глаза.       Рука Тэхёна зависает над последней бумагой. Воздух на миг замирает между рёбер, там, где перестаёт колотиться и сердце. Проблеск чернил на кончике перьевой ручки, и та выводит витиеватую подпись поверх первого экземпляра. Мгновение спустя — и на втором.       Затаившаяся тишина прерывается единовременными выдохами и проблеском удовлетворённых улыбок. Теодор хлопает в ладоши и потирает ими, когда Тэхён опускает подписанные им бумаги на стол. На периферии слышатся голоса, но слова не различимы. Груз, давивший на плечи в предвещавшие эту встречу дни, столь резко спал с плеч, что Чонгуку требуется мгновение, чтобы прийти в себя.       Металлический привкус на кончике языка побуждает выпустить закусанную им губу. Он проходится по ранке подушечкой пальца и опускает к той взгляд. В приглушённом свете багряный оттенок едва различим поверх кожи, перенявшей отлив здешнего солнца. Оно же спустилось к горизонту и мелькает на самом его краю, заждавшись долгожданного заключения сделки, что лишала покоя и плотно сидела в мыслях последние недели.       Чонгук растирает проступившую кровь между пальцами и опускает руку, встряхнув ей. Когда он поднимает голову и обегает взглядом зал, то уличает на себе внимание как Теодора, так и Тэхёна. Оба мужчины отводят глаза, стоит им с Чонгуком столкнуться взорами. То же делает он сам, когда оборачивается к застеклённым дверям, сквозь которые на горизонте виднеется меркнущий закат.       Его тесть смещает свой фокус с убранных в плотные конверты бумаг на второго их подписанта. Он уже протягивает руку, когда выходит из-за стола с тихим скрежетом дубовых ножек по полу, и посылает Тэхёну зубоскалую улыбку. Рукопожатие закрепляет достигнутые договорённости, о которых Теодор только и говорил при каждой их встрече с переезда в Штаты.       «Вот увидишь, мы сколотим целое состояние. Пока богачи продолжат играться с вашим шёлком, мы поимеем деньжата и с бедняков».       Чонгук хмурит брови и опускает глаза, спрятав руки в карманах. Там они под прикрытием пиджака невольно сжимаются в кулаки.       Он вздрагивает, когда кто-то хлопает его по спине. На лице подошедшего к нему мужчины, одного из их юристов, сияет та же улыбка, что и у всех остальных. Теодор что-то говорит Тэхёну, всё ещё удерживая его ладонь в своей. Чонгуку не виден его взгляд, но господин Ким держится с присущей ему непоколебимостью и коротко кивает, когда Теодор наконец разрывает их рукопожатие и оборачивается к своим людям.       Джеймс, за это время убравший в папку оригиналы документов, подходит к Тэхёну и говорит ему о чём-то, должно быть, прощаясь. Его взгляд поверх плеча мужчины поднимается к Теодору, затем — к стоящему чуть поодаль от своей стороны Чонгуку. Мужчина поджимает губы и перехватывает документы, прежде чем убрать их в портфель. Второй из оригиналов он передаёт Чону, обогнув протяжённый стол, чтобы оказаться ближе. Бумаги на мгновение неподъёмным весом ощущаются в руках. Чонгук проводит взглядом по титульному листу, но это всё, что он успевает сделать: подошедший к нему со спины Теодор забирает документы и похлопывает его по плечу, прежде чем обратиться к хозяину дома.       — У Вас есть что-нибудь выпить? — звучно интересуется он теперь, когда формальная часть подошла к окончательному завершению.       Упоминание выпивки будоражит собравшихся и влечёт их загоревшиеся взгляды к Тэхёну.       — Что предпочитаете?       — Коньяк, — с уверенностью отвечает Теодор, хмыкнув. — Все эти шампанские и вина — не по мне.       Его партнёры одобрительно мычат. Взгляды провожают господина Кима, что опускает голову в учтивом поклоне и, обернувшись к Джеймсу, безмолвным кивком приглашает его последовать за ним к двери.       Прощание с новым лицом не занимает много времени. Вскоре Тэхён скрывается в глубине дома, и Чонгук улучает мгновение, чтобы пройти вдоль стола к возвышающемуся до самого потолка окну. Прежде он не был в этом зале, не добрёл до этого крыла в тот единственный раз, когда имел возможность и удовольствие лицезреть покои по соседству от своих. Его мысли покидают анфиладу дома и уносятся за тем, что скрылся в его стенах, дабы исполнить волю своих гостей и отныне деловых партнёров.       Они с Тэхёном не смогли обмолвиться и словом. По прибытию Теодор сразу же вовлёк господина Кима в разговор, в манере, которую Чонгук знал в нём как неотрывную часть личности, что мужчина примерял в делах. Он не посмел вмешаться. Однако несказанные слова собираются на кончике языка, который снова проходится на уже переставшей кровоточить ранке на губе, пока взгляд Чонгука устремляется далеко за пределы особняка.       В голове плодится так много мыслей, что зацепиться за одну из них не кажется осуществимым. Препятствуют этому как голоса за спиной, так и послышавшиеся вскоре шаги, знаменующие возвращение Тэхёна.       В руках мужчины сверкает не вскрытая бутылка насыщенного коньяка. Стаканы он вызволяет из выставленного подле стола комода, в то время как собравшиеся подтягиваются к нему в копошащемся нетерпении. Кто-то отмечает напечатанный на горлышке год с неприкрытым восхищением. Теодор же оглядывает своих разгорячившихся приятелей с сытостью, словно взглядом закрепляет в них понимание — благодаря ему они связали себя с человеком столь высокого ранга, что может позволить себе подобные угощения.       Чонгуку от этого взгляда становится тошно. Подавить муть он рвётся глотком коньяка, который разливает по стаканам Тэхён. Другим он наливает поверх выставленного подноса, но два стакана подхватывает сам. Один — себе, другой протягивает стоящему с противоположной стороны от Теодора Чонгуку.       Их пальцы соприкасаются, когда Чон принимает коньяк. Не будь рядом других, хрусталь бы неизбежно встретился с полом. Но Чонгук, слыша и чувствуя близость посторонних, взгляд своего тестя, сильнее стискивает стакан и, уведя глаза к его дну, делает первый глоток.       Терпкость напитка на мгновение приглушает внутренний тремор. Это губительное облегчение. Чонгук запрещает себе за него цепляться и резким глотком пускает алкоголь по горлу, в то время как другие смакуют дорогую выпивку с довольствием в поблёскивающих глазах.       — Не боитесь закона, господин Ким? — шуточно говорит один из ближайших друзей Теодора, Ганс, покачивая в ладони душистый коньяк. Алкоголь, должно быть, развязал язык, и так не показавший кротость за эту встречу.       Взгляд Чонгука отрывается от окрашенного в золотистый коньячный дна стакана и поднимается к Тэхёну. Тот на провокацию, пускай и ироничную, не ведётся, лишь смотрит ухмыляющемуся мужчине в глаза.       — Я его соблюдаю.       — Неужели запаслись алкоголем до принятия закона? Да ещё и таким качественным. В это непросто поверить, — не унимается Ганс, привязчиво сощурившись.       Чонгук переводит взгляд на Теодора, но тесть не уделяет внимания всполошенности его глаз. Его эти вопросы явно забавляют, и он, как и остальные, с интересом наблюдает за реакцией господина Кима. Однако является она лишь во вздёрнутой брови и невозмутимой улыбке.       — Продать Вам ничего не смогу, прошу понять. Но можете угощаться столько, сколько пожелаете. Мы омываем благое дело.       Ганс теряется, понимая, что его избыточную заинтересованность и желание подловить обернули так, словно он навязывался выпросить больше выпивки. На его смоченных коньяком губах полошатся бормотания, одно бессвязнее другого, пока остальные укрывают усмешки в своих стаканах и многозначно переглядываются между собой.       Развеивает дымку растерянности своего партнёра Теодор. Выпивка поднимается им над головой в тосте, что улыбкой раскрывается на губах.       — Тэхён совершенно прав, — перехватывает он с гордостью. — Мы сегодня приняли судьбоносное решение, которое оденет всю страну. Выпьем же за это!       От звона стукающихся бокалов искрит в ушах. Чонгук делает ещё один короткий глоток и украдкой смотрит на господина Кима, что также отпивает коньяк, прежде чем отставить свой стакан на поднос. Их глаза пересекаются поверх каёмки. Чонгук ощущает, как сжимается его горло, и спешит согнать по нему терпкий глоток, чтобы отвести узорчатый хрусталь от лица. Другие участники встречи вовлекаются в попеременные разговоры, петляющие вокруг дороговизны алкоголя и восхищения вечером, но все их слова будто бы проносятся мимо. На мгновение Чонгук размыкает губы, чтобы протянуть первую ветвь и заговорить с мужчиной, и то же делает Тэхён. Они оба замолкают, и к лицу приливает вызванное лишь отчасти коньяком тепло. Однако Чонгуку не предоставляется иного шанса попробовать снова — отвлекает в который раз окликнувший хозяина поместья голос.       — Господин Ким.       Тэхён оборачивается на зовущий его маслящийся тон. За плечом его встречает заискивающая улыбка.       — Проведёте нам экскурсию? Мы наслышаны о реликвиях, которые Вы храните в этих углах.       Мужчина, давний знакомый и закоренелый бизнес-партнёр Теодора, разводит руками, указывая на убранство дома, в котором их приняли. Коньяк плещется в его стакане и едва не проливается через край. Стоящий сзади финансист взволнованно делает шаг назад и кривит губы, чего не замечает абсолютно завлечённый перспективой экскурсии партнёр. На его лице, как и на лице других подслушивавших, показываются улыбки, когда Тэхён отвечает согласием.       Чонгук цепляет с собой стакан, как и мгновение другие, но удерживает его у груди, пока коньяк в чужих стремительно иссыхает. Толпа гостей наполняется заинтригованным гулом, когда следует за ведущим их господином Кимом вдоль коридора. Под высокими потолками с наступлением потёмок зажглись лампочки и сверкающие то тут, то там люстры, что привлекают взгляды задранных голов. Теодор идёт впереди всех, бок о бок с хозяином дома. Чонгук, как неоднократно бывавший в гостях и имевший честь заполучить персональный обход, ступает поодаль, сквозь переговаривания остальных гостей вслушиваясь в отдалённый голос Тэхёна. Мужчина тактично отвечает на все расспросы, даже вычурные и неуместные, и уклоняется от тех, что не хочет удостаивать реакцией. Гостящие слишком увлечены рассматриванием дома и выпивкой, чтобы уличить его в этом. На лицо Чонгука же, вопреки сопротивлению, пробирается улыбка.       Следующий коридор он узнаёт, как только заворачивает в него. Знакомые статуи мелькают поверх голов толпящихся гостей, подведённых к рабочему кабинету. Опознав его, все они взрываются ещё более бурными расспросами.       — Правду говорят, что у Вас имеется письмо от Рузвельта?       Опустив голову в кивке, Тэхён жестом приглашает пройти вглубь кабинета, к письменному столу. Ангажированные взгляды марают каждую видимую поверхность и деталь, пока не переключаются на рамку, вывешенную за кожаным креслом, у которого остановился мужчина. Она тут же становится объектом всеобщего притяжения, и даже Теодор невольно подаётся ближе, упуская обычно присущее ему показательное равнодушие к чему-либо, что представляет не он сам.       — Благодарственное... — восторженно бормочет кто-то в первом из столпившихся у стола рядов, пока все они вчитываются в выведенные за стеклом строчки.       Попросивший об экскурсии мужчина потирает подбородок, склонившись к застеклённой рамке. Второй одобрительно цокает и качает головой. Его взгляд на отвернувшегося господина Кима разит куда большим почтением, нежели при проверке и подписании документов.       Завлечённые письмом, остальные гости не обращают никакого внимания ни друг на друга, ни на Чонгука, оставшегося позади. Тот останавливается по противоположную сторону письменного стола, всё так же держа в руке коньяк. Подушечки пальцев свободной руки его касаются знакомой протёртой временем и любовью книжки, одной из тех, что передал он Тэхёну для восполнения знания языка. На лице вновь невольно показывается ощутимая в уголках губ улыбка. Чонгук проводит по вдавленным в кожу линиям, складывающимся в название книги. Когда его взгляд отрывается от корешка, то ловит устремлённые к нему глаза Тэхёна. В который раз за изнуряющий, но увенчавшийся безоговорочным успехом вечер.       Желание заговорить снова охватывает голосовые связки. Чонгук в присутствии Теодора всегда был сдержан, стоял на шаг позади, позволяя вести человеку, что затеял это дело. Пускай средства принадлежали ему, и подпись закрепляла приверженность договорённостям семьи Чон, передавать бразды Теодору казалось правильным и уместным. Идея, сама сущность была порождена им. Чонгук в столь тонком вопросе, как заключение соглашения с человеком, чьё мнение в короткий срок стало для него важным, не поставил бы под сомнение авторитет того, кто это соглашение предложил.       Однако подать голос, сказать хоть что-то — не как тогда, в дверях, с дыханием поперёк горла — ему хочется до дрожи держащих прохладный хрусталь пальцев.       Плеча касается хваткая ладонь, едва этот хрусталь не опрокидывая. Чонгук встречает глаза Теодора, что приобнимает его и пару раз похлопывает по плечу. В этом жесте чувствуется одобрение. Оно же плещется в цепко засевших под густыми бровями глазах.       — Спасибо, Тэхён, — подаёт голос Теодор, когда переводит их на мужчину. Вторая его рука опускает осушенный стакан на край письменного стола, прежде чем он протягивает её Тэхёну. — Вы сегодня сделали благое дело не только для Америки, но и для мира.       Взоры других присутствующих нехотя смещаются с благодарственного письма и обращаются к ним. Кто-то поднимает свою выпивку в согласии, пока Теодор накрывает рукой их ладони, сцепленные в рукопожатии, и крепко стискивает. Чонгук подавляет желание повести плечом, прежде сжатым в хватке, но и его тесть подталкивает протянуть руку. Их с Тэхёном глаза встречаются снова. Он прилагает все усилия, чтобы его веки не дрогнули, когда тёплая опора ладони оплетает его.       Перед глазами всплывает чёрно-белая клетка коридора и потёмки прохода к собственной спальне. В спину будто бы вновь упирается дверной косяк, а не ладонь скалящегося тестя. Чонгук сглатывает, когда на миг подушечки пальцев проходятся по внутренней стороне его запястья, под застёжкой часов. Ресницы вздрагивают и опускаются от неожиданности, прежде чем касание исчезает так же жгуче, как и легло на чувствительную до мурашек кожу.       Когда он поднимает их, то Тэхён уже оказывается в ловушке своих насыщающихся экскурсией гостей. Выдох коньячной дымкой оседает на губах, исказившихся в ответной полуулыбке от вздёрнутого края рта довольного Теодора. Искренняя, разведённая смущением улыбка Чонгука же прячется в его взгляде. Будь в стакане лёд, он непременно растаял бы от оставленного в сокрытии ладони жжения, что сверкает и в отведённых в пол глазах.

***

      — Почему я так волнуюсь?       Чонгук хотел бы знать ответ на этот вопрос. Всё, что он может, это коротко задрать уголки губ в отражении зеркала, перед которым Амелия застёгивает одну из золотых серёжек.       Девушка вздыхает, не найдя в нём разгадку на свои вопрошания.       — Наверное, дело в том, что мы теперь не просто соседи, — вслух рассуждает она, подхватив со столика перед собой вторую серёжку. — Тэхён ведь не поменяет к нам своего отношения? Не хотелось бы обременять нашу дружбу излишней деловитостью... О столь отзывчивом и приятном соседе я и мечтать не могла, когда мы перебрались сюда.       — Он пригласил нас на званый ужин, — отмечает Чонгук, найдя взглядом вскрытое приглашение, отложенное Амелией на столик в угоду серьгам.       Та делает глубокий вдох и на мгновение задерживает его перед тем, как выпустить из окутанной шалью груди.       — Ты прав. Не стоит вести себя так, словно что-то изменилось. Ничего ведь не изменилось?       Чонгук, встретив её взгляд уже напрямую, без зеркала, безмолвно качает головой. Подкрашенные губы Амелии украшает вымученная улыбка.       — Я готова, — объявляет она, стоит поправить причёску. Чонгук подставляет ей свой локоть, когда девушка подходит к нему, одёрнув на плечах шаль. Словно и в первый раз, когда они откликнулись на предложение посетить званый ужин своего гостеприимного соседа.       Уже больше, чем соседа.       Ничего ведь не изменилось, да?       Чонгук не знает, что ударило бы по нему больше — опровержение этих слов или же согласие.       На выходе из дома слуха сразу же касается отдалённо играющая музыка. В этот вечер людей на соседнем участке необыкновенно много. Мимо то и дело проезжают всё новые автомобили с пребывающими гостями, кем на взгляд с порога наполнен весь первый этаж. Кто-то кажется знакомым, большинство же сливается в единую улыбчивую массу. Амелия ближе подаётся к нему, обхватив под локоть, пока они не проходят вглубь, туда, где ожидают закуски и меньший гам, позволяя выдохнуть и свыкнуться с характерной этим стенам в такие вечера атмосферой.       Зачинщика веселья не заметно ни на одном из этажей. Чонгук невольно ищет его взглядом в каждой комнате, в которую они заходят, чтобы поприветствовать знакомых или обрести новые знакомства. Амелия с каждым мгновением раскрепощается всё больше и заводит разговор со всеми, кто оказывается к ним по близости или обращается с уточнением, кто они и кем приходятся господину Киму. Стоит обмолвиться о соседстве и деловой связи, как на них начинают смотреть совсем по-другому. Чонгуку это внимание чуждо, однако Амелия загорается ярче с каждым новым знакомством и в какой-то миг вовсе покидает его, утонув в сверкающей драгоценностями и шляпками толпе многочисленных гостей. Чонгук и не пробует её подле себя удержать.       В кулуарах вечера, будь то спустя полчаса или позже с момента прибытия, слышится грудной смех Фреда. Кажется, что у лестницы витают духи наверняка крутящейся где-то поблизости Ребекки. Чонгук не отправляется на их поиски. Ноги ведут его на балкон, где в первый званый вечер они с Амелией обрели на новой земле первый значимый якорь. Ему хочется на пару минут глотнуть свежего воздуха и прочистить гудящую от вечера голову, прежде чем окунуться в эти формальности вновь.       Возможно, столкнуться и с господином Кимом.       Он замирает на пороге, сжав дверную ручку, когда замечает, что подышать воздухом решился не он один. Однако подобная мысль здесь едва ли уместна: Тэхён волен делать всё, что пожелает, в своём же доме. Даже когда тот полон людей, что не прочь были бы разделить с ним компанию, знай они, где его найти.       Мужчина оборачивается на луч света, что пробирается на балкон, прежде чем Чонгук закрывает за собой дверь и та утопает в сомкнувшихся шторах. Его замкнувшийся было взгляд делается спокойнее, когда их глаза встречаются. Тэхён склонился у самых перил, накрыв те ладонями. Свои Чонгук прячет в карманах брюк, не смея пока ещё сделать шаг в потревоженное им уединение.       — Укрываетесь от гостей?       Голос отдаёт хрипотцой среди доносящейся из-за спины мелодии. Чонгук не пробует прочистить стянутое бабочкой горло.       — Хотите правду? — на губах Тэхёна мелькает тень виноватой улыбки. Её невозможно не отзеркалить, поскольку: — Да.       У Чонгука она выходит забавляющаяся, но понимающая. Он представить не может, каково это — из недели в неделю устраивать грандиозные приёмы и обхаживать столь многоликую, шумную, совершенно разную толпу желанных гостей.       Ладони остаются в карманах, когда он останавливается у каменных перил. Руки господина Кима опущены на них, обретя утраченную в сгорбленной спине опору. Чонгук смотрит вниз, на разбрёдшихся по саду гостей, что не обращают внимание на возвышающееся за их спинами поместье, увлечённые выпивкой, разговорами и диковинными цветами. Под самым балконом, что укрыл в своей тени, мелькает журчащий фонтан. Он роняет к нему свой взор и сквозь рябь струящихся капель вглядывается в отражение восходящей по небосклону луны. Вечер опустошил небо от самых далёких облаков, и сверкает она в синеве, не прикрытая ни кронами деревьев, ни тучами. На побережье ночь по-особенному дивная.       — Ей, должно быть, так одиноко.       Чонгук, выбиравший было слова, чтобы заговорить, поворачивает голову к мужчине, чей взор вслед за его поднялся к сияющей в небе луне. Руки в карманах сжимаются в слабые кулаки. Он пожимает плечами.       — У неё есть звёзды. Солнце одно стоит в небе.       — Да, но солнце может лицезреть всех нас. Лицезреть жизнь, цветущую в его лучах, — качает головой Тэхён. — Луна же не видит никого. Никто не льнёт к её свету.       Водяную гладь фонтана надрывает упавший с дуновением ветерка лист, искажая лунное отражение. Чонгук провожает его взглядом и невольно задумывается о том, что плохо спал этой ночью. В который раз обнаружил себя у окна, смотрящим вдаль, на материк, затем — на участок по соседству. Всё вокруг было окутано привычной ночи тьмой, без единого огонька, горящего в прикрытых ветвями деревьев окнах. И лицезрела это лишь луна.       Луна видит искренность. Она видит то, что не показывают при свете дня. Самые тайные, чистые и оттого порою грязные личины. Страхи, которые не озвучишь с клинком у горла. Чонгук поддевает бабочку и оттягивает её, чтобы запустить прохладу вечера под воротник рубашки. Отчего-то больше не хочется выхаживать в ней перед другими гостями, не хочется возвращаться назад. Покидать балкон и укрывшегося на нём хозяина, чью компанию он искал и которой в то же время страшился.       — Вы прочитали мою записку?       Голос Тэхёна вырывает из дум, что последние дни терзали сознание. Чонгук встряхивает головой и едва хмурится, когда обращается к смотрящему на него мужчине.       — Прошу прощения?       Тэхён всматривается в его глаза, полные искреннего недоумения, и выдыхает. Его взгляд наполняется чем-то, отдалённо похожим на робость.       — Я оставил в Вашем почтовом ящике письмо, в вечер, когда мы подписали бумаги, — поясняет он, всё так же смотря на Чонгука. Видя растерянность и затем осознание и удивление, что охватывает лицо того.       — Боюсь, что не проверял его последние несколько дней...       Чонгук опускает голову, устремив смутившийся взор на носки проглядывающих из-под брючных штанин туфель. Амелия не имеет привычки вовлекаться в поступающие на их адрес бумаги, предпочитает оставлять это дело ему. В сию минуту Чонгук за это благодарен. Он не знает сущности письма, но не знает и то, как восприняла бы Амелия их с господином Кимом корреспонденцию.       Ничего ведь не изменилось. Совсем ничего.       Он предвещал этот разговор, думал о том, как они окажутся наедине, всё это время. Прокручивал в голове, представлял. Вдруг Тэхён больше не захочет смотреть ему в глаза теперь, когда заглянул в них так близко. И всё напрасно: письмо ждало его в ящике, что бы ни укрывалось в написанном там.       Когда Чонгук поднимает глаза и смотрит на мужчину исподлобья, то замечает в том облегчение. Словно Тэхён думал, будто Чонгук оставил без ответа его письмо. Нетерпение покинуть вечер становится сильнее от понимания, что ждёт, ждало его так близко. Однако также Чонгук не хочет покидать место, на расстоянии вытянутой руки от причины внутренней смуты, от которой даже вблизи не может обрести утоление.       — Я прочитаю его по возвращении, — обещанием закрепляется на губах.       Тэхён кивает. Линия его плеч, замечает Чон краем глаза, становится ровнее. Его собственные плечи выравниваются в тон, и Чонгук делает глубокий вдох и промаргивается, на мгновение спрятав лицо в сумраке взобравшейся выше по небосклону луны.       Когда он оборачивается, то замечает, что на лице мужчины мелькнула осторожная улыбка. Молчание пробирается между каменными перилами и оседает на кончиках пальцев, что сильнее вжимаются в его холод. Чонгук кусает внутреннюю сторону щеки, ощущая, как этот холод перерастает в лёгкую дрожь. Даже синева лунного света не отнимает от тёплой меди устремлённых к нему глаз. Мгновение они обегают лицо Чонгука, словно ищут там что-то, что Чон не может найти в себе сам. Боится присматриваться и распознать то, что не признал. В этом взгляде хочется раствориться. Значение этому напрочь отказывается приживаться во взбудораженной голове.       Чонгук моргает и отводит глаза, стоит Тэхёну оттолкнуться от перил и оставить поверх них одну из ладоней. Боковым зрением он видит, что на него смотрят, но отчего-то не может поднять головы. Всё его тело застывает, прямо как тогда. Плечи напрягаются и подтягиваются выше, бессознательно выставляя преграду. Только не снаружи, а изнутри.       Мгновение, второе проходит в затаившемся выжидании чего-то. Слов, шага, действий. Вплоть до мига, когда Тэхён окончательно выпускает перенявшие тепло ладоней перила и посылает ему последний безмолвный взгляд, распахнув было губы, прежде чем отвести глаза и устремиться к своим гостям.       Чонгук не дышит, пока двери за господином Кимом не закрываются с вернувшим балкону тишину щелчком.       Остаток вечера проходит как в тумане. Они с Амелией находят друг друга наверху главной лестницы, что переполнена всё прибывающими гостями. Мельком в толпе показывается и Ребекка, вовлёкшая их в быстрые объятия перед тем, как порхнуть дальше. Амелия сама просит о скором возвращении домой, приятно вымотавшись за насыщенный вечер. Чонгук помогает ей спуститься по парадной лестнице на ноющих от каблуков ногах и накидывает на плечи озябшей девушки свой пиджак, когда та невольно поджимает их при дуновении ветра.       — Тэхён был так радушен! Не стоило волноваться, что теперь что-то изменится, — воодушевлённо делится Амелия, когда они покидают поток людей. Её взгляд украдкой поднимается к молча идущему рядом супругу. — Ты виделся с ним?       Чонгук кивает, коротко встретив её глаза. В них загорается утолённая улыбка окончательного убеждения, что Амелия накрутила себя напрасно.       Она устремляется вверх по лестнице, стоит им переступить порог собственного дома. Чонгук провожает взглядом укрытую его пиджаком спину и оборачивается, чтобы вернуться на воздух. Почтовый ящик на краю участка укрыт тенью деревьев, но это всё, что он может видеть, пока нетерпеливо не поддевает холодную ручку.       Записка оказывается в склеенном знакомой печатью конверте под несколькими другими бумагами, накопившимися за минувшие дни. Чонгук выдёргивает её и подрагивающими пальцами поддевает конверт, чтобы вызволить сложенную пополам бумагу.       «Могу ли я позволить себе мысль, что мы с Вами отныне стали чуточку ближе? Почему-то она приносит мне тепло.       Я хотел сказать, чтобы Вы не боялись показывать себя. Теодор, безусловно, человек стойкого характера и влияния. Но Вы ничуть его не ниже. Я бы даже осмелился сказать, что во многом он обязан Вам.       Во всяком случае, это лишь моё мнение со стороны. Не хочу беспокоить Вас этими мыслями и сеять раздор в вашей семье. Я её глубоко уважаю. Теодора, Амелию и, в особенности, Вас.       Рад был принять Вас у себя сегодня. Наведывайтесь чаще.       Ваш отныне партнёр, Т.»       Часть слов выведена на корейском, куда больше, чем в прошлых письмах. Осознание этого вызывает гордость, что моментально теряется в других пробуждённых написанным чувствах.       Это «партнёр» приносит волнительное смятение в сердце Чонгука, застывшего с письмом в руках. Его Тэхён написал по-английски, и потому значение его остаётся загадкой. Его не списать на незнание языка. Какой смысл вложил он в это слово? И это «в особенности, Вас»...       В спальне Амелии на втором этаже загорается свет, проливаясь и во двор. Чонгук смыкает листок и укрывает его обратно в конверт, который прячет в нагрудном кармане. Луна провожает спешащие в укрытие дома шаги и разбивается о закрытую дверь, к которой прижимается укрытая рубашкой спина, чтобы обрести равновесие, отныне им утраченное.       Как мысленное, так и сердечное.